Полная версия

Главная arrow Философия arrow К абсурдной свободе через революционную шизофрению (машинное бессознательное как предпосылка для "реинкарнации" экзистенциализма)

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ИДЕНТИФИКАЦИЯ С ТРАВМАТИЧЕСКИМ СОБЫТИЕМ ИЛИ ИНДИВИДУАЛИСТИЧЕСКИЙ БУНТ ПРОТИВ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ

Поскольку существование фиктивного субъекта-наблюдателя зависит от деформирующего воздействия избыточного элемента, проблематика анонимного субъекта также должна быть связана с отношением к происходящим деформациям. Только надо выяснить, в чем различие: как функционирует субъект, который добровольно отказывается от собственного имени. По сути, это единственный реальный субъект, а потому для дальнейших размышлений эпитет «анонимный» можно считать излишним. «Ошибка», «сбой», «искажение» - это то, с чем мы постоянно имеем дело. Речь не о том, что мы просто сталкиваемся с какими-то обстоятельствами, которые не можем просчитать, со случайностями, происходящими вследствие несовершенства нашей природы, но в том, что мы сами и являемся основанием этой случайности, этих непредвиденных обстоятельств. Этот ход мысли присутствует и у Сартра, и у Делёза с Г ваттари. Желающие машины работают, только постоянно ломаясь, - то есть аварии, катастрофы, сбои в работе уже включены в их функционирование (это только молярные формации, социальные, органические, механические машины прекращают работать из-за поломок, а молекулярное бессознательное, его органы и устройства только меняют режим работы, или, точнее, поломки как раз и означают смену режима). Случайность для-себя - это то, что создается вследствие ничтожения в-себе, а само по себе фактическое присутствие в мире не является случайным, поскольку «случайность» - это результат трансцендирования, возвышения над фактичностью, реализуемого для-себя.

По инерции мы ищем, как исправить допущенную ошибку, найти причину сбоя, но при этом оказывается, что сама система построена на ошибке, неисправности, поскольку это единственный способ, каким проявляется «креативный», избыточный элемент для субъектанаблюдателя. Я ищу, в чем заключается ошибка, а оказывается, что ошибка - это я сам. Подобно тому, как в детективе, когда сыщик вот- вот схватит преступника, а в результате сам им оказывается. Именно я - это та избыточность, которая блокирует нормальную работу системы. Не в том смысле, что я ответствен за какой-то просчет, а в том, что объективная система сама по себе является просчетом: в ее основании находятся абсурдность или безумие, ничем не обусловленный выбор или параноидально-шизоидные инвестиции, то есть тот самый избыточный процесс, который система стремится нейтрализовать, поскольку он нарушает ее работу, деформирует, но при этом его нельзя полностью устранить, ибо он и есть то, благодаря чему существует система и ее наблюдатель. Избыточный элемент, элемент-вирус (для- себя, желающая машина) проявляется только как внезапная травма или сбой в работе - в противном случае, он просто не может быть выделен из объективной системы.

Можно предположить - пусть такая гипотеза и покажется чересчур умозрительной, но сейчас важно проиллюстрировать достигнутый результат, - что отсюда происходят понятие психической травмы в новоевропейской психологии (в частности в психоанализе), понятие греха в христианстве, понятие рока, фатума в античной культуре. Психическая травма как условие культуры и цивилизации, грех как природа человека, рок как неотвратимость, трагизм человеческой судьбы - с чем бы мы ни имели дело, но система строится вокруг «сбоя», «ошибки», «искажения». Причем очень похоже, что «психическая травма» - абстрактная характеристика этого онтологического изъяна, по сути, логическое следствие новоевропейского индивидуализма (в той мере, в какой Новое Время можно определить как планомерное осуществление концепции тотального контроля). В предшествующие эпохи «деформация», «сбой», «авария» выполняли вполне позитивные функции и не подлежали полному вытеснению: античность выработала своеобразную этику принятия катастрофической случайности, «любовь к року», а христианство рассматривает «грех» как универсальную сущность человеческой природы, с осознания которой и становится возможным покаяние и спасение. Теперь же она расценивается как просто «травма», - то есть как то, что мешает ново- европейскому абстрактному индивидууму установить тотальный контроль над обществом и природой.

