Полная версия

Главная arrow Философия arrow К абсурдной свободе через революционную шизофрению (машинное бессознательное как предпосылка для "реинкарнации" экзистенциализма)

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

СТРУКТУРА ОНТОЛОГИЧЕСКОЙ ГАЛЛЮЦИНАЦИИ ИЛИ КРИЧАЩАЯ ПУСТОТА РЕЧИ

Критическая точка, в которой происходит переход от фиктивного субъекта-наблюдателя к анонимному субъекту, - это столкновение с фактором, искажающим наблюдение, - момент, когда прекращается «воображаемая рационализация» машины/комплекса, и субъект открывает самого себя как единственное основание противостоящей ему реальности. Для этого он отказывается рассматривать собственную судьбу как незаслуженную кару и берет за нее ответственность, что приводит к неразрешимому противоречию с «системой», с утверждением случайности и исключительности, на которую «система» никак не может воздействовать, вписать в собственное функционирование. Так субъект получает доступ к фундаментальному измерению «системы», к абсурдности/безумию, становится машиной/комплексом целиком. Вследствие этой операции «система» лишается точки опоры, парализуется, поскольку субъект тем самым отказывается ей придавать воображаемое основание и сам заполняет собой пробел, дыру в «системе» - идентифицирует себя со случайным, избыточным элементом - своей судьбой. Не проясненным остается вопрос, каким образом функционирует «система», если она держится за счет воображаемого, и какова метаморфоза, которую «система» претерпевает в результате этического переворота, совершенного субъектом.

Наша задача - уйти от альтернативы, к которой скатывается любая мысль стоит ей только ввести субъекта-наблюдателя: либо субъект занимается «духовным ростом», изменяет себя, но тем самым отказывается от социальной активности, изменения внешнего мира, либо он изменяет внешний мир, что приводит его к неразрешимым внутренним конфликтам и забвению этического измерения. Необходимо показать, что речь идет об одном и том же процессе: освобождение может быть только тотальным и не подразделяется на «изменение себя» и «изменение мира», что между ними существует жесткая взаимосвязь - невозможно совершить этический поворот, оставив «систему» в неприкосновенности, потому что именно благодаря тебе она и существует, а точнее благодаря твоему выбору «оставаться самим собой». Субъект не то что бы может воздействовать на «систему», но любой субъект - это как раз место потенциального краха «системы». Можно даже сказать, что «субъект» - всего лишь имя этого места. Порой достаточно всего одной брошенной фразы или жеста, следующих логике этического поворота, - и «система» затрещит и расползется по швам.

Как уже стало ясно из предыдущей главы, от субъекта требуется не бежать от противоречий, а самому стать противоречием. Среди правил, функций и обязанностей, возлагаемых на меня как на агента «системы», есть пробел, который предстоит заполнить самим собой. Не отбрасывать правила, а проникнуть туда, где эти правила не действуют, - и вместо того, чтобы объявить их нежизнеспособными, стать самолично «дополнительным правилом», «недостающим звеном». Я знаю, что все мои обязательства - по сути бессмыслица, нонсенс, но задача в том и состоит, чтобы осознать эту бессмысленность как основание машины/комплекса и взять за нее ответственность, - в противном случае я обречен на бесконечные апории, свойственные моралистической стратегии «борьбы с несправедливой Системой» (а это неизбежно, поскольку эта Система самим фактом своего существования услужливо предоставляет мне экзистенциальное алиби).

О чем, собственно, речь? Что это за пробел, какова его природа? Когда мы пишем, что «любые правила недостаточны», то это вовсе не означает, что я обнаруживаю в «системе» какой-то определенный недостаток, и тем самым получаю право объявить о ее нежизнеспособности, или использую этот недостаток ее функционирования, чтобы покончить с ней. Но речь о том, что в рамках «системы» существует исключительность, случайность, и она может, с одной стороны, восприниматься как предпосылка для воображаемой реконструкции «системы», - поскольку «не хватает какого-то элемента, чтобы сложилась полная картина», - а с другой, она может быть сохранена в качестве неоправданной случайности и стать моей судьбой, которую я откажусь вписывать в трансцендентный порядок.

