Полная версия

Главная arrow Философия

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

«Творческая эволюция»

Это основная работа Бергсона, она была издана в 1907 году. Как явствует из названия, она представляет эволюционную философию, эволюционную картину мира, которую Бергсон разрабатывает, конечно, под влиянием научной, дарвиновской теории эволюции, при этом полемизируя с ней. Но, мне кажется, главным своим оппонентом Бергсон считал не научную теорию эволюции Дарвина, а «эволюционную философию» Г. Спенсера. Кроме того, он критикует также разнообразные теории «неовитализма», получившие распространение на рубеже XIX-XX веков. В ходе критики он редуцирует всё это многообразие подходов к эволюции к двум: механицизму и телеологии. Рассмотрим вкратце основные аргументы против того и другого. Мне кажется, они сохраняют своё значение и до настоящего времени.

Аргументы против механицизма. Главный упрёк, который Бергсон адресует и механицизму, и телеологии, заключается в том, что они не могут объяснить возникновение нового, то есть собственно творчество в процессе эволюции. Механицизм предполагает одни и те же элементы на протяжении всей эволюции, которые каким-то образом случайно друг с другом сочетаются, порождая якобы новые качества. Бергсон возражает, что путём накопления случайных изменений не может возникнуть сложное эволюционное приспособление, такое, как, например, глаз или крыло. Допустим теоретически, что глаз мог возникнуть путём накопления мутаций. Но, пока глаз не является законченным целым, он не может выполнять свою функцию, а значит, не может быть полезным для выживания и сохраняться в ходе естественного отбора. В случае с глазом это, на первый взгляд, кажется очень убедительным, потому что глаз — один из самых сложных органов в живой природе, и целесообразность его устройства просто поражает. Он устроен именно так, чтобы проецировать световые лучи в определённой части сетчатки, колбочки и палочки расположены именно таким образом, чтобы обеспечивать дневное и ночное зрение и т.д. На это, однако, механицисты отвечали, в общем-то, справедливо, что последовательность усложнения органов зрения можно проследить даже не только от первичных пигментных пятен, но элементарную функцию зрения можно видеть уже в светочувствительности бактерий, у которых даже нет пигментных пятен, но они реагируют на свет. И вот эта чувствительность постепенно, через пигментные пятна, через стадии всё более дифференцированного органа, могла развиться в такой совершенный орган, как глаз. Не знаю, насколько то же самое объяснение можно применить к крылу. Пример крыла не приводится у Бергсона, но его используют другие антимеханицисты. Крыло становится полезным лишь тогда, когда оно полностью развито — у взрослой птицы. Представьте существо, у которого передние две конечности уже и не лапы, но и ещё не крылья — что это будет за существо и как оно будет выживать в ходе жёсткой эволюционной борьбы, ведь быстро бегать оно уже не может, а летать ещё не может. На такой аргумент ответа механицистов я ещё не слышал.

Но для Бергсона главный аргумент против механицизма заключается даже не в невозможности возникновения сложного — сложное ещё можно кое-как объяснить. Главное, что механицизм не объясняет возникновения качественно нового, качественно новых состояний живой материи. Потому что всё, что нам может предложить механицизм — это комбинации всё тех же элементов, которые предполагаются данными с самого начала. Это первый аргумент.