Собственно, с чего начинает Фрейд, чтобы последовательно эксплицировать работу бессознательного? С «ошибочных действий»[1]. Они выражают фундаментальную травму, вокруг которой строится сама человеческая культура (инцест и отцеубийство), а значит и «бессознательная тенденция», препятствующая реализации сознательных намерений, принципиально неустранима. Что нам здесь важно отметить, так это догадку Фрейда, что искажения, ошибки и, как следствие, травматическое событие являются конститутивными измерениями культуры, а не приходят откуда-то извне. Какими бы извилистыми путями ни двигалась мысль Фрейда, сама по себе травматичность не является природным, физиологическим явлением, но скорее проистекает из вторжения физиологии в сферу этики. Это не столько конфликт «животного» и «культурного» начал в человеке (это бы мало отличалось от классического противопоставления «разума» и «страстей», а значит позволило бы апеллировать к существованию внешней опасности, которая якобы является источником травматичное™), сколько расщепление внутри этической сферы, когда «культурное» начало не в состоянии помешать вторжению «животного» (вернее, того, что оно знает под этим именем) и тем самым вынуждено признать свое поражение. Таким образом, «бессознательная тенденция», искажающая рациональное намерение, травматачна в той мере, в какой оценка производится с точки зрения этического субъекта, сознающего свое бессилие в соблюдении моральных норм, а потому конфликт «культуры» и «природы» на самом деле не выходит за пределы культуры. Можно поставить под сомнение «физиологию» как причину бессознательной тенденции - поскольку это всего лишь конструкция за пределами этического измерения, по сута, гипотеза, призванная объяснить «нехватку этического», - однако несомненным остается сам факт фундаментального раскола внутри этического субъекта, внутри «культурного начала», который провоцирует искажение, «ошибочное действие». В результате, если признать имманентный характер раскола, «ошибку», «сбой» можно определить как избыточный эффект функционирования любого проекта-процесса, который отсылает к креативному потенциалу системы, к неисчерпаемой, а значит и нереализованной энергии, вносящей дезорганизацию в упорядоченную реальность. Любой выбор - это абсурд, ибо у него нет никаких оснований, любое желание - это психоз, потому что оно не обеспечено никаким рациональным интересом: они как бы постоянно «подогревают» культуру, периодически раскаляя ее добела, и тем самым провоцируют аварии, сбои, искажения. Поэтому ошибка, травма, неисправность и являются неизбежным следствием существования объективной системы.

Систему нельзя починить, исправить. Можно, конечно, использовать допущенную ошибку, превратив ее в «позитивный» проект: рассматривать «ошибку» как ресурс расширения исходного процесса, симптом роста, новую координату- взять за нее ответственность, включить в комплекс ориентаций, выбрать что-то вроде стратегии диалектического синтеза, движения посредством противоречия. Это не лишено смысла, однако вопрос в том, какова цена подобной операции: не приведет ли она в очередной раз к постулированию фиктивного субъекта-наблюдателя? Чтобы этого не произошло, необходимо соблюсти предварительное условие: становление анонимного субъекта происходит вследствие сознательной идентификации с избыточным, деформирующим элементом, слияния наблюдателя и искажающего фактора, смещения позиции наблюдения к тому, что мешает наблюдать, встать на точку зрения «ошибки». И тем самым делается прозрачным ответ на вопрос: «анонимный субъект» - это причина ошибки или сама ошибка^ Напомним, что «ошибка» связана с конститутивным измерением системы - абсурдностью (выбора) и паранойей-шизофренией (желания), которое обусловливает присутствие избыточного, случайного элемента в поле восприятия субъекта- наблюдателя. Любая система оценивает это измерение как фактор, препятствующий ее нормальной работе. Если субъект - это «причина» ошибки, то дальнейшее становится более-менее понятно: просто этому измерению мы приписываем имя «субъект» со всеми его атрибутами - «произвольностью», «спонтанностью», «свободой воли» и т.д. Однако если пойти тем путем, который мы наметили предыдущей главе, а что если субъект - это и есть сама ошибка? И что если сам поиск источника проблемы и попытка ее устранить - это уже системный сбой? Что если субъект никогда не бывает «функцией» (каковую он может преодолеть с возвращением к своей «подлинно человеческой сущности»), а что если его искреннее желание исправить ошибку- уже путь к полной катастрофе? Нам пытаются навязать представление, что субъект содержит в себе ресурс самоизменения и изменения объективной системы. На самом деле, субъект - это симптом системного сбоя. Излишек, ненужная часть системы. В тот момент, когда субъект осознает, что произошла какая-то ошибка, он сам этой «ошибкой» и является. В этом плане весьма показателен феномен «новоевропейского индивидуализма»: это миллионы ненужных деталей, паразитические образования, которые пытаются присвоить, адаптировать под себя объективную систему, но при этом только ее усиливают, по сути, работают на нее, полагая, что тем самым «изменяют систему», «реализуют свой личностный потенциал».