Таким образом, суть операции вовсе не в том, чтобы произвести подробную, тщательную экспертизу «системы» с целью найти в ней пробел, то, что системой не охватывается, а уже потом занять это пустое место, заполнить его собой в акте самопожертвования. Во- первых, речь менее всего вдет о каком-либо «самопожертвовании», потому что «заполнить собой пробел» - это значит ввести в «систему» такой элемент, который она не сможет включить в собственное функционирование, подчинить своим законам, - и тем самым утверждается неразрешимое противоречие, принципиальное несовпадение машины/комплекса и субъекта. А во-вторых, в том-то и фокус, что проведение подобной экспертизы в принципе невозможно, - и эта невозможность является прямым следствием существования «пробела». То есть фактически «систему» как таковую нельзя полностью реконструировать - она никогда не предстает как объект восприятия, описания, интерпретации или познания. Я, конечно, могу себя уверить, что «в общих чертах» представляю, в какой среде существую, что для полноты картины мне не хватает «совсем чуть-чуть», «маленькой детали», и со временем этот пробел обязательно заполнится. Но проблема в том, что этой «маленькой детали» не хватает всегда, внутри «системы» зияет разрыв, пустота, и тем не менее это нисколько не мешает мне принимать решения, как если бы я обладал всей полнотой знания о «системе». Это вовсе не плохо проверенная гипотеза, проявление человеческой самонадеянности, которое неизбежно разбивается о суровую реальность: напротив, именно от этой веры в целостность среды и то или иное ее устройство зависит как будет выглядеть сама эта среда. Естественно, она совсем не обязательно будет выглядеть так, как я ее себе представляю - совсем наоборот: но мое представление - важнейший инструмент ее формирования, ибо «система» в каком-то смысле питается нашим воображаемым о ней, чтобы существовать. Следует уточнить, что такое положение вещей нисколько не означает противопоставления воображаемого и реального, - мол, я представляю «систему» так-то и так-то, а на самом деле она совсем другая. У нее именно что нет этого «на самом деле», нет «сущности», потому что «реальное» здесь всегда стоит под вопросом: это вечно недостаточная и бесконечно трансформируемая субстанция, которая не может иметь какую-либо определенную структуру, но которая всегда будет иной, чем мы ее себе представляем, ибо как раз в силу ее бесконечной трансформируемости она ускользает от любой структуры или образа, которые мы можем на нее навесить.

Поэтому надо понимать, что когда мы говорим о «системе», то это просто удобная модель, умозрительная конструкция - не больше: при совершении действий удобно считать, как будто среда, в которой я действую, существует как некая целостная реальность, управляемая объективными законами. Однако я не смогу найти в ней пробел, поскольку пробел - это и есть то, что препятствует моему поиску. То есть пробел не принадлежит самой объективной системе, а связан с операциями мышления, деятельностью субъекта, которые терпят крах при попытке объективации противостоящей ему реальности. Дело не в постоянном непонимании или незнании вследствие какого-то дефекта познавательных способностей, но в том, что субъект все время имеет дело с недостаточным, ущербным объектом, лишенным целостности, который приходится как бы постоянно достраивать, до- воображать. Я все время вынужден реконструировать объект, в котором обнаружилась проблема. Я бросаюсь решать проблему, пытаюсь разрешить противоречие и упускаю из вида сам этап реконструкции. Это ловушка - ибо сигнал о проблеме является приманкой. В конечном счете, закон/система формируется, собирается за счет усилий, направленных на исправление ошибки в данной системе. Это ко всему прочему указывает на то, что не стоит представлять себе «воображаемую рационализацию» машины/комплекса как умозрительное размышление, где человек предается своим грезам, надеждам и чаяниям: напротив, это предполагаемое знание тех условий, в которых приходится действовать, и оно имеет сугубо утилитарное, практическое значение, связано с жесткой «реалистической» установкой.

Выше все время употреблялся термин «объективная система». Теперь эпитет «объективная» следует убрать, так как «система» именно что не предстает в качестве объекта, а только в качестве результата его неполной, ограниченной реконструкции (и кстати, именно по этой причине мы упорно берем слово «система» в кавычки). Это логический парадокс - отсутствие объекта: до нас доходит сигнал о проблеме, в то время как отсутствует реальность, в которой эта проблема существует, - эта реальность возникает только в процессе решения. Каждый раз, снова и снова мы попадаем в эту ловушку. Дело не в том, что противоречие коренится в самой системе и оно объективно, а в том, что системы до этого момента обнаружения противоречия попросту не существует. Нет никакой «объективности». Искать «объективное противоречие» - значит тем самым его конституировать. Пробел делает невозможным синтез всей информации о системе, и эта невозможность нигде не дана - пробел нельзя увидеть или зафиксировать. Подобное различие - между объективным противоречием и принципиальным отсутствием объекта - можно иногда наблюдать при попытках интерпретации концепций Гегеля и Фрейда. Так называемые «панлогизм» Гегеля и «биологический детерминизм» Фрейда дают повод заявить, что они понимали противоречие как некий специфический процесс, протекающий в «объективной системе»: в разумном миропорядке, установленном мировым духом, который отчуждает себя в неодухотворенной природе, или в психике человека, раздираемой между физиологическими потребностями и социальными нормами. Однако можно пойти другим путем и интерпретировать диалектику и психический конфликт как обнаружение работы субъективности в том, что раньше казалось объективной данностью. Диалектика опосредует любые объективные противоречия через абсолютное мышление субъекта, а симптоматика бессознательного желания, которая не позволяет субъекту полноценно интегрироваться в социум, является не внешним препятствием, а частью самого субъекта, в которой он должен опознать самого себя, чтобы научиться ее контролировать. Иными словами, «мировой дух» и «психика» не являются объектами, которые содержат в себе противоречие как некое свойство, но в том-то и заключается задача, чтобы преодолеть представление о «психике» и «мировом духе» как об объектах, поскольку это представление и порождает противоречие, - и только тогда становится возможным достичь абсолютного мышления и вырваться из невротической ловушки. То есть «панлогизм» и «биологический детерминизм» относятся к Гегелю и Фрейду ровно в той степени, в какой они обозначают то положение вещей, которое с их точки зрения должно быть преодолено в более высокой форме сознания.