Второй аргумент также является очень сильным, и я считаю, что он сохраняет своё значение до сих пор. Он касается объяснения движущей силы эволюции. Действительно, одной только случайностью всё же трудно объяснить столь долгий, направленный, если судить по результатам, процесс — процесс накопления сложности, в некотором смысле обратный действию второго закона термодинамики. В живых системах происходит неуклонная, из века в век, концентрация энергии, тогда как во всей неживой природе — её неуклонное рассеяние. Интуитивно чувствуется всё-таки влияние некой единой силы, которая действует на протяжении всей эволюции, двигая материю от простого к сложному. Если бы этой единой движущей силы не было, то тогда, скорее, мы наблюдали бы деволюцию, то есть упрощение. Ведь второй закон термодинамики гласит, что все системы, без различия, живые или нет, должны стремиться к состоянию наибольшей энтропии. С точки зрения живой системы, состояние с наибольшей энтропией — это состояние простое, а в пределе — мёртвое. Поэтому, с точки зрения механистической физики, эволюция живого представляет собой «противоестественный» процесс, и его можно объяснить, лишь предполагая некий устойчивый источник негэнтропийности, который обеспечивал бы постоянный приток «маловероятности» в живые системы. Без такого особого источника негэнтропийности до сих пор и не удаётся объяснить с точки зрения биохимии ни момент возникновения жизни, ни её постоянное усложнение.

Аргументы против телеологии. Первый аргумент тот же, что и в случае механицизма: телеологизм не может объяснить возникновения качественно нового, поскольку в телеологических системах, например, в неовитализме, предполагается, что новое качество или структура, например, глаз, уже заранее существует, либо в каком-то идеальном пространстве, либо как некая функция той «жизненной силы», которую неовитализм кладёт в основу своей теории жизни. И поскольку эта жизненная функция уже до всякой эволюции существует, то она и проявляется сходным образом в различных средах. Биология даёт немало примеров, которые трудно объяснить, не прибегая к телеологии. Например, поразительное сходство структуры глаза у позвоночных и у моллюсков (рис. 1). Я хорошо могу представить, что мог бы сказать по этому поводу, например, Платон — что есть идея глаза, и эта идея просто реализуется везде, где есть подходящая возможность. И поскольку в своей идее глаз один и тот же, то, будь это глаз моллюска или позвоночного, он «стремится» выразить единую идею и потому должен иметь сходное строение.

Сейчас появилась ещё одна теория, более оригинальная с точки зрения классической теории эволюции, но тоже восходящая к

Л

Рис Л


Платону, — теория о том, что всё живое на Земле есть потомство более сложно организованного, в конечном счёте — человеческого предка.

Рис.2


Сейчас её отстаивает биолог А.И. Белов. В платоновском «Тимее» в конце диалога приводится миф о том, что вначале все души получали человеческое рождение, и лишь после этого одни души воплощались в животных, другие в рыб, третьи — в птиц. То есть, биологически человек предшествует животным. Есть и биологические примеры в пользу такого порядка эволюции, точнее, инволюции, примеры, которые тоже очень трудно объяснить с точки зрения механистической теории, всё объясняющей естественным отбором. Например, знаменитые кистепёрые рыбы, которые долгое время считались вымершими, но потом их всё-таки обнаружили в живом виде — так вот, у этих рыб в передних плавниках присутствуют локтевая и лучевая кости, но эти кости могут использоваться лишь для одной цели — вращения кисти вокруг продольной оси (рис. 2). Иначе эти две кости не нужны, и они не могли возникнуть в ходе эволюции ни для какой иной функции. У обычных рыб на месте этих двух костей единая кость, а у кистепёрых рыб эти две кости присутствуют, правда, в редуцированном виде. Как они могли возникнуть, если рыбы никогда не использовали и не планировали использовать вращение кисти вокруг продольной оси? Появление этих костей у рыб могло произойти лишь в одном случае — если они являются потомками сухопутных животных, причём более сложно устроенных. Классическая теория эволюции считает, наоборот, что сухопутные животные происходят от водных, и более сложные от более простых. По А.И. Белову, направление спонтанных изменений в природе носит скорее характер деволюции, или инволюции, поскольку естественный отбор, который, несомненно существует, не способствует сохранению более сложного, он способствует сохранению более приспособленного, но при этом более простого. Выживают, действительно, наиболее приспособленные, но наиболее приспособлены как раз те существа, которые чем-то пожертвовали ради приспособления, отказались от какой-то сложной функции ради того, чтобы получить больше от той простой функции, которая им наиболее полезна.