«Субъект», вопреки расхожему мнению, - это не тот, кто встает в оппозицию «системе», сталкиваясь с подавлением своей «индивидуальности» (напомним, что ни социальная машина, ни инструментальный комплекс бытия-в-мире не являются ни в коей мере препятствием свободе/желанию). «Субъект» - это скорее регистрация произошедшего в «системе» радикального изменения, которое не вытекает из ее функционирования, не объясняется ее законами. Ни машина, ни инструментальный комплекс не используются в «интересах субъекта», напротив, «субъект» - это неожиданная помеха интересам маши- ны/комплекса. Подчеркнем: не функция (что бы нас моментально отсылало к «бессубъектной» философии, выводящей субъекта из дискурса, технологии власти, языка и т.д.), а помеха, дефект, алогизм, парадокс, ошибка - как «законный наследник» абсурда или безумия.

Итак, объективная система - это вовсе не нечто, подавляющее «человеческую сущность». Логика анонимной машины/комплекса - это чистое желание и абсолютная свобода, и я не знаю другого желания или другой свободы. Я начинаю существовать, когда «система» как будто выбрасывает, исторгает из себя нечто, - и мне предстоит идентифицироваться с этим нечто - осколком, случайным элементом, выпадающим из общего порядка, узнать себя в нем, чтобы обрести аутентичность. Таким образом, искомая стратегия освобождения располагается на отрезке «субъект - машина/комплекс»: необходимо использовать свой статус испорченной детали, кризиса, алогизма - чтобы вобрать в себя все, что тебя подавляет, стать свободой/желанием объективной системы целиком. С точки зрения обыденного сознания у меня якобы есть «собственная» свобода/желание, которая обладает определенными возможностями самореализации в рамках машины/комплекса, которые зависят от моего места внутри системы. Надо осознать, что это место, которое я занимаю, не принадлежит системе: это пустое место, пробел, дыра внутри системы, которая выводит прямиком к конститутивному измерению абсурдности/безумия. Поэтому задача вобрать в себя машину/комплекс вовсе не означает «растворение в коллективном сознании», банальную идентификацию с интересами системы. Чиновник-агент, обслуживающий персонал системы никогда не станет системой целиком - более того, ему не удается до конца даже стать ее обычной функцией: он выпадает из системы, что бы он ни делал, но не осознает этого.

Вспомним Ореста, главное действующее лицо драмы «Мухи» - сартровской версии античного мифа об Атридах. Как для него открывается свобода? Речь не идет о поиске какого-то иного варианта перестройки материального комплекса, то есть Аргоса, куда Орест возвратился после долгого изгнания. Не надо рассчитывать альтернативу и изменять комплекс, чтобы увидеть себя в произведенном изменении или в какой-либо серии возможностей, чтобы сказать себе сакраментальное «Да, я это сделал». Надо стать этим комплексом, чтобы малейшее его изменение было и твоим изменением, - у тебя все равно нет иного содержания, чем то, которым наделяет тебя комплекс. «Пойми: я хочу быть человеком откуда-нибудь, человеком среди людей. Подумай: раб, когда он проходит, усталый, не в духе, сгибаясь под тяжестью нош и, понурив голову и глядя себе под ноги - только под ноги, чтоб не упасть,— даже этот раб в своем городе, как лист в листве, как дерево в лесу. Аргос окружает его, весомый, теплый, полный самим собой. Я хочу быть этим рабом. Электра, я хочу натянуть город на себя, завернуться в него, как в одеяло. Не уйду»[2].

