Полная версия

Главная arrow Философия arrow К абсурдной свободе через революционную шизофрению (машинное бессознательное как предпосылка для "реинкарнации" экзистенциализма)

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

МАШИННОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ: ШИЗОФРЕНИЯ / ПАРАНОЙЯ, РЕВОЛЮЦИЯ/ ФАШИЗМ, МОЛЕКУЛЯРНЫЕ УСТРОЙСТВА/ МОЛЯРНЫЕ ФОРМАЦИИ

Шизоидные и параноидальные инвестиции бессознательного действуют во всех общественных формациях, начиная с первобытного общества, однако в условиях капитализма они формируются непосредственно в социальном поле. Имманентный репрессивный аппарат, осуществляя «привязку» декодированных потоков желания к последней, приватной интимной территории (семья, частная собственность), тем самым приписывает безличные процессы производства форме «личности», носителю «индивидуальной психики». Соответственно, он идентифицирует шизоидные и параноидальные инвестиции в качестве «психических заболеваний» и запускает работу такого ре-территоризирующего механизма, как клиническая изоляция. Фигура клинического шизофреника, «несчастного аутиста» означает поражение желающего производства: это тот, кто не смог превратить свой персональный шизофренический процесс в революционную страсть, инвестировать его в социальное поле - и подвергся ре-территоризации на фиктивной, искусственной территории «индивидуальной психики».

Однако само по себе противопоставление паранойи и шизофрении как двух полюсов бессознательного носит универсальноисторический характер, охватывает все общественные формации и функционирует в виде социальных инвестиций, которые могут быть параноидальными и шизофреническими. «Социус: земля, тело деспота, капитал-деньги являются облаченными полными телами, так как тело без органов представляет собой обнаженное полное тело; но оно всегда на границе, в самом конце, но не в источнике. И по всей видимости, тело без органов населяет все формы социуса. Но в том же самом смысле, если социальные инвестиции могут быть названы параноидальными или шизофреническими, то в той мере, в какой паранойя и шизофрения являются конечными продуктами в определенных условиях капитализма»[1].

Параноидальный фашистский тип инвестиций формирует репрессивный аппарат, который изолирует желание от общественного производства, ставит «рациональные цели», соответствующие «предсо- знательным интересам или потребностям» (расы, нации, класса, государства или даже личности с ее «правами и свободами» и т.д.), и тем самым выстраивает иерархические отношения, призванные реализовывать эти интересы и достигать рациональных целей. В то время как шизоидный революционный тип инвестиций не полагает никаких «целей», заставляет течь шизо-потоки, свободно изливаться в социальное поле, без соотнесения с каким-либо «носителем», «телом социуса», чьи интересы необходимо защищать и реализовывать, и опрокидывает отношения господства, подчинения и иерархии- уже на «теле без органов». При этом любая попытка редуцировать желание к элементу, существующему на уровне молярных ансамблей, и выразить его с точки зрения логики «предсознательных интересов» просто производит новую репрессивную формацию - какая бы «прогрессивная» идеология при этом ни исповедовалась. Революция, совершенная «под руководством авангарда сознания или партии», как пишут Делёз и Гваттари, всего лишь создает бюрократический режим общественного производства на основании новых пред-сознательных интересов. Поэтому необходима другая, «молекулярная революция», которая вместо «тела социуса», преследующего пред-сознательные интересы с помощью своих агентов, формирует тело без органов, по которому желающие машины скользят, не встречая препятствий, и уничтожает социальную иерархию. Паранойя - это полюс бессознательного, который подчиняет производительные силы желания детерминированным извне условиям, вписывает их в молярные ансамбли, находит «носителя» желания, чьи интересы необходимо защищать и реализовывать. В то время как шизофрения не полагает существенного различия, «различия по природе», между желающим и общественным производством (только - «различие режима»), утверждает единство производительных сил и производственных процессов.

