Полная версия

Главная arrow Философия

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Поздний Хайдеггер

«Поздний» Хайдеггер, то есть его творчество после «Поворота», отличается от его раннего творчества разительно. Я бы даже сказал, отличается больше, чем, скажем, творчество Риккерта от Виндельбанда, или Наторпа от Когена. Поскольку это различие столь разительно, нужно отдельно сказать и о моменте поворота — что за событие могло стать причиной или фоном для столь глубокой перемены в философствовании Хайдеггера. Если рассматривать внешнюю событийную канву, то в ней с этим поворотом связан очень спорный, до сих пор обсуждаемый момент его биографии — ректорство Хайдеггера в 1933 году во Фрайбургском университете. Хайдеггер стал ректором этого университета при нацистах — нацисты в это время уже пришли к власти. Хайдеггеру пришлось вступить в нацистскую партию, НСДРП, из которой он не выходил до 1945 года. Эти обстоятельства дали начало так называемому «делу Хайдеггера», то есть делу о связи Хайдеггера с нацистами. «Хайдеггер и нацизм» — до сих пор одно из наиболее часто встречающихся словосочетаний в западной литературе о философе.

Критики Хайдеггера, которые не понимают и не принимают его философию, используют этот эпизод для «разоблачения» его самого и его философствования как близких по духу нацизму. Главным документом, на который они опираются, является инаугурационная речь Хайдеггера при вступлении в должность ректора Фрайбургского университета. При вступлении в должность ректора Хайдеггер произнёс речь, которая называлась «Самоутверждение немецкого университета», которая вся пропитана нацистской риторикой и терминологией. Понятие «фюрер» («предводитель», «вождь»), часто используемое Хайдеггером в этой речи, после войны однозначно ассоциировалось с Гитлером, но в то время оно ещё не имело такого негативного фона. Точно так же в Советской России сначала Ленина, а затем Сталина и других руководителей называли «вождями» советского народа. Хайдеггер обосновывает в этой речи трудовую и военную повинности и всеми другими способами показывает, что он поддерживает нацистов и не хочет вступать с ними ни в какое противоречие. Но чего же он хотел добиться и своим ректорством, и в частности этой вступительной речью? Если её прочитать внимательно и непредвзято — а эта речь опубликована и на русском языке — то можно увидеть, что главным содержанием её является реформа университетов Германии. Уже за несколько лет до 1933 года, как вы помните, Хайдеггер объявил свою программу по «деструкции» (Abbau) традиционной метафизики (онтологии), и он считал необходимым попытаться эту программу воплотить в жизнь. А оплотом метафизики являлись и до сих пор являются именно университеты. Хайдеггер тоже это прекрасно видел «изнутри» университетской системы, и потому задумал проект полной перестройки всех университетов Германии на неметафизической основе. Она подразумевала изменение структуры факультетов, кафедр, типа и методики преподавания, набора предметов, общения со студентами, соотношения теории и практики в обучении. Всё это должно было быть перестроено исходя из некоего нового неметафизического типа мышления — и даже не только мышления, потому что здесь у Хайдеггера стирается граница между мышлением и жизнью. В основу всего должен был быть положен, по Хайдеггеру, некий первоначальный, исходный опыт бытия, из которого должен был произрасти новый тип образования и новая соответствующая ему структура университета — по-видимому, Хайдеггер считал, что это должно быть естественным процессом, который не надо будет насаждать извне, нужно будет только устранить препятствия в виде исторически сложившейся структуры факультетов и кафедр. Конечно, это была большая утопия, потому что университет — это прежде всего люди, а университетская профессура — вообще одна из самых консервативных прослоек общества, даже более, чем остальные педагоги. Если попытаться вообразить себе идеальные условия, при которых хайдеггеров- ский проект был бы осуществимым, то все члены университета должны были стать, во-первых, философами, и не просто философами, а философами уровня и склада Хайдеггера, способными к такому «бытийному постижению», к непосредственному переживанию бытия. Мало кто из профессиональных философов годился бы в студенты такого университета, не говоря уже о преподавании. Конечно, Хайдеггер очень скоро осознал невыполнимость этого проекта, а также то, что его реформа идёт в разрез с нацистской идеологией, и осенью того же 1933 года он покидает пост ректора. Кстати, формальным поводом к его уходу стало то, что он запретил вывешивать в университете антисемитские плакаты. Хотя критики приводят и другие факты о том, что Хайдеггер, будучи ректором, не защитил некоторых еврейских профессоров, не восстановил тех, кого до него уволили, и т.д. Такие факты тоже имели место.