Как «стать комплексом»? Как минимум, надо осознать, что вне комплекса не существует никакой позиции, откуда можно было бы его «объективно» созерцать как сторонний наблюдатель. В принципе, эта позиция созерцания и есть та самая «абстрактная свобода», которой обладает Орест до совершения преступления: он просто свидетель, наблюдатель, он - вовне, а, по идее, надо проникнуть внутрь, в поле «первичной субъективации». Однако это не означает «смирения со своей участью», идентификации себя с занимаемой позицией внутри комплекса. Пожалуй, в этом и была суть предложения Юпитера, которое он делает Оресту уже после убийства: переквалифицировать хладнокровно рассчитанное преступление в убийство из мести, «древнее и глухое, лишенное самосознания». Если дело не в том, чтобы отрицать, стремиться разрушить «внешний трансцендентный порядок», то выполняемая операция будет касаться его обоснования: необходимо признать в нем произведенное тобой предварительное действие, так сказать, детерминацию «на уровне сущности» в молярных ансамблях и объективных материальных комплексах, - уже произведенную реальность или уже совершенный выбор. Особенно хорошо это «предварительное действие» заметно в ситуациях, когда твой яростный протест против «системы» совпадает с ее разрушением, и вслед за кратким мигом торжества наступает растерянность: оказывается, что существование «системы» было твоим собственным выбором, ты соглашался с ее существованием, поскольку она давала возможность протестовать, утверждаться в своем нонконформизме. В «Мухах» уже сделанный выбор, который формирует «внешний трансцендентный порядок», - это судьба Атридов, от которой сначала отказался Орест и которую он, в конце концов, принимает. Нельзя назвать это смирением, хотя само по себе действие, совершаемое Орестом, Юпитера вполне устраивает - однако не устраивает интерпретация, поскольку из «хладнокровно рассчитанного убийства» нельзя «извлечь никакой пользы». Все дело в том, принимаешь ли ты внешний порядок полностью, без остатка, не сохраняя ничего от собственной воображаемой идентичности, от роли стороннего наблюдателя, или смиряешься с ним, снимая с себя ответственность, и тем самым культивируешь собственное поражение, продолжаешь себя противопоставлять этому порядку («если б я родился в других условиях, если б со мной этого не случилось, то я бы...»). Судьба - это закон, но закон, который ты сделал своим собственным. Судьба Атридов, которая привела Ореста в Аргос, - это единственное что у него есть своего, принадлежащее только ему, а следовательно, единственный шанс обрести свободу. Не отрицать трансцендентный порядок, анонимную машину/комплекс, а принять на себя ответственность за него. Это позволило бы тебе войти в такой режим, где каждое твое действие изменяет тебя самого- где ты целиком становишься своим собственным действием, сливаешься с ним, отбрасывая все то, что за его пределами. Это возможно постольку, поскольку приходит осознание, что этот ненавистный «трансцендентный порядок» - единственное, что у тебя есть, ибо в себе ты не обладаешь никакой идентичностью, которую было бы можно ему противопоставить.

С Гёцем, героем пьесы «Дьявол и Господь Бог», происходит аналогичная метаморфоза. Он пытался противопоставить себя существующему божественному порядку - в насилии и святости, Добре и Зле, пока ни обнаружил, что само противопоставление бессмысленно, поскольку что бы он ни делал, все его усилия сводились к одному и тому же: он обнаруживал себя исключенным, неучитываемым, выброшенным за пределы человеческого, то есть не обладающим никакой идентичностью, которую можно было бы противопоставить трансцендентному порядку. «... Я предал всех на свете, даже своего брата, но жажды предавать не утолил. И вот ночью у крепостных стен Вормса я надумал предать Зло - только и всего. Но Зло не так-то легко предать. В кости тогда выпало не Добро, а только Зло, еще хуже прежнего. Впрочем, мне было наплевать, чудовище я или святой! Главное - я не хотел быть человечным. (...) «Гец, ты сменил не кожу, а язык. Свою ненависть к людям обозвал любовью, свое безумное стремление разрушать- великодушием. Но ты остался верен себе, остался тем же незаконнорожденным ублюдком».. .»32.

«Незаконнорожденный ублюдок» - это не только часть биографии персонажа, но и довольно точное определение онтологического статуса субъекта: алогизм, исключение, ошибка. Однако весь фокус в том, чтобы не стремиться избавиться от этого статуса, вписаться в «систему» или попытаться выйти за ее пределы, а принять ответственность за нее - и тем самым вскрыть тот факт, что «система» не имеет никакого обоснования, что она абсурдна/безумна, что в ее основе твой собственный выбор. Любая цель, которую ты мог бы поставить по отношению к «системе», вписывает тебя в нее, поскольку маскирует ее необоснованность, заставляя тебя за счет отрицания «системы» придавать ей основание. Именно по этой причине либеральная критика диктаторских режимов, заявления о нарушениях прав человека и жестоких репрессиях зачастую бьет мимо цели: вместо того, чтобы причинить режиму какой-либо вред, напротив, обеспечивают ему легитимность, идентифицируют, наделяют «сущностью». Маши- на/комплекс находит свое основание в представлениях оппозиционеров о природе «полицейского государства», и совершенно лишается той самой произвольности, необоснованности, которой обладает изначально, как родовой травмой. Диктатура вглядывается в лицо своего противника, как женщина вглядывается в зеркало перед нанесением макияжа. На самом деле, он ей дороже самого закоренелого реакционера, потому что именно благодаря ему в сознании масс укореняется образ страшной, вездесущей, могущественной власти, способной следить за тобой и проникать в твои мысли: здесь можно вспомнить, например, феномен Сталина в России, ибо его неиссякаемая популярность во многом обязана яростной либеральной критике, кричавшей на всех углах о чудовищных преступлениях «советского» тоталитаризма. Но как только субъект узнает в ней собственное предварительное действие, то происходит открытие, что трансцендентный порядок организуется вокруг того места, которое занимает сам субъект, а не определяет место субъекта. И если функцию в рамках «системы», которую ты выполняешь, воспринимать не как функцию, а как случайность, исключительность, абсолютно уникальную задачу, выполнять которую ничто тебя не обязывает, то «система» моментально лишается того основания, которое придавал ей субъект-наблюдатель в своих онтологических галлюцинациях, в сознании своей миссии во имя «системы».