Итак, я не могу найти пробел в некоем целом, ибо пробел как раз означает невозможность конституирования целого. Значит, чтобы выйти из порочного круга, необходимо совершить что-то вроде «аналитической редукции»: квалифицировать объект как ущербный, недостаточный, не обладающий онтологической полнотой, и сосредоточить внимание на сообщении, из которого выводится бытие объекта. Уже ясно, что сигнал о проблеме не является симптомом какого-то объективного противоречия, ибо «объективности» еще нет. Но ко мне предъявляются определенные требования со стороны «системы», ма- шины/комплекса, которая затем будет реконструироваться задним числом. Как это понять? По всей видимости, необходимо обратить внимание на сам сигнал, который доносит до нас эти требования. И ничего не остается, как предположить, что передаваемый сигнал, импульс не выражает никаких требований со стороны «системы» - ибо «системы» еще не существует, - а является избыточным по отношению к ней. Высказывание, требование, просьба, приказ не зависят от «системы», исходят вовсе не от нее. Иначе говоря, пробел - это сигнал о пробеле. И «система» организуется вокруг этого сигнала. То есть принимая во внимание вскрывшееся обстоятельство - отсутствие объекта, - можно описать «систему» с точки зрения своего рода «информационного детерминизма», где искомый пробел будет означать место говорящего, источника сигнала. «Воображаемая рационализация» означает, что признается существование подобного источника, который придает основание «системе», в то время как, видимо, стоит предположить, что существует только сигнал. В последующих рассуждениях «сообщение» будет использоваться как синоним сигнала, поскольку речь - наиболее совершенная форма сигнализации.

Итак, гипотеза: сообщение, «привязывающее» меня к «системе» (приказ, требование, просьба, мольба и т.д.), исходит не от «системы», а от пробела в «системе». Я целиком завязан на операторе, который, передавая мне сообщение, одновременно определяет мое место, мой статус в рамках некоего сообщества. Фокус в том, что мой статус, моя роль относительно других людей не фиксирована никакой «системой»: она чисто произвольна, формальна, фиктивна. Анонимный, безличный источник, на который ссылаются для придания своему высказыванию легитимности, - это всего лишь обозначение дыры или пустоты, откуда исходит сообщение. Человек, от которого я это сообщение получаю - агент, оператор, передаточное звено, позволяющее пройти сообщению сквозь «систему», машину/комплекс, - тоже ничего не знает об источнике: он просто воспроизводит исходное сообщение, позволяя тем самым «системе» существовать. Источник - это, строго говоря, точка отсутствия какого-либо закона, абсолютный предел «системы», пустое место, на которое «система» не может воздействовать.

Агент передает мне сообщение, сигнал - и я просто встраиваюсь в эту цепочку, и сам начинаю транслировать сообщение дальше. Законы «системы» являются следствием непрерывной трансляции сообщения, но в то же время сообщение не производит эти законы, подобно акту божественной воли, творящей мир через Слово: «система» возникает вследствие самого факта передачи сообщения, а не его содержания. Напротив, «система» создается и функционирует постольку, поскольку нечто обходят молчанием, не артикулируют, а именно - отсутствие источника сообщения. Передаваемые сообщения призваны его компенсировать: это, можно сказать, «онтологические суррогаты», которые скрывают его небытие самим фактом трансляции. Люди общаются, как если бы источник, легитимирующий сообщение, существовал, но здесь и сейчас он отсутствует: примерно как об умершем потрясенные родные говорят так, будто он вышел и скоро вернется, чтобы не думать о его смерти. Это не означает, что люди обманывают друг друга с помощью какой-то «идеологической иллюзии», придающей основание их высказываниям: напротив, требование, предъявляемое в сообщении, вообще не обосновывается, поскольку в таком случае оно потеряет свою гипнотическую силу: его власть держится на неопределенности, на торжественном и многозначительном молчании, - на том, что я должен понимать без слов, но не понимаю, и подчиняюсь, чтобы скрыть от других это непонимание. В этом суть и древних религиозных ритуалов, и современных процедур легитимации власти - например, повторение магической или бюрократической формулы, которая сама по себе не имеет смысла. Но необходимый эффект достигается за счет веры каждого агента в то, что другие агенты верят в существование этого глубокого смысла, и только он один не верит, как паршивая овца в стаде, и он изо всех сил пытается скрыть эту тайну, предпринимая отчаянные усилия, чтобы укрепить свою веру. Так происходит религиозное или идеологическое заражение, когда люди в массовом порядке усваивают эту парадоксальную логику - веру в то, что другие верят. Таким образом, по мере распространения сигнала от одного агента к другому происходит распределение, а точнее, рассеивание ответственности: признание или отрицание вины, обвинение или оправдание, взятие на себя обязательств или отказ от них и проч., - каждый занимает позицию относительно того, кто передает ему сообщение. Это рассеивание является механизмом перманентного воскрешения источника легитимности: если взять на себя обязательство от его имени, то это дает возможность не замечать отсутствие какого-либо основания вообще для принятия решения - а следовательно, избежать неумолимой и абсурдной ответственности.

