ВОЗМОЖНОСТИ ПОЛИТИКИ ЭКОНОМИКО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ В ОТСТАЛОЙ ТЕХНОЛОГИЧЕСКОЙ СРЕДЕ

ПРОЦЕССЫ ДЕИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ В РОССИИ И ЗАДАЧА ВЫБОРА ЦЕЛЕЙ НОВОЙ ПРОМЫШЛЕННОЙ ПОЛИТИКИ

Трансформация основ хозяйствования такой глубины и в таких масштабах, которая произошла в России при переходе к рыночной экономике, не могла не сказаться на развитии отечественной индустрии. Деградация многих отраслей промышленности, доминирование добывающего сектора при снижении потенциала перерабатывающей промышленности — вот последствия рыночных реформ начала — середины 1990-х гг. Изменение такого положения связано с переходом на инновационный путь развития, и важность этой задачи подчеркивается во всех публичных высказываниях правящей элиты нашей страны. Этот путь рассматривается как единственно верный, позволяющий снизить зависимость экономики от цен на сырье на мировых рынках и повысить значимость России как полноправного участника рынка высоких технологий. Предпринятые шаги, направленные на изменение траектории промышленного развития в сторону усиления роли инновационных аспектов, в определенной мере позволяют, на наш взгляд, говорить о том, что государство наконец-то от декларативной поддержки отечественной индустрии перешло к конкретным делам для решения проблемы повышения технологического уровня целых отраслей, сохранения и преумножения сохранившихся элементов отраслевой научно-исследовательской структуры. Речь идет об аккумуляции ресурсов в таких высокотехнологичных отраслях, как авио- и судостроение, атомная и оборонная промышленность, о поддержке производителей космической техники. И если для последних участие государства в определении приоритетов развития и соответствующем финансировании научно-исследовательской и производственной деятельности всегда было единственно возможной моделью управления, то для других структур, консолидировавших производственные возможности разрозненных предприятий, работа под эгидой государства — относительно новое явление. Одни аналитики считают, что это возврат к директивной экономике, другие — что это построение новой модели экономического развития — государственного капи- зо тализма. Каждая точка зрения опирается на действительные прецеденты и осознание реальных тенденций развития, но выводы бывают диаметрально противоположными.

Для того чтобы оценить справедливость различных точек зрения, необходимо оценить как формы и методы государственного воздействия на отраслевое развитие, так и побудительные мотивы всех сторон — участников процесса трансформации.

Выбор в качестве «локомотивов роста» судостроения и авиационной промышленности, как и атомной индустрии и предприятий ВПК, понятен — эти отрасли всегда были конкурентоспособны, так как со времен «холодной войны» их продукция напрямую конкурировала на рынках вооружений. И когда говорят о низкой конкурентоспособности советских товаров, то речь, как правило, идет о товарах народного потребления. Но промышленный потенциал страны в целом не ставился под сомнение. Не случайно, что в 70-е годы прошлого века считалось общепризнанным, что СССР и США находятся на одной (индустриальной) ступени развития, несмотря на разницу в уровнях производительности труда. Сегодня экономика США находится уже на более высокой, не просто постиндустриальной, а принципиально иной ступени развития, для классификации которой еще нет общепризнанной дефиниции[1]. А экономика России трансформировалась в «экономику трубы», практически выполняя роль сырьевого придатка развитых стран. Возникает вопрос: если пагубность такого сценария осознается (а высказывания политических лидеров говорят об этом), то почему он реализовывался на протяжении последнего десятилетия прошлого века — начала века нынешнего? И какие инновации позволили реализовать этот сценарий, и какие нужны, чтобы изменить траекторию развития?