Ведь, в конечном счете, что изменилось для Гёца в результате всех его действий? То, что он принимал за инструмент, которым пользуется, чтобы отомстить за участь ублюдка, оказалось единственным аутентичным способом идентификации, - речь о войне и тех жертвах, которые приносит полководец, чтобы победить врага, работе «палача и мясника». Война изначально выступала как средство для мести: он стремился разрушить установленный трансцендентный порядок - надругаться над всеми святынями, совершить все возможные преступления. И он делает это ровно до тех пор, пока не осознает, что этот порядок создается и поддерживается именно за счет подобных действий. «Генрих. (...) Вот чудак, вот фантазер: верит, что лишь он творит Зло. Каждую ночь на землях Германии пылают живые факелы, десятки городов в пожарищах, и полководцы грабят их запросто, не задумываясь. Убивают по будним дням, по воскресеньям скромно исповедываются. А этот принял себя за дьявола во плоти лишь оттого, что выполняет свой долг солдата»33.

Тогда он выбирает другой способ разрушения миропорядка («Раз все люди творят Зло, то я буду творить Добро»), но тем самым продолжает его утверждать («Добро принесло еще больше зла, чем само Зло...»). Развязка в том, чтобы осознать, что этот самый трансцендентный порядок систематического насилия, отрицаемый в Добре и утверждаемый в Зле (или трансцендентный порядок божественной воли, утверждаемый в Добре и отрицаемый в Зле, что зависит от того, кто наш оппонент - Дьявол или Господь Бог; однако неизменным остается механизм утверждения-отрицания, обеспечивающий существование и стабильность самого порядка), не противостоит субъекту, а является его собственной конструкцией, воображаемым основанием, из которого он исходит, совершая «злые» или «добрые» поступки. А потому выход к необоснованности, к фундаментальному измерению машины/комплекса происходит через случайное место, которое субъект занимает, то есть через категорическую исключенность из какого-либо порядка, через случайность, алогизм, ошибку. Для Гёца - это участь «незаконнорожденного ублюдка», война, роль «палача и мясника», для Ореста - судьба Атридов, изгнание, месть за убийство отца. Это тот самый пробел, дыра, ведущая к измерению абсурдно- сти/безумия: осознать свое место в «системе» не как функцию, а как исключение- уникальность, неповторимость, не вписанность ни в какой закон, и при этом продолжить, а точнее, возобновить выполнение задачи на свой страх и риск, не опираясь ни на какие представления о всеобщем миропорядке, - как разведчик в стане врага, который больше не получает шифровок из «центра». Юпитера бы устроило убийство, если б Орест раскаялся, захотел избавиться от угрызений совести, признать себя жертвой обстоятельств (как это сделала Электра, поверив оправданиям, придуманным для нее Юпитером: «Другие девочки мечтают стать богаче всех или красивей всех. А ты, ослепленная жестокой судьбой своего рода, мечтала всех превзойти страданиями, всех превзойти преступлениями»34), а не взвалил свою судьбу, свои угрызения совести на себя, принял ответственность за них; вера в Бога была бы сохранена, если б Гёц был «палачом и мясником», как прежде, из ненависти ублюдка к законнорожденным, а не из любви к своим братьям. Таким образом, постулируется неразрешимое противоречие, несовпадение между субъектом и машиной/комплексом: то, что последняя рассматривает в качестве собственной функции, превращается в случайность, аномалию, если субъект воспринимает себя в качестве совершаемого им действия, сливается с ним, делает выполнение функции своим собственным выбором, ничем не оправданным и не имеющим ни у кого поддержки. Здесь нет конфликта между «бездушной машиной» и «живым индивидом» - в этом случае всегда побеждает «система», поскольку такая интерпретация, внушенная субъекту, уже является ее победой, - но именно парадокс, согласно которому чем больше «система» принуждает субъекта к выполнению определенных действий, тем больше у того шансов освободиться от ее давления. Итак, отказываясь связывать выполнение задачи с каким- либо трансцендентным порядком, принимая на себя ответственность за происходящее, субъект из него выскальзывает и становится абсолютно недостижимым. В мире Ореста, который он открывает после совершения убийства, нет места Юпитеру...