Итак, можно ли Хайдеггера на этом основании осуждать и в его философии искать близость нацистской идеологии? Среди сторонников Хайдеггера нередко используется сравнение этого эпизода ректорства Хайдеггера с Платоном, когда он трижды путешествовал в Сиракузы к тираннам[1] Дионисиям с целью осуществить, или по крайней мере, попытаться осуществить, свой проект «идеального государства». Так же как Конфуций в Китае подобным образом с надеждой ожидал приглашения на высокие государственные должности, чтобы применить свои принципы на практике. Уже стало общим местом упрекать Платона в безрассудстве во второй и особенно в третьей поездке, когда он, уже после того как он чуть не погиб и был продан в рабство, в престарелом возрасте отправляется к Дионисию Младшему. А античный тиранн — довольно близкий аналог современных «вождей» и «фюреров». Я отчасти поддерживаю эту аналогию между Хайдеггером и Платоном. По-видимому, когда речь заходит об осуществлении на практике идеалов философа, то благоразумие отступает. И хотя у Хайдеггера, в отличие от Конфуция и Платона, был не государственный проект, а всего лишь проект университета, но, по-видимому, и этого хватило. И ради исполнения этих своих проектов философы готовы не только жертвовать своей жизнью или подвергать её опасности, но и идут на некоторую игру. Я думаю, Платон, когда он жил при дворе Дионисия, тоже должен был как-то сообразовываться с уровнем сознания тиранна, использовать понятную ему терминологию. Так же и Хайдеггеру пришлось на время усвоить нацистскую риторику. И хотя Хайдеггер не выходил из НСДРП до 1945 года, но после отставки в 1933 году с поста ректора, он уже не принимал участия в деятельности нацистов. После этой отставки он уединился в горах, в маленьком лыжном домике в Альпах, где отдыхал от суеты городов и предавался размышлениям. Вот в этот-то момент, начиная с осени 1933 года, можно говорить о «Повороте» в его философствовании, который и отделяет «раннего» Хайдеггера от «позднего». Продолжительность этого поворота можно оценивать в 2-3 года. То есть, к 1935, и уж точно к 1936 году Хайдеггер становится «другим» философом в очень большой степени.

Что изменилось во время этого поворота? Основными измерениями его были следующие. Во-первых — что стало наиболее разительным на первый взгляд и оттолкнуло от него очень многих бывших последователей — изменилась манера и его мышления, и письма. Изменился его стиль. Его стиль стал стилем пророка, который вещает, не заботясь о доказательствах. «Принцип основания», или «достаточного основания», введённый Лейбницем, Хайдеггер переосмысляет настолько, что это в глазах многих казалось его полным отрицанием. Соответственно, его более не интересовала рациональная, понятийная форма изложения, которой прежде он всё-таки старался следовать, хотя бы внешне, и в «Бытии и времени», и в других работах раннего периода. С 1933 года он следует принципу, который сам он позже сформулировал в таком смысле, что философия вообще не обязана быть «самопонятной» и «доступной». Он сравнивает философию в этом отношении с музыкой, с поэзией: никто же не требует, чтобы смысл музыкального произведения или стихотворения был настолько очевиден, чтобы каждый, прослушав, скажем, оперу, мог сесть и записать её значение — и притом чтобы у всех получилось одинаково. То же с поэзией. Есть, конечно, поэзия эпическая, повествовательная, которая стремится к точности выражения, хотя и это особенная, поэтическая точность. Но Хайдеггер сравнивает философию скорее с лирической поэзией, важнейшим элементом художественного воздействия которой является неоднозначность, таинственность. Можно и в этом, как и в других аспектах его философии, видеть возврат на новом уровне к философии досократиков. Вспомним изречение Гераклита: «Оракул, святилище которого в Дельфах, не говорит и не утаивает, но подаёт знаки». Собственно, это очень древний метод — скорее даже мудрости, чем философии — метод символического изложения мысли, когда мысль излагается не прямо, не в прямой форме, но посредством символов. При этом каждое слово наделяется несколькими слоями смысла. Слово здесь понимается как «намёк», «указание», нем. Wink — этот символ Хайдеггер любит и часто использует в поздний период. Обобщая, можно сказать, что и вся философия Хайдеггера в поздний период есть «совокупность намёков», указаний на то, в каком направлении можно и нужно двигаться, чтобы получить «опыт бытия». То есть, философские тексты Хайдеггера не дают готовых ответов. Поэтому понять позднего Хайдеггера — это значит мыслить вместе с ним, конгениально ему. Собственно, по Хайдеггеру то же самое можно сказать и о всех других настоящих философах, включая и метафизиков, но в традиционной метафизике это требование как бы отступает на второй план, поскольку эти метафизические тексты всё-таки что-то говорят, поэтому первое требование при чтении метафизических текстов, вытекающее из самой их формы, — требование понять, что хотел сказать сам автор, понять их «объективный» смысл. Второе требование, конгениального co-мышления, тем самым отходит на второй план, хотя настоящие историки философии, а тем более философы всегда это второе требование тоже старались исполнять. Хайдеггер просто устраняет эту метафизическую форму философского текста, и то, что остаётся, — это движение мысли, которому читатель может следовать, а может и не следовать, это его свободное решение.