Это не момент зарождения «системы», после которого создается нормативная база, игры заканчиваются и вступает в действие Закон, - но перманентный способ ее функционирования, где исполнение Закона обеспечивается непрерывной трансляцией. И, что интересно, выйти из этой коммуникативной игры гораздо сложнее, чем восстать против Закона, готового в случае необходимости тебя физически уничтожить. Как бы я ни реагировал на полученное сообщение - я уже в игре. Ни к чему не ведет реакция цинизма и безразличия вместо морализаторства и угрызений совести - я все равно принимаю сообщение и получаю статус в рамках «системы», а следовательно, мое пренебрежение к установленным правилам всего лишь продолжает трансляцию исходного сообщения. Если я предприму действия, призванные изменить положение вещей, это все равно предполагает исходную роль, точку отсчета, то есть признание наличного статуса. И даже если принимаемое сообщение ложно и только фальсифицирует «реальную ситуацию», то мне надо исходить из этой лжи, принять ее в расчет, чтобы ее опровергнуть. Не поможет даже реакция игнорирования - это тип поведения, который должен сообщить окружающим или убедить меня самого в том, что я не придаю значения ложному высказыванию. То есть это вовсе не «свобода» проявляется в высказывании, а напротив, самая примитивная грубая «реакция»: вина и протест, компромисс и сопротивление - все поглощается «системой», идет на ее обслуживание. Моя реакция служит только тому, чтобы определить статус следующего в цепочке, - и она может быть практически любой, чтобы «система» продолжала работать. Пока я полагаю, что полученное сообщение мотивировано, задано какой-либо нормативной «системой», которую можно принять или отвергнуть, то буду постоянно попадать в ловушку - независимо от того, принимаю ли я мораль или утверждаю абсолютный имморализм, творю Добро или Зло.

Чтобы вырваться из ловушки, необходимо прекратить бесконечную трансляцию сообщения, не пытаться решать вопрос о том, кто несет ответственность за совершенную ошибку, - безоговорочно приняв ее на себя. Трансляция прекращается в той точке, которую занимает субъект: никаких обвинений или оправданий не должно передаваться дальше по цепочке другим операторам. Это не будет даже стратегией игнорирования, поскольку сообщение как раз доходит и субъект принимает свой жребий, но только нет ответной реакции- полученное сообщение «умирает» в субъекте, не выходит наружу, чтобы определить статус следующего в цепочке. Орест, подчиняясь судьбе Атридов, совершает преступление и берет на себя ответственность за него, но при этом не ищет утешения в покаянии, то есть - не происходит трансляции вовне, какой-либо легитимации содеянного: судьба Атридов становится его собственным жребием, которое он отказывается с кем-либо делить. Гёц дважды, разными способами реагирует на полученное сообщение - проклиная мир за свою участь незаконнорожденного и обращаясь ко Злу, или пытаясь обрести невиновность, очиститься, творить Добро, - а затем решает принять на себя вину, роль «палача и мясника», чтобы позволить остальным остаться невиновными. Тем самым он выражает солидарность с другими людьми в мире без Бога, взяв на себя груз их преступлений, которые необходимо совершить во имя этой солидарности. Каждый из них, и Орест, и Гёц, получил сообщение - императив мести за убийство отца и за свое незаконное рождение (что, к слову, воспроизводит общую ситуацию отсутствия того, кто мог бы обеспечить интеграцию в «систему», гарантировать преемственность по праву рождения), но при этом замкнул его на себе, отрезал себя от источника сообщения, перестал на что-либо ссылаться, принимая императив и выполняя свою функцию, - отказался от метафизического алиби, которое предоставлялось ему самим фактом его рождения.