«У меня к тебе нет ненависти. Что у нас общего? Мы разойдемся, не коснувшись друг друга, как в море корабли. Ты - бог, а я - свободен, мы равно одиноки, мы мучимы одним и тем же тоскливым страхом»[3].

«Эгисф (живо). Он знает, что свободен. Тогда его мало заковать в кандалы. Свободный человек в городе, как паршивая овца в стаде. Он заразит все мое царство, он загубит мое дело. Всемогущий боже, чего ты ждешь? Порази его.

Юпитер (медленно). Чего я жду? (Пауза. Горбится, усталым голосом.) Эгисф, у богов есть еще один секрет... (...) Если свобода вспыхнула однажды в душе человека, дальше боги бессильны. Это уж дела человеческие, и только другие люди могут либо дать ему бродить по свету, либо удушить»[4].

... В мире Геца - Богу.

«Гёц. (...) Ты видишь пустоту над головой: то Бог. Ты видишь щель в двери: то Бог. Ты видишь дыру в земле: то Бог. Бог есть молчание, бог есть отсутствие. Бог есть одиночество людское. Нет никого, кроме меня, я сам решал, какое зло чинить. Я сам избрал добро. Я жульничал: я творил чудеса. Сегодня я сам обвиняю себя. Один лишь я мог отпустить свои грехи. Я - человек. Если есть Бог, то человек ничто; если существует человек... Куда ты бежишь?

Генрих. Я ухожу. С тобой мне делать нечего.

Гёц. Погоди, поп, я рассмешу тебя.. .»[5].

Никакой ожесточенной борьбы с радикальным Злом: только лишь осознание, что я являюсь основанием противостоящей мне реальности, и тем самым «система» ставится под сомнение. Она лишается всякой точки опоры, которую до этого она находила в конвульсивных действиях людей, стремящихся вырваться за ее пределы, - примерно как человек, который вязнет в зыбучих песках и, отчаянно старается выкарабкаться, погружается еще глубже. Стоит также отметить, что для субъекта речь не идет о пресловутом «изменении себя», акте индивидуального самопознания: это не замена одного проекта существования на другой, как будто его можно заменить как деталь в механизме, а осознание, принятие, утверждение проекта, который тобой уже движет. Рассчитывать варианты, представлять альтернативы - это всего лишь следствие: ему предшествует работа совсем иного рода, которая и открывает горизонт для действия, предоставляет новые возможности, дает осознание «судьбы», уже сделанного выбора.

Орест не уходит от судьбы Атридов, а с помощью убийства делает ее своей судьбой; Гец не уходит от бесчеловечной роли «палача и мясника», а в ситуации войны делает ее уделом человека.

Итак, специфика освобождающей стратегии - это, если можно так выразиться, действие-ошибка, действие-противоречие, действие- преступление. Это то самое смещение от позиции наблюдателя к точке зрения избыточного, случайного элемента, о котором мы говорили в начале главы: «сознательно совершенная ошибка» делает меня ма- шиной/комплексом. Я утверждаю тот проект, который мною УЖЕ движет, - говорю единое «ДА» своей жизни. Действие-противоречие - это утверждение абсурдности/безумия, лежащих в основании системы. Именно контакт с этим фундаментальным измерением делает меня «системой целиком». Однако, как мы уже видели, речь не об изменении системы, а об открытии источника креативности и бесконечной трансформации всего комплекса. Речь о том, чтобы как бы «подвесить» систему, лишить ее точки опоры. А нас как раз пытаются убедить, что мы обладаем свободой/желанием как ресурсом трансформации системы, и тем самым включают в порядок средств- целей, предлагаемых самой системой. Свобода/желание абсорбируются комплексом, переходят к нему на службу. Мистификация состоит в том, что, собственно, никто не знает, что представляет собой «система целиком» - точка зрения зависит от места в системе. Но поскольку невозможно игнорировать противоречие, абсурд, безумие как основание комплекса, агент системы стремится их устранить и формирует воображаемое представление о порядке, в который включен. Раса, нация, родина, партия, государство, демократия, право, формальная законность и т.д. - инструменты «воображаемой рационализации» объективной системы. «Воображаемое» - условие подчинения, постоянное формирование основы комплекса, в то время как агент предполагает, что просто устраняет противоречия. Не имеет никакого смысла «изменять систему», «восставать против системы», поскольку ни у кого нет исчерпывающего знания о ней - и быть не может (вследствие онтологических условий желающего производства и выбора для- себя), но зато есть дыра в «системе» - мы ее и заполняем за счет усилий по устранению противоречий, завершая систему, придавая ей целостность. Есть лишь наше воображаемое представление об «обществе, в котором мы живем» - несправедливом, разумном, глупом, жестоком, консервативном и т.д. (кстати говоря, термин «общество» сам по себе является достаточно неудачным заменителем для выражения понятия «машина/комплекс» или «объективная система», ибо сложно избежать коннотаций с понятием «национального государства», которое само по себе является одной из масок распавшейся, «изрешеченной» системы). Так получается, что мы подчиняемся или боремся с собственными фантомами. И что самое главное - именно это придает фантомам их эфемерное существование, которое может поспорить с самой наиреальнейшей реальностью. У Гёца был Бог, под взглядом которого и существовал трансцендентный порядок, и он был разрушен в одно мгновение, когда Гёц отказался признать Бога в качестве свидетеля. Орест, сознательно совершив преступление и отказавшись раскаяться в содеянном, разрушил ритуал поклонения мертвецам, в которых верили жители Аргоса.