Ответ на вопрос о прошлом вроде бы не столь сложен. Ведь, в конце концов, как едко заметил Бернард Шоу, «политэкономия — наука, вершащая судьбы цивилизации, занимается только объяснением прошлого». И факты налицо, и цифры позволяют оценить динамику процессов, и роль тех или иных сил можно понять. Но трактовки, касающиеся причинно-следственных связей, иногда диаметрально противоположны, а зачастую эти связи вообще не вскрыты. А между тем «...отбор одной из возможных различных моделей долгосрочного поведения обусловлен накоплением различных событий и возмущений в предшествующие периоды эволюции системы. Данную концепцию можно выразить в двух словах: «история значима»[2]. Так пишет Б. Шаванс об «эффекте исторической обусловленности развития». Но ведь переход от социализма к капитализму занял столь мало времени, что возникает вопрос — а действует ли этот эффект, значима ли история? Тем более что глубина трансформации экономической системы такого масштаба позволяет говорить, с одной стороны, об уникальности прецедента, а с другой — об отсутствии инерции системы. Иными словами, уж если такая огромная хозяйственная система изменилась столь быстро, то любые изменения возможны, было бы желание. Однако не все так однозначно, и трансформация экономики России показывает, что, несмотря на быстроту перемен, для изменений потребовалось преодолеть инерцию системы, для чего реализовать новации в сфере управления экономическими процессами. Причем эти новации изначально основывались на том, что задачи макроуровня решат сами экономические агенты, если предоставить им достаточную степень экономической свободы. Почти по А. Смиту, который считал, что сумма личных корыстных интересов образует интересы общества[3]. Но в рыночных отношениях несомненен лишь личный корыстный интерес, но то, что сумма этих интересов образует интересы всего общества — это вопрос спорный. С одной стороны, идея перехода к рынку поддерживалась большинством населения, так как каждый преследовал личные корыстные интересы, надеясь на то, что новая система решит все его проблемы. С другой стороны, в результате рыночной трансформации свои проблемы решила лишь очень узкая группа лиц. И крушение советской системы показывает пример использования суммы интересов большей части населения страны для построения нового, но отнюдь не справедливого общества. Более того, рыночные реформы в России обеспечивали не решение национальных задач, а интересы отдельных лиц и других стран. Речь идет не о «теории заговора», а о сугубо практических интересах. Ведь как допустить на глобальный рынок новых конкурентов, обладающих огромным производственным потенциалом? То, что политическое решение было принято и Запад приветствовал рыночные реформы в России, не означало, что в жертву этому решению будут принесены интересы корпораций, завоевывавших свои конкурентные позиции в течение длительного времени. И рыночные реформы в России показывают примеры уникальных инноваций, обеспечивавших, с одной стороны, своеобразные условия конвергенции экономики России в глобальный рынок, а с другой стороны, выживание отечественных товаропроизводителей и занятость экономически активного населения. Причем выражение «с одной и с другой стороны» следует воспринимать буквально: это действительно разные стороны «баррикады». Так что же это за инновации, обеспечившие столь быструю трансформацию экономической системы?

Прежде всего еще раз подчеркнем доминанту эгоистического, корыстного интереса — именно он являлся двигателем реформ. Развал СССР устранил политического конкурента, но как интегрировать в глобальный рынок пусть и ослабленную, но с гигантским производственным потенциалом страну — такую задачу никто и никогда не решал. Капитализм с начала 50-х гг. прошлого века отработал механизм «мягкой» интеграции развивающихся стран в мировое капиталистическое хозяйство. Как правило, в этих странах доминировал аграрный сектор экономики, и задача решалась на пути индустриализации. Постепенно формировалась национальная индустрия, но не сама по себе, а «под руководством» ТНК, которые для этого использовали своеобразную «пятую колонну» — малый бизнес. Организация и поддержка малых предприятий, передача им технологий (в том числе управленческих) и заказов на продукцию, безусловно, способствовала индустриализации, по сути, включая малый бизнес в производственную структуру и логистические цепи корпораций, ТНК создавали уникальные, «тепличные» условия для предприятий развивающихся стран. Но сфера их деятельности определялась в штаб-квартире ТНК, как и технологическая структура производства, и, соответственно, уровень технологической зависимости. Пожалуй, единственное исключение — это Китай, который за счет зарубежных эгоистических интересов обеспечил свое технологическое развитие[4].