По сути, паранойя ставит желающее производство в зависимость от молярных формаций, создает социальный аппарат вытеснения- репрессии, который ограничивает вторжение бессознательного в общественное производство, в работу социальных машин. Если желающие машины образуют «единство формации и функционирования», «использования и монтажа», то социальные машины не функционируют тем же способом, каким производятся. Следовательно, появляется возможность изолировать их от желающего производства, то есть оторвать их от собственного источника. В режиме параноидальных инвестиций социальные машины, молярные ансамбли лишь представляют {representer) желающие машины: реализация желания отныне возможна только как воображаемое {I’imaginaire), греза {1а rive), символическое {le simbolique), оторванная от суровой и страшной действительности, с которой приходится считаться, но не как сама реальность во всей ее полноте, хотя, строго говоря, самые ужасные события и действия также являются результатом работы желания.

Таким образом, представление {representation) будет являться механизмом, который изолирует общественное производство от «первичных процессов», молекулярных взаимодействий, и составляет основу социального аппарата вытеснения-репрессии. «Любой молярный функционализм ложен, поскольку органические или социальные машины не формируются тем же способом, каким они функционируют, и поскольку технические машины не собираются так же, как их используют, но как раз предполагают определенные условия, которые отделяют их собственное производство от их обособленного продукта. (...) Желающие машины, напротив, ничего не представляют, ничего не обозначают, не хотят ничего сказать и являются в точности тем, что из них делают, то, что делают с ними, то что они делают в себе самих»[2].

При этом следует иметь ввиду, что организация репрессии- вытеснения не совпадает со структурой запрета: запрещено то, что является объектом желания, в то время как репрессия производит подмену, смещение (deplacement), вводит искаженный, фальсифицированный образ объекта желания. И этим образом, по Делёзу и Гват- тари, оказывается как раз Эдип, образ кровосмешения, постоянно преследующий желание кошмар: «Собственно говоря, вытеснение является средством на службе у репрессии. То, на что оно действует, также подвергается репрессии: желающее производство. Но именно вытеснение заключает двойную первоначальную операцию: одна, с помощью которой репрессивная социальная формация делегирует свои полномочия вытесняющей инстанции, другая - через которую, аналогичным образом, подавленное желание предстает будто бы раскрытым через подмененный и фальшивый образ, который вызывает в нем вытеснение»[3].

Таким образом, представление образует систему из трех элементов: «вытесняющее представление, которое совершает вытеснение; вытесняемый представитель, на который вытеснение реально действует; подмененное представленное, которое наделяет вытесненное видимым фальшивым образом, на который желание предположительно попадется»[4].

Эта модель относится в равной степени как к капиталистической формации, так и к первобытному обществу и деспотическому государству: вытесняющее представление- семья в капиталистическом обществе {брачный союз в территориальной машине, королевский инцест в деспотическом государстве), вытесненный представитель - деньги, капитал {зародышевый ток интенсивности в территориальной машине, детерриторизованное тело деспота в государственном аппарате), подмененное представляемое - инцест, Эдип. Устройство аппарата репрессии/вытеснения зависит от актуальной общественной формации, поскольку его элементы все время меняются, однако внутри существует универсальный элемент, то есть Эдип - образ кровосмешения, инцестуальных позывов, который, с одной стороны, неизменно выполняет функцию подмененного представленного, фальсифицированного образа желания, а с другой - мигрирует, меняет свое местонахождение в системе представления. Если в первобытном социуме, чья задача- кодировать потоки, он является подмененным представленным, границей желания, навязчивым кошмаром, который и призвана нейтрализовать сеть расширенного родства и латеральных брачных союзов (избежать «темной ночи недифференцированное™», где смешиваются потоки, желающие машины глохнут, наступает тьма аутизма), то затем в варварском государстве он становится самой вытесняющей инстанцией. Деспот совершает королевский инцест и тем самым устанавливает непосредственное родство с Богом, перекодируя потоки желания, отрывая их от Тела Земли и «привязывая» к собственному телу, трансцендентному и возвышенному, устремляя их в Небо, волю которого он воплощает. А уже в капиталистической формации Эдип занимает позицию вытесненного представителя и, таким образом, желание и его подмененный фальшивый образ совпадают, создавая «эдипову ловушку». Одновременно инстанция семьи выносится за пределы социального поля, чтобы стать последним прибежищем для детерриторизованных потоков желания (институт частной собственности на средства производства - это, по сути, ре- территоризация потоков денег, формирование «семейного капитала», инстанции за пределами общественного производства), и образы родителей становятся объектами тайной любви и ненависти, объектами желания, переносимыми на любые социальные персоны - «вот твой отец, вот твоя мать...» (подобно извращенной фетишистской иллюзии, что за каждым производственным процессом стоит капи- тал/деньги). Бесконечный воображаемый инцест, которого невозможно избежать. Кошмар наяву.