Если алогизм, противоречие, недоразумение является источником «системы», то стать машиной/комплексом - это значит стать противоречием. Идентифицировать себя со случайным, избыточным элементом - то есть собственной судьбой, которую «система» услужливо предлагает нам вписать в какую-либо закономерность, - значит оправдаться, сослаться на обстоятельства. Чтобы проиллюстрировать этот тезис, можно смоделировать такую ситуацию: «Я знаю, что эти правила разумны и справедливы, но я не могу их не нарушить. Это исключительная ситуация и я беру всю ответственность на себя. Я - это и есть совершаемый проступок. Виновен только я, а все остальные люди - невиновны». Любые правила недостаточны - в них всегда есть пробел, который субъект как бы заполняет самим собой, - совершает преступление. Это не общественная функция, потому что в результате этого действия общество/система как бы «парализуется», лишается своего решающего влияния на субъекта: выходит на поверхность противоречие между субъектом и «системой» - его абсолютная неразрешимость. Система нейтрализует любую агрессию против себя - более того, она, пожалуй, существует именно за счет этой агрессии, которая восполняет ее принципиальную недостаточность. Вспомним, Гёц творит Зло, чтобы отомстить миру: он совершает его до тех пор, пока не открывает благодаря священнику Генриху, что это часть общего порядка, что «все люди творят Зло». Но та же система пасует перед «помощью», которую ей можно оказать: «помощью», оказывая которую, субъект становится на один уровень с системой. Когда Гёц становится «палачом и мясником» на службе у Добра, то освобождает остальных людей от необходимости творить насилие и Зло, берет всю ответственность на себя. Это не имеет ничего общего с формулой цинизма «цель оправдывает средства», а скорее превращает самого себя в средство на пути к достижению цели. Это великодушие, делающее человека равным Богу, а Бога, как следствие, - ненужным Человеку. Во всех же попытках манипуляции субъекта с системой она с легкостью его в себя включает.

«Не бойся! Я не отступлю. Заставлю их трепетать от страха передо мной, раз нет иного способа их любить. Буду повелевать, раз нет иного способа их любить. Буду одинок под этими пустыми небесами - раз нет иного способа быть вместе со всеми. Идет война - я буду воевать»38.

Вовсе не любовью к парадоксам продиктованы финальные строки пьесы: это логика, которая принимает человеческий удел в качестве данности, и субъект ею овладевает, не вписывая себя в трансцендентный порядок Добра или Зла. Чтобы спасти Закон, надо его нарушить, стать «палачом и мясником». Не пойти ради Добра на преступление, а самому стать преступлением «внутри» Добра. Раствориться в действии, которое совершаешь, достичь точки «онтологической целостности».

Субъект - это исключение, не вписывающееся в закон, аномалия, противоречие. Субъект вовсе не является «автором» этого закона, он не может его менять. Закон - это абсолютно недостижимая, ускользающая граница понимания: им нельзя овладеть, поставить себе на службу. Каждый по-своему его интерпретирует - но в нашем случае, по видимому, следует отказаться от каких-либо интерпретаций. Субъект должен отдавать себе отчет, что пробел в законе - это и есть сам субъект. Ответ на запрос субъекта о неисправностях в системе совсем рядом - в том месте, которое субъект занимает. Закон - это травма для субъекта, требование, которое тот не может ни понять, ни осознать. Его никогда не сделать очевидным и прозрачным. Закон, как говорил Лакан, непостижим, и только поэтому соблюдается39. Не надо пытаться настигнуть его ускользающую трансцендентность, а постулировать самого себя как некое исключение в законе. Орест у Сартра, вопреки мнению некоторых критиков, вовсе не похож на Раскольникова, напротив, он его ярый оппонент, поскольку последний разрабатывает оправдание преступлению, переписывает закон «под себя», в то время как первый не ищет себе никаких оправданий, ясно и отчетливо сознает свою невписанностъ в Закон, неразрешимость противоречия, того факта, что он выбивается из порядка, которому принадлежит. И нет никаких правил, которые могли бы его оправдать, - он сам обозначает пробел, изъян, существующий в уже принятых правилах. «Абсурдная и неумолимая ответственность» - это настоящая свобода. То есть противоречие вовсе не в том, что активный и творческий субъект сталкивается с инертностью закона, а в том, что субъект - это и есть выражение противоречия, содержащегося в законе: того, что Закон не может охватить все, - всегда остается остаток, избыточность, с которой и должен идентифицировать себя субъект. Он как бы занимает этот пробел, но при этом может узнать о собственной «неси- стемности» только через Закон.

Нет никакой свободы/желания как ресурса (само)трансформации, которыми обладает субъект. Нет субъекта, который мог бы что-либо определять и выбирать по своему произволу, реализуя свободу как свою «внутреннюю способность». Речь менее всего идет о какой-либо «произвольности», «спонтанности». Но субъект доводит до предела парадокс, согласно которому правило/закон является единственным носителем свободы/желания субъекта и ничем от последнего не отличаются. Это довольно строгая логика, согласно которой свобо- да/желание как бы отделяется от правила/закона, не отрицая и не изменяя его: субъект эмансипации не может противопоставить прави- лу/закону абсолютно ничего, кроме собственной исключительности, избыточности, алогичности своего присутствия здесь и сейчас, в рамках «разумного и распланированного» миропорядка. Акт освобождения- это не воплощение абстрактной способности выбирать между одним правилом и другим, а отделение от правила/закона и отказ прикрываться, оправдываться любым другим правилом/законом.

Орест совершает действие, которое и должен был совершить, - согласно закону/системе, - месть. Только он отказывается от покаяния - от того, чтобы вписать его в Закон. Фактически Орест делает то же, что сделали жители Аргоса, - добровольно взваливает на себя угрызения совести. Но ключевое здесь слово - «добровольно». Это сознательно совершенное преступление - не в смысле обдуманное и рассчитанное, а действие заранее квалифицируемое как преступление (то есть как аномалия, исключение), а не как страсть, желание, интерес, расчет. Это «намеренно совершенная ошибка». Преступление может быть рассчитано и спланировано, но при этом оно может и не представляться как преступление. Свобода меньше всего связана с цинизмом- преступлением без угрызений совести. Дело не в том, чтобы достичь состояния абсолютной невинности, то есть оправдаться, а напротив, в том, чтобы совершая преступление, видеть в нем только преступление и ни что другое. Тем самым тяжесть преступления «снимается» со всех остальных агентов закона/системы - она передается тому, кто совершил преступление сознательно. Но что значит «снимается»? Это не следует понимать так, что чей-то пример заставил остальных задуматься, поколебал их позицию (хотя такой вариант не исключен - но это просто одно из возможных следствий), но скорее это означает, что совершенный поступок позволяет остальным оправдаться, осудив того, кто добровольно пошел «против» Закона и не ищет себе оправданий.

Надо также отдавать себе отчет, что агент закона/системы, несмотря на все усилия, никогда не будет ему соответствовать: он обречен на виновность и покаяние, - как бы ни старался остаться невиновным. Он принимается играть в игру, правил которой до конца никогда не узнает. Поэтому лучше «намеренно проиграть», чтобы разоблачить принципиальное несовпадение между субъектом и игрой, в которую он втянут. В противном случае мы попадаем в ту же ловушку, в которую угодил Гёц: либо пытаемся утвердиться в своем цинизме - и становимся палачами, либо остаться невиновными- и становимся соучастниками преступления. Зло и Добро. Дьявол и Господь Бог. Это одно и то же - нарушать Закон или соблюдать.

  • [1] 3. Фрейд. Введение в психоанализ. - Санкт-Петербург: Алетейя, 1999.
  • [2] Сартр Ж.-П. Мухи// Стена.- Москва: Издательство политическойлитературы, 1992 с. 227.
  • [3] Сартр Ж.-П. Мухи// Стена. - Москва: Издательство политическойлитературы, 1992. С. 250.
  • [4] 3 Сартр Ж.-П. Мухи// Стена. - Москва: Издательство политическойлитературы, 1992. С. 237.
  • [5] Сартр Ж.-П. Дьявол и Господь Бог// Стена. - Москва: Издательствополитической литературы, 1992. С. 358.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>