Ставить задачу индустриализации по отношению к высокоиндустриальной стране абсурдно. Но другой модели не было, а изобретать ее было некогда. Поэтому, на наш взгляд, было принято логичное решение — если неизвестно, как поступить в конкретной ситуации, то надо изменить ситуацию так, чтобы она стала привычной. Иными словами, нужно деиндустриализировать страну, а уже затем использовать апробированную модель интеграции. Причем нужно было это сделать в кратчайшие сроки. И если модель ускоренной индустриализации не вызывает вопросов, то каким образом сделать противоположное?

Как представляется, задача решалась следующим образом. Ускорение темпов научно-технического прогресса требует от производственных предприятий постоянного совершенствования производственного аппарата, перманентного обновления технологий и модернизации производственного процесса. Мировой опыт показывает, что, как правило, каждые пять лет создаются новые усовершенствованные модели, которые по ключевым характеристикам значительно превосходят предыдущие.

Судить о состоянии производственного аппарата и динамике внедрения технологических новаций можно на основании показателей износа и возрастной структуры оборудования. На Западе сложилась убежденность, что если износ основных фондов превышает 48%, то предприятие (или отрасль) «никогда не встанет с колен» — оно навсегда проиграло конкурентную борьбу. В России с 1990-х годов шел процесс оттока инвестиционных ресурсов из промышленности. В результате процесс перевооружения и реконструкции производства резко замедлился, а износ основных фондов достиг величин, которые западная экономическая мысль считает критическими для конкурентоспособности предприятий, а затем и превысил его (рис. 2).

По данным на 2012 г., средний возраст оборудования на машиностроительных предприятиях России составляет более чем 20 лет, около 40% оборудования было произведено до девяностых годов прошлого века[5], доля полностью изношенных основных фондов растет и сейчас (рис. 3).

Но как заставить конкурентов не инвестировать в развитие, в будущее своей компании? Тем более что на начальном периоде реформ всячески подчеркивались преимущества рыночных свобод, когда каждый преследует свои интересы, тем самым удовлетворяя интересы общества. А рецепт оказался довольно прост. Нужно создать каналы перераспределения финансовых потоков в сферы деятельности, доходность которых значительно выше, чем уровень прибыли

Степень износа основных фондов

Рис. 2. Степень износа основных фондов70

Доля полностью изношенных основных фондов

Рис. 3. Доля полностью изношенных основных фондов70 71

в индустриальном секторе. Но, отвлекая инвестиционные ресурсы из промышленности, тем самым укрепляются другие сферы деятельности, ведь поднимается их уровень конкурентоспособности. Поэтому такое перераспределение лишь частично решает задачу, если [6] [7]

только сфера «притяжения» финансов никогда не станет опасной для заграничных конкурентов. И такая система, включающая два главных компонента, была создана. Первый компонент — это банковская система, которая кредитовалась государством под лозунгом обеспечения потребностей отечественной индустрии, причем кредитные ресурсы предоставлялись под отрицательный процент, если учитывать инфляцию. Такого института, как коммерческий банк, в СССР не было, поэтому речь идет о том, что система создавалась «с нуля». И в обычных обстоятельствах, без катализатора в виде государственных ресурсов, формирование банковской сферы заняло бы гораздо больше времени, ведь рассчитывать на средства населения не приходилось — их попросту не стало в результате «Павловской» реформы. А между тем динамика процесса поражает: первый коммерческий банк — кооперативный банк «Патент» — был зарегистрирован в Ленинграде в августе 1988 г., а уже в 1991 г. число коммерческих банков превысило 1200 единиц. «Мировая банковская история не знает аналога тому, что произошло в России. За кратчайший срок в стране возникло более 2500 самостоятельных банков, немало кредитных организаций, осуществляющих отдельные банковские функции. Для сопоставления: США, чтобы создать 1000 банков, потребовалось около 80 лет — с 1781 по 1860 г.»[8]. Время все расставило по своим местам — число банков в России сократилось в несколько раз, и этот процесс сокращения числа кредитных учреждений идет с 1998 г.