В ходе этого поворота меняется и предмет философствования. В частности, если до поворота главным предметом было бытие, причём именно то «бытие», о котором говорила традиционная онтология («метафизика»), начиная с Парменида, Платона и Аристотеля, то после поворота, во-первых, само «бытие» обозначается иначе: не Sein, а старинным, ныне диалектным Seyn. В чём смысл этой замены? По-видимому, Хайдеггер, используя устаревшее и практически не употребляющееся слово, обращается к какому-то старинному, забытому опыту бытия, память о котором хранится в немецком языке в этом слове, но забыта и утеряна для современности. Но главным предметом философствования после поворота оказывается всё же не «бытие», даже в этом модифицированном смысле. В книге Beitrage zur Philosophie. Vom Ereignis, которая не была опубликована при жизни, Хайдеггер пишет, что «первым ответом на вопрос о бытии (Seyn) является событие (Ereignis)». Именно Ereignis, «событие», становится центральным предметом и целью истолкования в герменевтике после поворота. Вся философия Хайдеггера после поворота — это «философия События». Нужно уточнить, что нельзя поддаваться соблазну толковать это слово в русском языке как «со-бытиё», «совместное бытие». В немецком у Хайдеггера есть для этого специальное слово — Mitsein, а также Miteinandersein, «бытие- друг-с-другом». Кроме События, предметами истолкования после поворота становятся у Хайдеггера поэзия и сам язык. Так, именно с 1933 года, со времени уединения в горном домике, Хайдеггер начинает практиковать философское истолкование поэтических произведений — в предшествующие годы он себе этого не позволял. Его любимыми собеседниками среди поэтов были Гёльдерлин, Стефан Георге и Рильке — особенно Гёльдерлин.

Также после поворота Хайдеггер всё больше внимания уделяет тому, что можно без натяжки определить как философия истории — хотя сам Хайдеггер такого наименования этим своим размышлениям не давал. Его волновали размышления о судьбах Европы как духовного феномена, духовного целого. Как вы помните, и Гуссерль тоже в свой поздний период обратился к подобным размышлениям. То же можно будет сказать и о Ясперсе, и о некоторых других философах, так что можно говорить о некой тенденции, если не о закономерности: философы, в начале пути философствования занимавшиеся гносеологическими и онтологическими построениями, в годы зрелой мудрости обращаются к постижению смысла исторического пути человечества.

Также можно выделить в отдельную рубрику то, что было и в раннем периоде, но теперь, после поворота, было переосмыслено и обрело совершенно новое звучание — истолкование действительности. До поворота, как я говорил, уже были лекции «Герменевтика фактичности» 1923 года, в которых уже шла речь об истолковании действительности, но скорее лишь действительности человеческой жизни (Jeweiliges Dasein). Теперь же «истолкование действительности» в герменевтике Хайдеггера идёт рука об руку с поэзией и, я бы даже сказал, с мифологией. В некоторой степени это мифологизация действительности, новое мифотворчество.

Но начнём с истолкования поэзии. Для многих из рационалистически мыслящих учеников Хайдеггера периода «Бытия и времени» этот поворот к поэтическому философствованию был непонятен, некоторые даже считали это предательством, особенно в стане феноменологов, и Гуссерль в первую очередь. Ведь феноменология, как вы помните, стремилась к научной строгости своих построений, а здесь — обращение к совершенно ненаучной и необщезначимой поэзии. При этом и язык самого Хайдеггера становится если не поэтическим, то каким-то напыщенным, непонятным, символическим. Чем же это обращение к поэзии было вызвано и как сам Хайдеггер его обосновывает? «Обоснования» Хайдеггера, правда, как мы увидим, сами теперь нуждаются в разъяснениях. Так, он говорит, что «поэзия и мышление пребывают в соседстве», они «соседи по некой волшебной стране» — наверное, её можно назвать «страной Бытия (Seyn)», или «опыта бытия». Также он говорит, что мышление (философия) и поэзия «обитают на удалённых [друг от друга] вершинах», но хотя они и «удалённые», они близки друг другу в своей близости Небу, высоте, тогда как в долинах бурлит обыденное, научное и метафизическое «говорение». Хайдеггер использует в своих истолкованиях не любых поэтов. Он ищет, выбирает и опирается только на так называемых «существенных» (wesentliche) поэтов. «Существенные» поэты — это такие поэты, через которых «говорит сам язык». Но как это определить — через кого говорит язык, а через кого нет? Вот для этого и нужен философ, и его философское осмысление.

Разъясняя само понятие «герменевтика», Хайдеггер ссылается на античный опыт истолкования. В древности искусство толкования разрабатывалось жрецами Аполлона в Дельфах. Оракул в Дельфах был устроен следующим образом: пифия, жрица-пророчица, садилась на треножник над расщелиной в скале, из которой поднимались священные пары; вдыхая эти пары, пифия впадала в исступление — как считалось, ей овладевал сам бог, и она вещала. Но это вещание заключалось в бессвязном лепете, не всегда понятном, состоявшем из обрывков слов, фраз, звуков. И функция жрецов заключалась в том, что они, вслушиваясь в этот лепет, старались понять, что хочет сказать Бог, потом осмысляли это, придавали, как правило, поэтическую форму этим оракулам и уже в таком виде передавали заказчику — тому, кто задавал вопрос. Так вот, с точки зрения Хайдеггера, поэты, по крайней мере, «существенные» — что-то вроде пифий: они отдаются во власть божественного, отдаются во власть сверхразумных и сверхчеловеческих сил и вещают человеку волю богов. У Гёльдерлина есть стихотворение с таким смыслом:

«Но нам подобает, о поэты,

Под Божьей грозою стоять с головой непокрытой,

И луч отца, его свет Ловить и скрытый в песне Народу небесный дар приносить».

Хайдеггер истолковывает это стихотворение Гёльдерлина именно в таком ключе: поэт, который стоит под Божьей грозой с головой непокрытой, проводит через себя некие божественные веления и откровения, но поскольку эти откровения очень далеки от человеческого языка и от всего, что человеку близко и понятно, то поэт сам часто не понимает, что он говорит, что через него говорится. Получается, что этот дар «скрыт» в песне — потому что его форма непрозрачна. И задача философа как раз в том и заключается, как и жрецов Аполлона в Дельфах, чтобы раскрыть этот дар божественного озарения, чтобы этот дар стал доступен и мог быть усвоен — чтобы он «сбылся» (ereignen). В немецком языке ereignen означает «сбываться», но Хайдеггер толкует это слово на основе его корня, eignen. В современном немецком этот глагол означает «годиться», «подходить», «быть пригодным», а также «посвящать», «делать пригодным», «принадлежать», «быть присущим». Но eigen означает «свой», «собственный», поэтому Хайдеггер основу eignen понимает как «присваивать». Если переводить на русский язык, подражая его языковым экспериментам в немецком, можно было бы перевести это как «свойть», «делать своим». Так слово Ereignis у Хайдеггера заключает в себе целое суждение: «сбывается то, что стало своим»

Правда, слово «поэт» в русском языке не очень годится для выражения сущности поэзии по Хайдеггеру. Poet, собственно, на греческом означает «творец», а в русском языке это слово появилось в конце XVIII века как обозначение придворных стихослагателей, которые слагали оды императрице. Но в древности и на Руси, и на Востоке место поэта занимал «певец», а место стихотворения — «песнь». Это не значит, что речь поэта всегда сопровождалась музыкой, она в себе самой несла и ритм, и музыкальность. В Древней Индии ведийского периода этому соответствует kavih, кави, что ещё ближе соответствует хайдеггеровскому пониманию поэта. Кави — не просто поэт или певец, это святой мудрец и пророк, слагающий песни. Первыми авторами Вед были именно кави. Кави очень хорошо подходит под образ поэта у Хайдеггера: если представить, как по бескрайней азиатской степи ходят пастухи-арии, и поэты-кави сочиняют свои божественные гимны в этом храме природы, продуваемом всеми ветрами — можно почувствовать, как в этих гимнах действительно выражается божественная весть. В индийской философии считается — и это признают не только ортодоксальные, но и неортодоксальные школы — что всё содержание индийской философии уже заложено в Ведах. Веды сравниваются с таким золотым рудником, из которого последующие философы, мыслители добывают золото, переплавляя руду, и чеканят свои монеты, с отпечатком своего имени. И хотя чеканка монет может быть разной, но золото одно и то же, и его источник один и тот же — это опыт «первопоэтов». Хайдеггер примерно в этом русле и понимает соотношение между поэзией и философией. Теперь, когда я вместе с Хайдеггером буду ссылаться на поэтические фрагменты как подтверждение той или иной философской мысли, это не должно казаться вам совсем необоснованным.

  • [1] Слово «тиран» во многих языках используется как исключительнонегативное определение жестокого, авторитарного правителя. В историиДревней Греции, однако, было немало гуманных и просвещённых единоличныхправителей, поэтому слово «тиранн» используется как более точный ибезоценочный исторический термин.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>