Вернёмся к глазу гребешка — Бергсон также рассматривает этот пример. Гребешок — моллюск, он живёт в раковине, и у него есть несколько десятков глаз. И при этом в каждом глазе есть хрусталик, сетчатка и роговица. То есть, структурно глаз гребешка почти полностью повторяет глаз позвоночных и человека, но сравните моллюска с его раковиной и человека: эволюционно между ними огромная пропасть с точки зрения любой концепции эволюции, в прочем строении между ними практически нет ничего общего. Если говорить об их гипотетическом «общем предке», которого предполагает классическая теория эволюции, то это может быть лишь некое простейшее многоклеточное существо, которое точно не могло иметь столь дифференцированного глаза. И получается, что на разных ветвях эволюции появляются очень схожие, а если взять как пример глаз осьминога — почти тождественные органы. Современная биология, насколько я знаю, называет такое явление, когда эволюционные ветви словно пересекаются в определённой точке, например, в строении глаза, «конвергентной эволюцией», но, опять же, насколько я знаю, это явление никак не объясняется.

Как Бергсон интерпретирует подобные примеры? По его мнению, здесь не проявляется никакая «целесообразность». Бергсон в принципе выступает против принятия принципа целесообразности, поскольку целесообразность словно навязывает жизни некие внешние цели, тогда как он считает, что жизнь не подчиняется никаким внешним целям. Но сходство органов Бергсон рассматривает как аргумент в пользу своей теории, как подтверждение того, что природа жизни одинакова во всех её проявлениях. Поскольку духовная энергия едина во всём, то она и действует сходным образом — там, где это позволяют условия среды. Там, где условия этого не позволяют, она вынуждена действовать различно.

Это учение нельзя назвать ни «расширенным физикализмом», ни, наоборот, спиритуализмом или идеализмом. Хотя в основе всех явлений жизни, по Бергсону, лежит духовная энергия, это понятие у него стоит выше двойственности «духа» и «материи». Оба эти понятия являются абстракциями, в которых субстантивированы аспекты единой реальности, представляемой Бергсоном как духовная энергия.

Представление о единообразии действия духовной энергии также не противоречит приведённому выше понятию свободы. Свобода не есть случайность, наоборот, многие философы утверждали (стоики, Спиноза, Юм), что свободное действие может быть предсказуемым и даже закономерным, но это не тот закон, понятие которого предлагает нам физическая наука. Это закон как выражение некой умопостигаемой сущности, и в том, что она может проявляться единообразно, нет никакого противоречия.


Учение о творческой эволюции Бергсон начинает с проведения различия между интеллектом, инстинктом и интуицией. Но я всё же изменю порядок изложения и начну с первоначала, от самой высшей степени интенсивности жизни, затем мы проследим за «излиянием» и развёртыванием этого первоначала.

Высшее начало в философии Бергсона получает в «Творческой эволюции» ещё одно наименование, которое указывает на ещё один аспект того же самого единого первоначала. Здесь это первоначало получает название elan vitale — жизненный порыв. Жизненный порыв, как любое первоначало, является непостижимым и невыразимым в рациональных терминах. В этом Бергсона никто не сможет упрекнуть, потому что практически у всех философов дело обстоит так же: высшее начало необъяснимо через другие принципы. Но всё же мы о нём можем кое-что сказать, судя по его проявлениям — так же, как и в других философиях. Жизненный порыв — это сама жизнь в её истоках, это умопостигаемая сущность жизни, или даже точнее, сама жизнь, сжатая в самом интенсивном восприятии до одного мгновения. Так в чём же, по Бергсону, сущность жизни? Жизнь диалектична. Поскольку это первоначало, то в нём соединены все противоположности. Собственно, даже наименование «жизнь» слишком узко, потому что этот порыв включает в себя, как мы увидим, также и смерть, умирание. Образ жизни, который приводит сам Бергсон, — это образ ракеты. Бергсон вообще активно использует образы там, где его интуиции не хватает рациональных средств выражения, и это естественно. Ракета движется за счёт горения топлива, которое можно считать частью ракеты, то есть за счёт сгорания части себя. Ракета при этом движется вперёд, но лишь за счёт того, что она отбрасывает сожжённые элементы самой себя назад. Образ ракеты показывает, как совмещаются главные противоположности в феномене жизни: горение — движение вперёд, и сгорание — отбрасывание назад. Сама жизнь — это горение и движение вперёд, а смерть, материя — это сгорание и отбрасывание назад. Но уже по этим наименованиям видно, что горение и сгорание — это два аспекта одного и того же процесса. Так же, как отличаются и при этом соединены горение и сгорание, в жизни соединены активный и пассивный аспекты, дух и материя, творчество и сохранение сотворённого, порождение и консервация[1].