Но свою роль они сыграли — в кратчайшие сроки в стране была создана система перераспределения финансовых потоков в пользу высокодоходных спекулятивных секторов — государственных ценных бумаг, доходность по которым превышала даже гипотетические прибыли производственного сектора — непосредственно перед кризисом 1998 г. доходность ГКО достигала 140%. Первый выпуск ГКО состоялся 18 мая 1993 г., а к 1998 г. рынок ГКО стал основным источником финансирования дефицита российского бюджета. Примечательно, что введение этого инструмента обосновывалось прежде всего тем, что отечественные предприятия не могут пополнять бюджет страны и, соответственно, нужны иные источники поступления средств, необходимых для выполнения государством своих функций. Однако отечественная промышленность показала удивительную устойчивость — убыточные предприятия в 1990—1993 гг. составляли 7—8%, но уже в 1994 г. их доля достигла 22,6%, а начиная с 1996 г. практически каждое второе промышленное предприятие было убыточным[9]. Вряд ли такие временные совпадения случайны. В годы рыночных реформ негативное воздействие на индустриальный сектор страны было очень сильным, но окончательной деградации не произошло. И страна участвует в глобальных экономических процессах как промышленная держава, способная пока еще конкурировать на мировых рынках в таких сферах, как производство вооружений и атомная энергетика. Но это «остаточный» потенциал, а для полноправной конкуренции на глобальных рынках будущего нужна промышленная политика, которую можно назвать «новой индустриализацией».

При переходе к процессу активной индустриализации экономики необходимо понимать, что реализованные в России модели деиндустриализации, как и противодействия этому процессу, вызваны к жизни эгоистическими интересами управленцев разного уровня: политиков или тех, кто управляет процессами на макроуровне, и тех, кто связывает свое будущее с будущим фирмы, которой он владеет или управляет. Однако в любом случае все участники процесса, независимо от масштабов деятельности и роли, ими выполняемой, инициировали возникновение массы институциональных механизмов, позволяющих одним реализовывать свои планы переустройства рыночного пространства для максимизации личных благ в ущерб благу общества, а другим — противодействовать негативным последствиям этих новаций, ориентируясь как на общественное благо, так и на инстинкт самосохранения. Самосохранения, как своего, так и страны, взаимосвязь которых предельно очевидна для тех, кто управляет процессами на макроуровне.

Как следствие, отвечая на вопрос, какие инновации нужны, чтобы изменить траекторию развития, следует сказать: необходимы инновации двух типов. Во-первых, это инновации, позволяющие повысить качество институциональной среды государства, и только во-вторых, инновации, повышающие качество технологической среды экономики.

И можно с уверенность считать, что для тех и других инноваций полностью сформировалась технологическая и информационная база, но для реализации первых нужна еще и политическая воля.

Что касается механизмов «новой индустриализации», направленных на повышение качества технологической среды экономики, то принципиальное значение имеет вопрос целеполагания и принципы распределения инвестиционных ресурсов, основанные на объективных критериях, учитывая субъективную составляющую существующих процедур принятия управленческих решений.

Взаимозависимость всех отраслей народного хозяйства априорна. Так, невозможно создать металлургию мирового уровня без мирового уровня химии, машиностроения, горнодобывающей промышленности и десятка других отраслей. А каждая из них связана еще с рядом поставщиков, от которых зависят качество, номенклатура и эффективность ее производства, т.е. для поднятия уровня металлургии необходимо поднять уровень, практически, всей экономики.

Среду технологий можно уподобить вязкой жидкости в сообщающихся сосудах различных отраслей. Подъем уровня жидкости (уровня технологии) в любом из сосудов неминуемо будет сглажен за счет объемов других сосудов, а снижение уровня в любом из сосудов скажется на всех остальных. Этот образ наглядно иллюстрирует, почему не дало результата увеличение капитальных вложений в машиностроение СССР в 1,8 раза в 1985 г., так же как более ранние попытки поднять технологический уровень страны, начиная с сырьевых отраслей или за счет интенсивного заимствования и развития химических технологий.