Молекулярное производство, бессознательное желание является сексуальным, и поэтому история общественно-исторических формаций для Делёза и Гваттари - это с самого начала история сексуальности, которая не подчинена интересам биологического рода, а, напротив - это биологические функции размножения, разделение полов, половая организация (как части органической машины) и т.д. состоят на службе у бессознательного желания. Аппарат репрессии- вытеснения вступает в игру, чтобы как раз изолировать желание, загнать его в рамки брачного союза первобытных обществ, постели деспота, буржуазной семьи. И вместо того, чтобы функционировать в качестве режима бессознательных инвестиций в общественное производство, желание подвергалось изоляции и, как следствие, было редуцировано к работе органической машины, к «природному началу» в человеке. Так легитимируется необходимость пристального надзора и контроля за всеми проявлениями сексуальности, якобы представляющей опасность для культуры (привет, Эдип!). Именно в этом состоит смысл вытеснения сексуальности, которое идет рука об руку с социальной репрессией: сексуальность как желающее производство, непосредственно формирующее и населяющее биологические и социальные комплексы, будет трансформирована в сексуальность как желание отдельных «вещей» или «личностей», изолирована от всякого социально-исторического и политического содержания. Социум воспринимает желающее производство, инвестирующее общественное производство, как кошмар, угрожающий его стабильности, изгоняет его, заклинает (до-капиталистические формации) или помещает внутрь молярной организации (капитализм). Однако либидо не десек- суализируется, как это принято считать в психоанализе, в молярных ансамблях, но любой социальный процесс предполагает бессознательную работу желания. Таким образом, несмотря на то, что репрессивные вытесняющие инстанции сводят сексуальное желание к антропоморфному молярному представлению, которому не страшны никакие «сексуальные революции» (ибо в их результате освобождается не желание, а его «антропоморфный образ»), сама репрессия- вытеснение и все ее операции являются продуктами желания.

Итак, механизм репрессии/вытеснения действует следующим образом. Он записывает и кодирует шизо-потоки, привязывает их к социальным, техническим и органическим системам, которые становятся инстанциями, представляющими желание. Желание теперь реализуется в мифе (первобытное общество), трагедии (деспотизм) или в воображаемом, фантазме (капиталистическое производство), но так или иначе вытесняется из реального функционирования социальных машин, превращается в мифическое (истерическое), трагическое (маниакально-депрессивное) или воображаемое (невротическое) представление. Источником общественного производства, его метафизической квази-причиной объявляется тело социуса, - Земля, Тело Деспота/аппарат Государства, Капитал. Таким образом, инстанции антипроизводства захватывают производительные силы, представляя себя в качестве их (квази-)причины. А желающее производство, которое на самом деле является источником общественного производства, они соотносят с его обезображенным, сфабрикованным образом - Эдипом, который в зависимости от общественной формации перемещается в системе представления.

  • [1] Deleuze G., Guattari F. L’Anti-CEdipe. p. 334.
  • [2] Deleuze G., Guattari F. L’Anti-CEdipe. p. 342.
  • [3] Deleuze G., Guattari F. L’Anti-CEdipe. p. 142.
  • [4] Deleuze G., Guattari F. L’Anti-CEdipe. p. 136-137.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>