Полная версия

Главная arrow Философия

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Предсказательная сила исследовательских программ

Сохраняя верность духу методологического критицизма Поппера, подчеркивая вслед за ним существенную роль фальсификации в механизме развития научного знания, И. Лакатос в отличие от Поппера считает основной единицей научного знания не отдельную эмпирическую теорию, а исследовательскую программу. «Последняя включает в себя конвенционально принятое (и потому “неопровержимое”, согласно заранее избранному решению) “жесткое ядро” и “позитивную эвристику”, которая определяет проблемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез, предвидит аномалии и победоносно превращает их в подтверждающие примеры — все это в соответствии с заранее разработанным планом. Ученый всегда видит аномалии, но, поскольку его исследовательская программа выдерживает их натиск, он может свободно игнорировать их.

Не аномалии, а позитивная эвристика его программы — вот что в первую очередь диктует ему выбор проблем. Лишь тогда, когда активная сила позитивной эвристики ослабевает, аномалиям может быть уделено большее внимание» [7. С. 217—218].

По сравнению с неоиндуктивизмом Карнапа и Рейхенбаха и неодедуктивизмом Поппера выдвинутая Лакатосом методология исследовательских программ действительно позволяет гораздо глубже, полнее и более адекватно объяснить многие аспекты функционирования и развития научного знания. Лакатосу удалось более диалектически подойти к решению проблемы единства прерывности и непрерывности в развитии научного знания. Дело в том, что любая исследовательская программа хотя и реализуется, по Лакатосу, в серии различных теорий, однако эти теории различаются только вспомогательными гипотезами, а ядро у них общее. Этим обеспечивается преемственность развития научного знания в рамках определенной исследовательской программы. Прерывность есть характеристика научного знания в целом и заключается в том, что в теле науки существуют конкурирующие исследовательские программы, с позиций которых различные научные школы пытаются объяснить один и тот же эмпирический материал. Таким образом, по Лакатосу, основной «клеточкой» в развитии научного знания является не просто исследовательская программа, а противоречие между несколькими исследовательскими программами. Признание объективного противоречия в мире научного знания в качестве основной движущей силы, внутреннего источника развития этого знания представляет собой важный диалектический момент в методологической концепции Лакатоса. Взгляд на научное познание как на конкуренцию исследовательских программ позволил ему совместить характеристики прерывного и непрерывного, эволюционного и революционного, преемственного и несовместимого, противоречивого и непротиворечивого для описания состояния науки в любой момент времени ее существования.

Согласно Лакатосу, конкуренция различных исследовательских программ представляет собой длительный исторический процесс и эмпирическая фальсификация одной из теорий любой программы не ведет автоматически к отбрасыванию всей этой программы в целом. Последняя может вполне ассимилировать фальсификацию отдельной теории путем изменения во вспомогательном поясе и выдвижения новой теории. Эту идею Лакатос афористично выразил следующим образом: «Природа может крикнуть “Нет!”, но человеческая изобретательность... всегда способна крикнуть еще громче» [7. С. 219]. Таким образом, «эмпирическая “фальсификация” и реальный “отказ” от теории становятся независимыми событиями» [7. С. 221].

Возникают вопросы: каков критерий выбора наилучшей из конкурирующих исследовательских программ и имеются ли рациональные основания для такого выбора?

По Лакатосу, исследовательская программа является прогрессивной «до тех пор, пока ее теоретический рост опережает ее эмпирический рост, т.е. до тех пор, пока она предсказывает новые факты, которые эмпирически подтверждаются; она останавливается в своем развитии, если ее теоретический рост отстает от ее эмпирического роста, т.е. когда она только объясняет те факты, которые были предсказаны или открыты с помощью соперничающей исследовательской программы» [29. Р. 100]. Однако, считает Лакатос, мы никогда не можем указать тот момент, который свидетельствовал бы об окончательном преимуществе определенной исследовательской программы, а равно и об окончательном поражении ее соперницы. На примерах из истории науки он показывает, что было бы опрометчиво требовать от любой исследовательской программы как немедленного эмпирического подтверждения предсказываемых ею фактов, так и прогрессивности каждого ее шага по сравнению с конкурирующей программой. Сегодняшние неудачи определенной исследовательской программы могут быть завтра с лихвой компенсированы ее успехами (например, развитие исследовательской программы Проута в химии). Поэтому, согласно Лакатосу, строго говоря, ни одна исследовательская программа не может быть окончательно отвергнута, а только лишь временно отложена как менее перспективная в данный момент.

Сознавая угрозу обвинений в релятивизме и агностицизме, Лакатос считает неизбежным признание такой характеристики знания, как его истинность, причем в качестве его внутренней, существенной характеристики. В этом коренное отличие его концепции от взглядов Поппера, который, признавая значение категории «истина» для развития научного познания, рассматривал ее лишь как некоторый идеал, как некий внешний регулятивный принцип. Но если истинность — внутренняя характеристика научного знания, тогда она должна как-то проявлять и обнаруживать себя, соответственно должны существовать и способы ее установления. Здесь Лакатос обращается за помощью к индукции, изгнанной Поппером из царства науки, и рассматривает ее как необходимый метод подтверждения истинности научных законов и теорий.