Альтернатива примерно такова: «Ты не выбирал кем рождаться, признай себя жертвой - и ты получишь облегчение...» - «Да, я не выбирал свое собственное рождение, но его и не выбирал НИКТО, а следовательно, это единственное, что у меня есть из полностью моего, никому не принадлежащего, - и я не буду воображать того, кто мог бы нести ответственность за мою участь вместо меня: я не жертва, потому что нет того, чьей бы жертвой мог я стать». По большому счету, именно в этом заключается смысл экзистенциальной категории заброшенности (le abandon). А вовсе не в том, что, мол, мое существование случайно, я не просил, чтобы меня создали, а значит имею право игнорировать требования, предъявляемые ко мне по факту рождения, и буду искать другой, «свой собственный» путь. Напротив, в случайности существования содержится возможность достижения реальной независимости, именно потому что у меня отсутствуют какие- либо права, и любые действия совершаются мною только на свой страх и риск. А попытка сбросить с себя груз собственного рождения, заявив право на иную судьбу, на «выбор своего жизненного пути», приводит к тому, что я задним числом восстанавливаю закономерность, поскольку отныне я претендую на место в рамках универсального порядка и фиксирую внутри него «совершенную несправедливость», то есть ту самую ошибку, сбой, деформацию, с которой и начинается «воображаемая рационализация» машины/комплекса. Короче говоря, озвученная выше установка, которая соответствует рецепции экзистенциализма на уровне обыденного сознания, на самом деле полностью противоположна логике принятия собственной заброшенности.

Итак, в результате безусловного выполнения императива мести происходит устранение источника сообщения - источника императива, приказа: это то, о чем говорилось выше, когда субъект выскальзывает из «системы», утверждая случайность своего присутствия - превращает ее в судьбу, в абсолютную ценность. Но только сейчас мы лучше понимаем функцию, которую выполняют Господь Бог и Юпитер. И тот и другой - вовсе не метафора «системы», не «всевышний диктатор», который всем управляет и которого необходимо свергнуть в акте метафизического бунта, но тот самый анонимный источник сообщения, - его слова передают из уст в уста, и вокруг них организуется «система». Он - чистый голос, функция означающего. Его можно услышать при озарении, экстазе, молитве, к Нему можно вопрошать в поисках ответа, чтобы Он послал Знак, но при этом Он не обладает онтологической полнотой: Он является этим Знаком и ничем, кроме него. Именно Он придает единство трансцендентному порядку, хотя и не является его частью или его творцом. Именно Он перестает существовать, когда посланное сообщение больше не повторяется, не передается от одного человека к другому.

Юпитер не может никак воздействовать на Ореста, который отказался от покаяния и добровольно отдал себя на растерзание эриниям. Но почему у Юпитера вдруг оказываются связаны руки? Почему самое значительное, что он может сделать, - это продекламировать пафосный монолог об устройстве мироздания, где непонятно чего больше - то ли самолюбования, то ли эффектной работы на публику? Не потому ли, что он сам - не более чем голос, сообщение, и этим исчерпывается все его существование? Его власть - в готовности человека слышать, воспринимать сообщение, отданный приказ, при этом неважно - собирается ли тот подчиниться ему или восстать, - важно лишь, чтобы человек «принял его всерьез», признал реальность его источника. А в противном случае Юпитер явит нам совсем другой свой лик - предстанет «усталым, сгорбленным», способным только на бессильную злость и угрозы. Отсюда неуместное признание в ненависти, сделанное им Оресту, - по сути, царь богов теряет лицо, на что Орест не преминул обратить внимание:

«Орест. ... Человек ужасает природу, и тебе, Юпитеру, царю богов, он тоже внушает ужас.

Юпитер. Ты не лжешь: когда люди похожи на тебя, я их ненавижу.

Орест. Берегись, ты признался в своей слабости»[1].

Именно так, настоящее разоблачение власти - не страшные злодеяния, творимые ею, а наоборот, ее полное бессилие, которое она тщательно скрывает. Юпитер создает свечение вокруг камня только после того, как Орест спрашивает у него, остаться ему в Аргосе или уйти, то есть, опять же, действует как чистое означающее. Здесь все зависит от интерпретации этих знаков, которая и запускает процесс формирования «системы». И неважно, какой будет эта интерпретация - «система» сформируется в любом случае. В принципе, Орест может покинуть Аргос, а может остаться и совершить убийство - в данном случае, набожность или злодеяние будут для Юпитера вполне приемлемы, но только если Орест попытается придать легитимность своим действиям, найти оправдания, извиняющие обстоятельства, то есть - как-то их интерпретировать. Единственное, что можно противопоставить такому положению вещей, - это отказ от какой-либо интерпретации: мои действия нельзя оправдать НИЧЕМ, я ни на кого не собираюсь перекладывать хотя бы малую долю ответственности за совершенное преступление. То есть субъект не транслирует исходное сообщение дальше по цепочке, чтобы другой человек взял на себя часть вины и обрел формальный статус в рамках «системы». Именно по этой причине Юпитеру необходимо соблюдение ритуала поклонения мертвецам: переживания вины, раскаяние являются трансляцией исходного сообщения о сбое в работе «системы». Эгисф, убийца Агамемнона, в каком-то смысле предшественник Ореста, - передает исходное сообщение, разделяет свою вину с жителями Аргоса, т.е. находит себе оправдание в «низменной человеческой природе», которая сподвигла его на преступление: не я преступник, а каждый человек - преступник, все люди таковы, полуживотные, подверженные своим страстям, а следовательно, их нужно держать в подчинении, сохранять и защищать порядок.

В какой связи с этой проблематикой находится развязка пьесы «Дьявол и Господь Бог», где Гёц приходит к выводу, что Бога нет? Здесь следует учитывать различие в сюжетной структуре этих пьес: в «Мухах» источник сообщения одновременно является и его агентом, а в пьесе «Дьявол и Господь Бог» - сохраняет свою анонимность. Поэтому исходное сообщение доходит через посредников - о сбое в «системе» и распределении ответственности. В «Мухах», благодаря тому, что источник сообщения вводится в сюжет как действующее лицо, можно прочувствовать всю двусмысленность ситуации: Юпитер, с одной стороны, препятствует Оресту, стремится предотвратить нарушение Закона, но при этом само по себе нарушение Закона его устраивает, более того, в каком-то смысле оно необходимо, чтобы вызвать у преступника угрызения совести и заставить вымаливать себе прощение, то есть тем самым утвердить Закон («Как царь царю скажу тебе, Эгисф, со всей откровенностью: первое преступление содеял я сам, сотворив людей смертными»4 ). Если хотите, чтобы быть законопослушным, надо чувствовать себя преступником. Таким образом, Орест оказывается в западне - между судьбой Атридов, требующей мести, и запретом на кровопролитие: императив мести, который привел его в Аргос и является прямым следствием его статуса, сталкивается с исходным сообщением, с Законом, с волей бога, высказанной непосредственно. Статус изгнанника, полученный Орестом в рамках универсального порядка и требующий от него определенных действий, приходит в противоречие с самим основанием универсального порядка - и Орест преодолевает противоречие, попросту отказываясь легитимировать свои действия, вписывать их в какой-либо порядок: так он открывает абсурдную свободу, столь не похожую на абстрактную свободу стороннего наблюдателя.

Это то, чего нет у Гёца, - непосредственно высказанной воли Бога: напрасно он будет дожидаться знака свыше («Я молил, я выпрашивал знака небес. Слал небесам мольбы - ответа нет. Небеса не знают даже моего имени»[2]), и поэтому сюжет заключается во взаимодействии с другими людьми - с посредниками, передающими исходное сообщение. Гёц, так же как Орест, находится в ситуации изгнания - с появления на свет ему приписан статус незаконнорожденного, и он восстает против своего удела. Он игнорирует посылаемое ему сообщение от других людей, стремящихся вписать его в «систему» (например, безымянный банкир, который считает, что у Гёца есть какая-то выгода - и пытается вычислить его мотивы, что заканчивается для банкира крайне печально и в очередной раз свидетельствует о том, как плохо не иметь склонности к метафизическим размышлениям), тем самым изолируя себя от остальных людей - стремясь остаться в абсолютном одиночестве, которое гарантированно ему Злом. Гёц не обладает непосредственным доступом к исходному сообщению, но вводится персонаж, чья функция в том и заключается, чтобы его озвучивать, - священник. Он-то и открывает Гёцу, что его действия, направленные на разрыв связей с другими людьми, на самом деле отражают человеческий удел как таковой, - что творят Зло абсолютно все, а как раз Добро невозможно, - кому как ни священнику, вынужденному совершить предательство из самых благих побуждений, знать об этом. Иными словами, что невозможно единство людей, солидарность между ними, и каждый из них - «незаконнорожденный ублюдок», не имеющий своего места в мире, среди таких же ублюдков. Гёц принимает решение творить Добро, потому что это единственный способ не смириться со своей участью: и невыносимо для него вовсе не то, что на самом деле он «такой же, как все», но то, что все попали в ту же ловушку, что и он, - и теперь надо открыть им глаза. Симптоматична форма, в которой выражено принятое решение: Гёц заключает пари со священником, то есть как бы обращается через посредника к Богу - «если люди не слышат Твое послание, то значит мне самому его нужно им передать...». Так же как раньше Гёц игнорировал сообщение, теперь он собирается его принять и донести до других. Священник принимает пари (доказав, что Добро невозможно, он тем самым оправдает самого себя) - и в качестве его посредника с Богом становится судьей Гёца. Можно сказать, что Гёц верит в Бога за счет веры Генриха - что она содержится в заключенном пари.

Действия, совершаемые Гёцем во имя Добра, приводят к противоположному результату, - и все потому, что он рассматривает Добро, всеобщую солидарность как уже реально существующее основание своих действий. То есть понимает его как исходное сообщение, неразрывно связанное со своим онтологическим источником, - его всего лишь нужно донести до остальных людей, погрязших в Зле, отдаленных друг от друга. Однако транслируя сообщение о всеобщей солидарности, он сталкивается с тем, что его воздействие еще более разрушительно, чем Зло как таковое. Абсолютная легитимность Добра требует вынести оценку всего происходящего как Зла и тем самым проводит этическую границу там, где раньше ее не было: на тех, кто принял солидарность всех людей (Добро), и тех, кто преследует частные или групповые интересы (Зло). Крестьяне Альтвейлера, которые отказались присоединиться к восставшим, были сожжены заживо, - и все потому, что под влиянием проповедей Гёца осудили войну как Зло. Дело вовсе не в том, что приняв Добро, крестьяне стали беззащитными, но, напротив, в том, что в результате обращения к Добру они фактически спровоцировали Зло, тем самым в очередной раз доказав невозможность всеобщего единства.

Гёц впадает в отчаяние и приговаривает себя к самоистязанию и медленному самоуничтожению. Его отчаяние - невозможность прочесть исходное сообщение: настоящая причина заключается даже не в том, что проповедь привела к трагедии, а в том, что трагедия констатировала отсутствие связи с Богом, понимания того, в чем заключается его воля («что он хочет мне сказать»). Если Слово Божье порождает такие чудовищные последствия, то значит оно неправильно мною истолковано - «Бог не видит и не слышит меня». Поражение Гёца было бы безоговорочным, но Генриху, чтобы его осудить, необходимо открыть все карты, фактически самому привести его к конечному выводу- когда указывает Гёцу, что за всеми его действиями стоит не воля Бога, а его собственная воля.

«Генрих. Ничто. Человек - ничто. Не удивляйся, ты это знал всегда. Ты знал это, бросая кости, не то зачем тебе было мошенничать? ... Ты жульничал. Катерина видела. Ты поднял свой голос, желая заглушить молчание Бога... Ты притворялся, что следуешь велению Бога, а следовал только своей воле...

Гёц. Генрих, ты сейчас узнаешь о величайшем жульничестве - Бога нет. (...) Нет средства избежать людей. Прощайте, изверги! Прощайте, святые! Прощай, гордость! Нет ничего, кроме людей»[3].

Такой поворот только на первый взгляд выглядит парадоксальным: ситуация для Гёца представляется отчаянной именно потому, что сообщение о всеобщей солидарности он воспринимает как неотделимое от своего онтологического источника, как обладающее непререкаемой ценностью. Если убрать из уравнения Бога, лишить Добро его абсолютной легитимности, то солидарность превращается в необоснованное утверждение, и воцаряется формула «Бога нет - есть Человек», - причем здесь важна именно вторая часть утверждения. Так что в этом озарении Гёца следует видеть не преодоление предрассудка, акт «воинствующего атеизма», который разрушает религиозные догмы, а скорее трансформацию онтологического в этическое: та связь между людьми, которая предполагается реально существующей в передаваемом сообщении и таким образом является основанием для совершаемых действий, превращается в императив (то есть то, что должно существовать), - и соответственно, он не может быть никому передан, поскольку для следования ему нет никаких оснований (!!!). Нет ничего, что бы объединяло людей, гарантировало их солидарность, а следовательно, надо перестать вести себя так, как будто бы это единство реально существует, будто бы людей что-то на самом деле связывает. Даже «в старое доброе время», когда Гёц творил Зло, он полагал, что эта связь существует, - но только он, обладающий статусом незаконнорожденного, остается вне этой связи. То есть это изначально была воображаемая связь, которая подразумевалась в качестве реальной, - и дело заключается не в том, чтобы разоблачить химеру, но эта химера открывает место, которое надо занять, чтобы «система» рухнула.

Ошибка обычной «анти-идеологической» критики в том и состоит, что химера, иллюзия воспринимается как инструмент «системы» для порабощения людей, в том время как скорее «система» - это производное от иллюзии, один из способов ее существования, и в самой структуре иллюзорности содержится возможность освобождения, а не приходит извне, из «отрицания всех иллюзий». Кроме того, трансляция критической позиции в принципе невозможна: если даже предположить, что удасться рассеять мираж и заставить людей осознать свои «подлинные интересы», то либо этим интересам моментально будет придана иллюзорная форма, чтобы они могли стать основанием социальной связи, либо наступит всеобщая апатия и постепенная дегенерация общественного организма. Критическая позиция беспомощна, поскольку предполагает социальность по умолчанию, не понимая, что, добиваясь торжества «истины», она рубит сук, на котором гордо восседает с высоко поднятой головой и надменной убежденностью в собственной правоте. Поэтому так необходимо понять метаморфозу, пережитую Гёцем. Отныне ты осознаешь и принимаешь как факт: то, что связывает людей, - ты сам, только ты и никто другой. Даже если для этого придется навсегда отделить себя от других, остаться в абсолютном одиночестве - стать снова «палачом и мясником». В данном случае Бог - это не метафизическая иллюзия, а сообщение, которое структурирует жизнь людей посредством их собственного воображаемого. А отрицание Бога- не форма просвещения, а в данной конкретной ситуации единственный способ занять место воображаемого, чтобы радикально изменить режим структурирования, прожить иную жизнь.

Различие между сюжетными основами этих пьес Сартра, «Мухи» и «Дьявол и Господь Бог», позволяет лучше проследить, как протекает отказ от «воображаемой рационализации», какова его структура. Однажды ты внезапно обнаруживаешь, что «система», которой ты противостоишь, на самом деле является твоим союзником и как будто снова и снова запускает механизм саморазрушения. Тебе всего лишь надо использовать шанс, который она тебе предоставляет: то, что «система» полагает в качестве собственной основы, на самом деле является «вне-системным» элементом и представляет собой этическое требование, адресованное субъекту. Так, божественный закон, осуждающий людей за то, что они пошли против своей природы и причиняют друг другу Зло, становится для Гёца предпосылкой утверждения всеобщей невиновности и солидарности между людьми. А ритуал поклонения мертвецам, который Орест не воспринимает иначе как отвратительное суеверие, тем не менее подсказывает ему способ его разрушения - добровольно взять на себя преступление и угрызения совести, «вобрать в себя покаяния всех».

Было бы неверно расценивать разобранные сюжеты как образное моделирование действительности, призванное показать нам образец поведения в реальной ситуации. Напротив, в реальной ситуации мы находимся под гипнозом собственной веры, что другие люди верят в то, во что не верим мы сами, - поэтому в качестве моральных иллюстраций, если кто-то их так воспринимает, эти образы бесполезны. Скорее с помощью своих пьес Сартр как раз избавляет нас от этого гипноза, артикулируя механизм стыковки между действием одиночки и крахом универсального порядка между этическим самосознанием субъекта и «системой», который обычно остается незаметным. Вера в веру Другого задает ложную альтернативу между «независимой личностью», которая снимает с себя ответственность, отказывается принимать сообщение (судьба Атридов, необходимость мести) и транслирует его дальше - переложив на других бремя веры, на «суеверных и темных людей» (Орест ДО совершения преступления, «свободный от предрассудков»), и «слепым фанатиком», чья абсолютная убежденность проистекает из веры посредника, стоящего между ним и источником (святой Гёц, проповедующий Добро из-за пари с Генрихом). Соответственно, существуют два возможных сценария разрушения гипнотического воздействия, которые и «отработал» Сартр: если изначально сообщение не принято - тогда должен последовать отказ от его трансляции, чтобы «замкнуть» сообщение на себе, а если сообщение получено через посредника - тогда постулируется отсутствие источника, придающего ему легитимность. Либо отказ от веры в веру следующего за тобой в «цепочке», либо от веры в веру предыдущего. Либо отказ от абстрактной свободы «личности», переложившей на других угрызения совести, вину за совершенные преступления, либо от проповеди, «по умолчанию» предполагающей солидарность между людьми. Поэтому в одном случае темой является преступление, которое вбирает в себя преступления всех и учреждает между людьми особый тип солидарности, а в другом - человеческая солидарность, которая не может быть передана другим людям как «идеологическая» позиция, а следовательно, может быть утверждена только через преступление.

Разумеется, это не пример анализа «системы», функционирующей посредством воображаемого (потребовалось бы отдельное исследование, чтобы описать условия и правила подобного анализа, - в нашу задачу входит определить только этические перспективы «реанимированного» экзистенциализма), но всего лишь демонстрация механизма стыковки между субъективным измерением и трансформацией «системы». Эта стыковка и возможна именно потому, что «система» организуется не посредством какой-то специальной инстанции, навязывающей людям Закон и следящей за его исполнением (используя в качестве инструментов манипуляцию или насилие), но через сообщение, которое люди передают друг другу, при этом предполагая, что другой понимает его смысл лучше его самого, и тем самым как раз формируют такую инстанцию, запускают механизмы манипуляции и насилия.

  • [1] Сартр Ж.-П. Мухи// Стена. - Москва: Издательство политическойлитературы, 1992. С. 250.
  • [2] Сартр Ж.-П. Дьявол и Господь Бог// Стена. - Москва: Издательствополитической литературы, 1992. С. 358.
  • [3] Сартр Ж.-П. Дьявол и Господь Бог// Стена. - Москва: Издательствополитической литературы, 1992. С. 358-359.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>