Интеллект и интуиция по-разному представляют течение эволюции (рис. 3): лишь интуиции доступен жизненный порыв, который порождает всё новые циклы эволюции форм живого. Интеллект постигает лишь то, что доступно чувствам, — последовательность восходящих групп видов, и реконструирует на этой основе картину единого прогрессивного развития, но ему никогда не заполнить провалы между различными группами никакими «недостающими звеньями».

Теперь о другом аспекте в понятии жизненного порыва. Мы уже говорили о том, что у Бергсона «жизнь» и «сознание» являются взаимозаменяемыми понятиями. В «Материи и памяти», правда, сознание появлялось на относительно низкой ступени «деволюции», нисхождения по лестнице интенсивности созерцания и действия. В «Творческой эволюции» снова статус сознания повышается. Сознание считается аспектом самого жизненного порыва. Сам жизненный порыв несёт в себе принцип сознания, поэтому сознание присутствует во всех порождениях жизненного порыва. Мне очень нравится, как Бергсон поэтически выражает следующую мысль: «Сознание широким потоком изливается в материю». Нужно ещё раз подчеркнуть: эта фраза, опять же, не означает, что материя предсуществует как самостоятельная субстанция, субстрат или даже как категория. Материя вводится Бергсоном первоначально как тенденция, то есть как некий аспект жизненного порыва. В чём заключается эта тенденция? По сути, то, о чём мы сейчас будем говорить, это «дедукция» категории материи.

Жизненный порыв, как я только что отметил, заключает в себе две противоположные тенденции — одна к творчеству, другая к сохранению. Собственно, вторая из этих тенденций и есть «материя». Можно привести ещё один пример того, как, по Бергсону, сосуществуют и поддерживают друг друга эти две тенденции в движении жизненного порыва. Вновь используем понятие «энтропии». Живая материя, как и вся остальная, подчинена второму закону термодинамики, или закону роста энтропии. Как тогда возможна эволюция, которая в этих терминах есть процесс постоянного уменьшения энтропии? Рассмотрим простейший атом, скажем, водорода, электрон в котором может находиться в «спокойном» состоянии на низкой орбите и в «возбуждённом» состоянии на более высокой орбите. Если


Рис.З

электрон, находившийся первоначально на более высокой орбите, переходит на более низкую, при этом излучается квант энергии, то есть фотон. С точки зрения отдельно взятого атома, атом перешёл в более «вероятное» состояние, то есть энтропия внутри атома увеличилась. Это соответствует второму закону термодинамики. Но этот выделившийся электрон несёт негэнтропию, можно сказать, он несёт «эволюционный импульс». Но ведь атом не существует в пустоте, у него есть окружение, другие атомы, составляющие с ним систему. Электрон привносит энергию в эту систему, тем самым приводит её в менее вероятное состояние. Иными словами, вследствие энтропийного движения в одном атоме система атомов приходит в менее вероятное состояние. Получаем некое диалектическое совмещение противоположений: материя, с одной стороны, стремится к покою — в


этом природа материи. Но, стремясь к покою, она порождает движение, и чем больше стремится, тем большее движение порождает. Сама формула «стремление к покою» уже диалектически противоречива, так как «стремление» и «покой» — противоположности. Поэтому, стремясь к покою, материя сама себя отрицает, и её стремление отрицает само себя. Иными словами, можно сказать, что сущность жизни есть стремление к покою, но в этом явлении может преобладать либо момент стремления, негэнтропийные момент, либо покой, то есть элемент энтропийный. На этом примере мы видим, что материя и дух не противоречат друг другу, но просто являются аспектами одного и того же стремления жизни, жизненного порыва. Жизнь — это выражение стремления, а материя — выражение цели этого стремления, покоя.

Сознание и материя — противоположные тенденции, поэтому сознанию приходится, как говорит Бергсон, идти на некоторые «уступки» материи, идти вместе с материей некоторое время, чтобы затем увлечь её за собой, овладеть ею. «Идти вместе с материей» означает, что сознание может служить усилению основной тенденции материи, её стремления к покою, замкнутости и сохранению живой формы. Это проявляется в том, что сознание помогает самосохранению отдельного индивида в жизненной борьбе. Но это стремление к самосохранению диалектически снимается сознанием, потому что, во-первых, индивид сохраняется в конечном счёте не ради себя, а ради жизни и развития рода, а во-вторых, все устойчивые формы жизни служат лишь для того, чтобы жизненный порыв, отталкиваясь от них, как ракета от сгоревших остатков, мог двигаться дальше вперёд.

Итак, мы ввели понятие «материя». Материя не является особой субстанцией или субстратом, а является «сгоревшими остатками» жизненного порыва, ракета которого всегда устремляется вперёд.

Далее, «сознание изливается в материю», которую само же при этом и порождает. Так начинается эволюция, общая тенденция которой заключается, по Бергсону, в появлении всё более сложных форм жизни, обладающих всё более совершенным сознанием.

Эволюция сознания, по Бергсону, нелинейна, потому что жизнь, или сознание, избирает разные «стратегии» соединения с материей. Эти две главные стратегии можно обозначить терминами интеллект и инстинкт. Напоминаю о том, что Бергсон под «интеллектом» понимает не рассудок или разум вообще, а фактически научный рассудок XVIII-XIX веков. На самом деле, как мне кажется, даже человеческий рассудок — а Бергсон не отрицает наличия некоторых форм рассудка и у животных — более широкое понятие, он не обязательно должен мыслить так, как мыслят на Западе в науке Нового времени. Основное различие между интеллектом и


инстинктом в понимании Бергсона заключается в следующем: интеллект мыслит в образах неподвижных тел, поскольку интеллект — такое же эволюционное приспособление, как клык или коготь у животного, и он развился в ходе эволюции для работы с твёрдыми телами. В этой сфере он эффективен и эволюционно полезен. И только в этой области он адекватно применим. Но Бергсон подчёркивает, что в этой области он применим абсолютно. В начале «Творческой эволюции» Бергсон пишет, что, когда интеллект работает с твёрдыми телами, он «соприкасается с абсолютом». Поскольку, когда интеллект работает с теми телами, которые он сам и произвёл, он полностью соответствует своему предмету. В этом полном соответствии предмету и проявляется абсолют. Это очень схоже с глубокой идеей Николая Кузанского о том, что Абсолют есть совпадение конечного со своими границами. «Творение твёрдых тел» интеллектом не означает «творение реальности». После Канта большинство философов принимали в качестве общего места, что не существует «объективной» действительности в обычном смысле слова, что человек сам творит мир вещей в своём представлении. Если из мира устранить интеллект, то есть не будет ни одного существа, обладающего интеллектом, мир не исчезнет, но твёрдых тел в нём не будет. По Бергсону, твёрдые тела существуют «объективно», но только для интеллекта, который делает их своим объектом.

Проблемы начинаются, естественно, тогда, когда интеллект пытается выйти за свою область применения — когда он пытается постигать, например, жизнь, живое, душу. Думаю, исходя из всего вышеизложенного вы должны уже понимать, что из этого не может получиться ничего хорошего. Сущность жизни и сущность сознания — это длительность, интеллект же подходит к длительности со своими категориями прерывности, созданными по мерке твёрдых тел. Поэтому первое, что он делает с жизнью, — он её убивает, расчленяет на мёртвые элементы, из которых потом жизнь уже не получишь. Против такого неправомерного расширения применения интеллекта и выступает Бергсон.

Вторая «стратегия», при помощи которой сознание овладевает материей, — это инстинкт. При описании инстинкта Бергсон был вынужден использовать категории науки Возрождения, например, алхимии Парацельса. Прежде всего, это понятие симпатия именно в алхимическом смысле слова, как внутреннее, иррациональное проникновение в сущность предмета. Напомню вкратце, что в науке Возрождения, как и Средних веков, и древности, считалось, что существует объективная симпатия, то есть сочувствие, притяжение между определёнными планетами на небе, камнями на земле, растениями, животными, частями души, частями тела человека. Например, симпатия между подсолнухом и солнцем, солнцем и золотом и


т.д. — некий род «объективного родства». Родства оккультного, поскольку оно скрыто от обычного восприятия.

Так вот, инстинкт, по Бергсону, — это некая форма симпатии. Пример, приводимый им, — осы-наездники, которые откладывают яйца в гусениц или кузнечиков, а также другие осы, которые выкармливают своих личинок парализованными насекомыми. Эти осы жалят свои жертвы именно и только в те места, где расположены нервные узлы, отвечающие за двигательную функцию. У гусеницы таких узлов 9, у кузнечика 3, у некоторых куколок 1 — так что жертва остаётся живой, но при этом парализованной всё то время, пока личинки поедают её изнутри. Откуда эти осы «знают», где расположены нервные узлы гусениц, и именно те узлы, которые нужно поразить, чтобы гусеница жила, но при этом не могла двигаться? Телеологисты могли бы сказать, что всё это целесообразно устроено неким внешним разумом. Правда, в таком случае этот разум придётся признать не вполне «благим» в человеческом понимании. Так, Дарвин считал существование ос-наездников важным аргументом против так называемой «естественной теологии», доказывающей существование Творца на основании целесообразной гармонии мироздания. Он не верил, что Бог мог создать насекомых, которые питаются телами живых гусениц.

По Бергсону же, здесь действует именно «симпатия» между гусеницей и наездником — в таком случае, правда, возникает вопрос, является ли эта симпатия взаимной. Именно благодаря симпатии оса чувствует, куда нужно уколоть свою жертву, чтобы обездвижить её.

Современная биология даёт ещё более удивительные примеры такой «симпатии», пока необъяснимые в категориях научного интеллекта. Так оса рода Glyptapanteles откладывает в гусеницу пяденицы Thyrinteina leucocerae около 80 яиц, и вылупившиеся личинки растут внутри её тела, пока не выходят наружу, прогрызая себе выход. У других ос жертва при этом обычно погибает, но в данном случае она остаётся живой и, что самое интересное, ведёт себя так, словно вышедшие из неё личинки полностью контролируют её поведение. Она стоит над ними, выгнувшись дутой, как охранник, и отгоняет клопов, которые иначе охотно поживились бы этими личинками. Всё происходит так, как если бы личинки полностью зомбировали гусеницу. Есть множество других не объяснённых пока примеров взаимодействия насекомых: черви заставляют кузнечиков топиться в воде, а муравьёв — становиться лёгкой добычей для птиц, мухи вынуждают сверчков прекратить свои трели, а бабочки принуждают муравьёв вынашивать своё потомство[2]. По Бергсону, все эти примеры можно было бы объяснить посред-


ством «симпатии» либо же «антипатии», существующей между определёнными видами. Кстати, именно у насекомых, с его точки зрения, инстинкт наиболее развит и проявляется наиболее полно.

Инстинкт, по Бергсону, не познаёт предметов. Инстинкт и симпатия познают качества, это познание интенсивное, а не экстенсивное. Но для эффективного действия этого в большинстве случаев достаточно. Бергсон считает, что мы даже не можем представить себе, как видит мир животное посредством инстинкта — и не только насекомое со своим фасеточным глазом, но и рыбы, и даже наземные позвоночные. Возможно, и прав Кафка, в своих «Исследованиях одной собаки» показывая, как собака видит в людях не более чем особенных собак, больших и нарушающих собачьи законы. И если позвоночные, кроме инстинкта, обладают и зачаточными формами рассудка, что сближает их восприятие с человеческим, то видение мира насекомыми нам, вероятно, абсолютно чуждо. Возможно, они воспринимают качества, возможно, также функции, но вряд ли они способны видеть индивидуальности существ или предметов. Структура глаза отражает это различие: глаз позвоночных и моллюсков построен таким образом, чтобы давать целостное видение предмета или существа, «ощупывая» его со всех сторон движениями зрачка. Фасеточный глаз к этому не приспособлен, но он прекрасно различает качества, необходимые насекомым для выполнения инстинктивных функций. В этом состоит преимущество инстинкта перед интеллектом — он познаёт жизнь изнутри, тогда как интеллект — лишь извне. Недостаток инстинкта заключается в том, что он не может дистанцироваться от жизни, он слишком растворён в потоке жизни, соединён с нею. Поэтому Бергсон пишет: «Того, что интеллект не сможет познать, о том инстинкт никогда не спросит», — здесь имеется в виду, конечно, природа жизни. Инстинкт мог бы её познать, но он не может задать этот вопрос, так как для этого уже необходимо дистанцироваться от жизни. Интеллект же может задать такой вопрос, но он не может найти ответ на него. Поэтому в итоге преимущество оказывается всё-таки на стороне интеллекта. Это преимущество заключается в том, что интеллект способен себя преодолеть и, вобрав в себя лучшие стороны инстинкта, стать интуицией. Инстинкт замкнут на себе, поэтому неспособен стать чем-то иным. Инстинкт как бы «запутался» в материи, он слишком сросся с той формой, которую он выработал. Поскольку же интеллект свободен от этой формы, он способен осуществить те процедуры, о которых мы говорили выше, — освобождение от практического интереса, повышение интенсивности созерцания. Посредством этого интеллект способен возвыситься до интуиции, стать интуитивным.

Конкретного механизма образования видов сам Бергсон не предлагает, но общая концептуальная схема эволюции такова. Эволюция, по Бергсону, не носит линейного характера, она состоит из расходящихся линий. Образ «разорвавшейся гранаты» кажется Бергсону подходящим для описания эволюционного движения. Сначала разделяются растения и животные. Они отличаются по избранной стратегии питания. Растения пошли по пути переработки неорганических веществ, поэтому у них не было недостатка в продуктах питания и не было необходимости двигаться, чтобы эти продукты получить. Соответственно, они стали вести неподвижный образ жизни, и уже поэтому у них угасло сознание. По Бергсону, сознание проявляется в тем большей степени, чем больше у организма возможностей действовать, то есть двигаться, различными способами (так же, кстати, считал и Спиноза). Животным приходилось двигаться в поисках пищи, поэтому у них сознание стало развиваться в формах инстинкта и интеллекта. Но и бессознательность растений Бергсон называет «а-сознательностью», то есть всё же сознанием, хотя и в спящем, оцепеневшем, бездеятельном состоянии.

Теперь мы подходим к конечной цели философии, по Бергсону. Из сказанного уже ясно, во-первых, что философия должна стать интуитивной, то есть постигать мир посредством интуиции. Но как это возможно? Ведь интуиция — это для интеллекта нечто совершенно запредельное. И сам Бергсон признаёт, что изнутри интеллекта возвыситься до интуиции невозможно, между ними непроходимая граница. Кстати, этой границей является понятие пространства: интеллект не может мыслить непространственно, он мыслит всё, «раскладывая» в пространстве, и эту границу он перейти не может. Поэтому, по Бергсону, человек должен сделать скачок от интеллекта к интуиции. Этот скачок он сравнивает с тем, как человек, чтобы научиться плавать, должен броситься в воду и некоторое время, как он выражается, «бороться с водой», отталкивать эту воду от себя — и, если повезёт, так он научится плавать.

Бергсон считает это не просто открытием в философии: он считает это открытием нового типа философствования. Он утверждает, что в этом направлении он делает лишь первые шаги, и потому не даёт завершённой системы, это должна быть работа многих поколений будущих философов, которые будут исследовать и разрабатывать этот новый метод — метод интуитивного постижения жизни. Здесь, действительно, Бергсон нам многого дать не может, поскольку на Западе он лишь один из первых, один из родоначальников и первопроходцев этого интуитивного метода постижения, но я считаю это очень важным шагом на пути сближения Запада и Востока. Вообще конец XIX и начало XX века во многих отношениях дали образцы движения западной философии в сторону Востока. Западная философия преодолевает свои собственные предпосылки, заложенные Аристотелем и Платоном, но, преодолевая их, она оказывается близка к Востоку, потому что именно тогда, когда она приняла эти предпосылки, она от Востока и отделилась. Поэтому, возвращаясь к своим истокам, западная философия возвращается к Востоку. В частности, понятие «интуиция» у Бергсона — имеет то же значение, что понятие «супраментального», сверхрационального в неоведанте Шри Ауробиндо. Он почти в тех же терминах говорит о «порыве», о «Сверхразуме», о жизни вселенского Сознания. Само понятие elan vitale довольно близко к этимологическому и первоначальному мифологическому значению понятия «Брахман» в Ведах и веданте, так как «Брахман» происходит от корня brh, означающего «набухать», «расширяться», «расти». То есть, по стилю мышления Бергсон приближается к стилю мышления древних ариев, которые именно так смотрели на мир, — не как на мир мёртвых объектов, но как на мир живой и растущий, жизнь которого постигается сверхразумной интуицией. И если бы западная философия пошла по пути, предложенному Бергсоном, то мы очень многому могли бы вновь научиться на Востоке — ведь восточная философия и есть философия интуитивная, а не рассудочная, это философия, которая уже давно исследовала то поле, которое Бергсон только открыл. Бергсон открывает Западу это поле живого движения, поле интуитивного познания, но если на это поле посмотреть внимательно, то на нём мы увидим уже много следов. Эти следы оставлены восточными мудрецами-риши, йогами, святыми, которые всё это поле прошли, всё описали и предлагают нам этим знанием воспользоваться, но западная цивилизация, ещё начиная с древних греков, по характеристике платоновского «Тимея», — это дети, а дети не любят, когда им что-то предлагают в готовом виде, они говорят: «я сам». Поэтому, пока западный ум не откроет сам те же истины, ему бесполезно давать ответы в готовом виде.

Правда, то, что постигнуто интуицией, не может быть выражено на языке интеллекта. Так, восточная философия стала рациональной лишь в поздний период своего развития. В древности философия — как на Востоке, так и на Западе — была неразрывно связана с мистическим опытом и духовной практикой, она излагалась в форме притч и символов. Притчи и символы — это адекватный язык для изложения интуитивных истин. Если и западной философии предстоит стать более интуитивной, то, возможно, и ей придётся больше использовать язык образов, символов и притч, чему уже в XX веке можно было видеть немало примеров.

  • [1] Интересно, что образ ракеты в 1907 году, когда вышла «Творческаяэволюция», уже воспринимался как достаточно известный широкой публике,чтобы использовать его как иллюстрацию. Действительно, хотя о полётах вкосмос при помощи ракет впервые написал К.Э. Циолковский в 1903 годув работе «Исследование мировых пространств реактивными приборами»,
  • [2] http://www.membrana.ru/articles/global/2008/06/05/211200.html
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>