Он подчеркивает необходимость дополнения любой методологии, в том числе попперовской, неким индуктивным принципом, ибо «только такой “индуктивный принцип” может превратить науку из простой игры в эпистемологически рациональную деятельность... в подверженное ошибкам отважное приближение к истинной картине мира» [7. С. 222—223]. Более того, утверждает Лакатос, поскольку в отношении фальсифицируемости все научные теории одинаковы и в потенциальном плане, и в актуальном, ибо каждая из них рано или поздно будет обязательно опровергнута, постольку фальсифицируемость не может служить критерием прогресса научного знания и выбора наилучшей из теорий. Роль такого критерия может выполнять лишь степень индуктивного подтверждения теорий, которая в общем неодинакова и у разных теорий, и у одной и той же теории в разное время. «Таким образом, научный прогресс выражается скорее в осуществлении верификации дополнительного содержания теории, чем в обнаружении фальсифицирующих примеров» [7. С. 221]. Признавая необходимую роль индукции в научном познании, Лакатос был далек от утопических надежд на нее, характерных для классического и современного индуктивизма.

Несмотря на известные преимущества, методология исследовательских программ Лакатоса также страдает рядом принципиальных недостатков гносеологического характера. Прежде всего это глобальный конвенционализм его методологии. В самом деле у Лакатоса почти все основные элементы процесса научного познания имеют конвенциональную природу. Принятие фактуаль- ных, базисных утверждений в качестве определенно-истинных выступает у него как дело конвенции. Принятие «ядра» программы — также дело конвенции. Наконец, отказ от какой-то программы как неудовлетворительной — также в конце концов дело конвенции.

Критикуя антииндуктивизм Поппера, Лакатос справедливо указывал на то обстоятельство, что без опоры на индукцию научное познание неизбежно превращается в обыкновенную игру. Но и привлечение какого-либо индуктивного принципа само по себе еще недостаточно, чтобы превратить игру в научное познание. Яркий пример тому — сама методологическая концепция Лакатоса. Научное познание у него остается все же просто игрой, хотя несравненно более гибкой и тонкой по сравнению с неоиндукти- вистской и неодедуктивистской ее интерпретацией.

Конвенционализм как методологическая установка фактически дезавуирует важность проблемы обоснования научного знания и необходимость доказательства его истинности. Это открывает дорогу субъективизму и волюнтаризму в оценке научного знания, что прямо противоречит самому духу науки как поиску и утверждению объективной истины. Вместе с тем, рассмотрев все основные стратегии и методы обоснования эмпирического знания (индукцию, фальсификацию и предсказание), тщательно разработанные в философии науки XX в., можно констатировать, что ни одна из них не смогла положительно решить проблему обоснования истинности научных законов и теорий, апеллируя исключительно к данным наблюдения и эксперимента как средству решения данной проблемы. Из этой гносеологической ситуации есть только два выхода: 1) признать, что принципиально невозможно обосновать истинность эмпирического знания и оно является гипотетическим по своей природе; 2) предположить, что положительное решение этой проблемы возможно, но только путем выхода за пределы эмпирического знания. Сама по себе эта дилемма не нова. С ней первыми столкнулись философы Древней Греции. Вопрос лишь в том, в сферу какого (неэмпирического) знания нужно выйти, чтобы обосновать истинность эмпирического знания. Как известно, античные философы приняли решение считать такой сферой философское знание, заложив тем самым традицию натурфилософствования, традицию выведения (и тем самым обоснования) эмпирического научного знания из законов и принципов философии. Натурфилософская традиция обоснования эмпирического знания в качестве общепринятой просуществовала в науке почти до середины XIX в. В античной культуре была заложена и другая традиция обоснования эмпирического знания — его моделирование и обоснование в рамках и с позиций некоторой конкретной научной теории. Такой способ обоснования эмпирического знания впервые был также реализован греками путем построения евклидовой геометрии как логически доказательной модели предшествующей ей эмпирической геометрии египтян. Правда, в других областях науки этого сделать долго не удавалось. Вот почему геометрия Евклида вплоть до создания в Новое время классической механики (Г. Галилей, И. Ньютон и др.) по существу была единственной конкретной научной теорией, качественно отличающейся по своему предмету и методам построения от эмпирического знания. В XX в. построение конкретно-научных теорий охватило все сферы науки. Тогда же пришел конец и господству натурфилософской традиции обоснования эмпирического знания. Отныне проблема его обоснования стала рассматриваться как сугубо внутринаучная проблема, полностью находящаяся в компетенции самой науки. Однако вместе с этим возникли новые гносеологические проблемы: вопросы о природе теоретического знания и его отличиях от эмпирического знания, о способах (методах) построения научных теорий, об их надежности, обоснованности и истинности. От решения этих проблем стало зависеть решение вопроса об истинности как эмпирического, так и всего научного знания.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>