Практика однозначно демонстрирует, что высокие технологии не приживаются в технологической среде низкого качества.

Серьезное сопротивление инновационному развитию оказывает также низкий уровень институциональной среды экономики. Он связан с группой широко известных негативных явлений, характерных как для экономики России, так и для большинства технологически отсталых стран. Это высокие барьеры входа в рынок, значительные транзакционные издержки, высокий уровень коррупции, чрезмерный разрыв в доходах населения, формальная многопартийность политической системы и т.п.

Строгий логический анализ возможностей стран с несовершенной технологической и институциональной средой заставляет сделать вывод, что у них, в принципе, не должно быть шанса выйти на уровень передовых — речь идет о парадоксе непреодолимости технологического отставания. И действительно, 1% роста ВВП в США равен 4% прироста благосостояния одного жителя в России и не менее 10% прироста благосостояния одного жителя в Китае. Даже при самых радикальных представлениях о возможных темпах развития этих стран арифметика заставляет сделать вывод о непреодолимости чрезмерно большого экономического отставания. И действительно, практический опыт XX века демонстрирует, что существует тенденция увеличения разрыва в благосостоянии между передовыми и отстающими странами[10].

Возникает явно нетривиальная задача: обосновать способ развития экономики отстающей страны, позволяющей ей войти в группу мировых технологических лидеров.

  • [1] Например, технотронное общество (Brzezinski Zb. Between Two Ages. N.Y.,1970.); неоиндустриальная цивилизаця (Осипов Ю.М. Теория хозяйства. Т. 3.Хозяйственная динамика. Трансформация и переходы. Неоэкономическоехозяйство. М., 1998).
  • [2] Шаванс Б. Эволюционный путь от социализма // Вопросы экономики. 1999.№ 6. С. 7.
  • [3] «Каждый отдельный человек <...> преследует лишь свою собственную выгоду, причем <...> он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем не входила в его намерения <...> Преследуя свои собственные интересы, он часто более действенным способом служит интересам общества,чем тогда, когда сознательно стремиться делать это» (Смит Л. Исследованиео природе и причинах богатства народов. М., 2007. С. 442—443).
  • [4] Для привлечения иностранных инвесторов руководство Китая создало уникальный инвестиционный климат. Ставилось только три условия: если ввозится современная технология (причем речь идет о комплектной технологии,не переделов), то инвестор самостоятельно распоряжается произведеннойпродукцией, частично или полностью освобождается от налогов, но он обязан, во-первых, обеспечить оплату труда в размере не ниже, чем стоит «железная миска риса»', во-вторых, обучить местных работников выполнениювсех функций производства и управления; в-третьих, через некоторое время«уйти», оставив производство в Китае, имея в виду, что низкие издержкина оплату труда и свобода выбора рынка для реализации продукции в совокупности с освобождением от налогов принесут ему достаточно высокуюприбыль. Такая схема позволяла привлечь современные технологии и обучить персонал, тем самым, формируя национальный технологический укладна базе относительно современных оборудования и технологий.
  • [5] URL: http://www.umpro.ru/index.php?page_id=17&art_id_l = 167&groupid 4=62
  • [6] Источник: Электронная версия приложения к сборнику «Российский статистический ежегодник» — 2012 год. «Социально-экономические показателиРоссийской Федерации в 1991 — 2011 гг. (ttp://www.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_main/rosstat/ru/materials/news/doc_ 1279024845688)
  • [7] Там же.
  • [8] Деньги, кредит, банки: Учебник / под ред. О.И. Лаврушина. 2-е изд., перераб.и доп. М.: Финансы и статистика. 2000. С. 251.
  • [9] Российский статистический ежегодник. Официальное издание. 1997. М.:Госкомстат России. 1997. С. 530.
  • [10] 2007 World Development Indicators. Расчеты экономистов World Bank; KevinWatkins, «Making Globalization Work for the Poor» Finance and DevelopmentMarch 2002, Volume 39, Number 1, pp. 24—28. http://www.imf.org/external/pubs/ft/fandd/2002/03/watkins.htm
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >