Полная версия

Главная arrow Медицина arrow Век генетики и век биотехнологии на пути к редактированию генома человека

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Эволюция структуры стабильной адаптивной стратегии Homo sapiens и ее особенности

Общий вид эволюции эволюционной (адаптивной) стратегии гоминид можно представить в виде 4-фазной схемы, где каждая фаза отличается от остальных структурой коэволюционных связей между модулями и лидером, вносящим основной вклад в интегральную адаптивность.

На первой стадии (фаза I) развития СЕСН биологические адаптации играли роль лидера, инициировавшего возникновение поведенческих и технологических компонентов.

Все возрастающая роль социокультурного наследования отразилась в генезисе и результатах социально-экологических кризисах — эволюционных бифуркациях в ходе антропогенеза [Глазко, Иваницкая, 2010]: «палеолитический кризис {революция)» (0,7-1,2 млн лет назад), «верхнепалеолитический кризис», или «культурная революция кроманьонцев» с последующим вытеснением неандертальцев Homo sapiens современного типа (кроманьонцами); «неолитический кризис (революция)» (ХН-Х тыс. до н.э.), имеющий еще и другое название — «кризис консументов», поскольку в его основе лежало резкое сокращение численности биологических видов вследствие небывалого развития технологий охоты.

Итак, сформировалась относительно устойчивая в эволюционном плане конфигурация стабильной адаптивной стратегии гоминид (фаза II). С этого момента и до появления технологий управляемой эволюции культура выполняла функции балансера-контроллера, интегрирующего в целостную систему биологические и технологические компоненты.

Попутно это означало, что весь мир становится экологической нишей Homo sapiens и согласно с правилом Гаузе в нем нет места другим разумным конкурентам. Спустя некоторое время этот принцип и отразился в библейском мироощущении — все для человека, все на благо человека. Окончательно определились границы экологической ниши рода Homo как социального «животного, наделенного разумом», т.е. существа, не приспосабливающегося к среде обитания, приспосабливающего реальность к самому себе и самого себя к некоему идеальному образу.

Итак, в общем виде эволюционный ландшафт, который сформировал СЕСН, возник в результате синхронного или последовательного возникновения нескольких эволюционных векторов.

  • 1. Экстраверсивная проективно-деятельностная поведенческая интенция (iадаптивная инверсия 1).
  • 2. Мимезис, обозначивший возможность генерации и распространения в пределах социальной группы и вне ее адаптивных поведенческих и орудийных инноваций (социокультурная наследственность).
  • 3. Социальный (макиавеллистский) интеллект, выражающийся в способности прогнозировать и манипулировать коммуникативной структурой социальной группы и поведением ее членов.
  • 4. Расширение системы межиндивидуальной коммуникации за пределы собственной социальной группы и собственного биологического вида на весь остальной мир.
  • 5. Символическая система коммуникации — речь посредством мимического и звукового кода, а затем письменность (символическая наследственность).
  • 6. Спиритуалистская трансформация эмоционально-образной компоненты мышления, ведущая к интериоризации функций социального контроля и развитию религиозности.
  • 7. Доминирование рационалистической компоненты мышления, катализировавшее развитие науки и технологии как энхансера адаптивной инверсии 1.

В ходе становления IV фазы эволюции СЕСН к ним добавилось еще несколько (эти пункты здесь только заявлены, поскольку без них излагаемая концепция не будет валидной, они будут рассмотрены в следующей статье).

  • 8. Рекурсивное распространение проективно-деятельностной интенции на самого человека — его геном, психику и культуру (адаптивная инверсия 2).
  • 9. Интроверсивная переориентация вектора когнитивной активности с научного объяснения окружающего мира на само научное познание, что привело к расслоению последнего на рискованную (классическую) и предупреждающую науку и инициацию интернальных социокультурных механизмов контроля реализации проективно-деятельностной поведенческой интенции (адаптивная инверсия 3). К проявлениям развития упомянутых контрольных механизмов относится инициализация и интеграция в жизнь социума вообще и его политической сферы в частности биоэтики и биополитики как социальных институтов, такой контроль осуществляющих.

В этом перечне наибольший удельный вес имеют четыре пункта — 1, 8, 9 и 7. Первые три (адаптивные инверсии) играют роль драйверных макромутаций, определяющих направление последующего эволюционного тренда Homo sapiens (общий вектор социокультуроантропогенеза), последний (рационализация менталитета) резко ускоряет темпы глобально эволюционных преобразований, одновременно предельно быстро расширяя границы свойственной человеку экологической ниши и поднимая границы эволюционного риска до экзистенциального уровня.

Если подвести итоги исследованию стабильной адаптивной стратегии человека (СЕСН), можно сделать достаточно тревожный вывод. В результате функционирования «тройной спирали» СЕСН в конфигурации, соответствующей IV фазе ее эволюции, всего за 350-400 лет существования был достигнут принципиально важный рубеж. С появлением генных и информационных технологий уровень эволюционного риска (деструкция стабильной эволюционной стратегии Homo sapiens) достигает экзистенциального уровня, поскольку обе коэволюционные связки заменяются системой, где статус технологических инноваций однозначно определяет статус генома и культуры носителя разумной жизни.

После неолитической революции последующие эволюционные кризисы СЕСН связаны с возникновением новых систем репликации-фиксации адаптивной информации — письменности и книгопечатания. Однако «судьбоносными» они стали только тогда, когда процесс распространился на механизм генерации адаптивной информации. Возникли наука и технология в современном значении этих терминов, а с ними — техногенная цивилизация. В комплекс социокультурных адаптаций, ведущих к ее формированию, включает в себя по крайней мере две основные трансмутации менталитета:

? во-первых, экстраверсивная, проективно-деятельностная направленность (перманентное недовольство своей эколого-культурной средой обитания и стремление ее усовершенствовать);

? во-вторых, доминирование рационализма над эмоциональнообразной компонентой мышления.

Синергия этих двух элементов ментальности послужила энхансером и катализатором прогрессивной эволюции (нарастание системной сложности), но одновременно существенно повысила величину эволюционного риска. Это понятие в данном случае отражает тот, к сожалению уже тривиальный факт, что связь продолжающей нарастать системной сложности, отождествляемой в культуре техногенной цивилизации с «научнотехнологическим прогрессом», и адаптивности становится все менее однозначной и все более противоречивой. Если изложенная схема цикла эволюционных трансформаций СЕСН верна, то цикл вращения тройной спирали, начатый биогенезом и завершившийся техногенезом, близится к завершению первого витка и выходу на новый уровень цепи коэволю- ционных преобразований.

Мы уже упоминали, что генезис СЕСН включал в себя в качестве ключевого компонента адаптивную инверсию, в результате которой трансформация среды обитания из причины эволюционного процесса стала его продуктом, а представители рода Homo — из объекта в субъект адап- тациогенеза. Теперь приходится сделать уточнение — эта инверсия оказывается только первым звеном начавшихся преобразований. В соответствии с нашей схемой ее можно далее именовать прямой адаптивной инверсией (адаптивной инверсией 1). Неустойчивость IV фазы эволюции СЕСН, о которой говорилось выше, связана с генезисом рекурсивной адаптивной инверсией (адаптивной инверсией 2). В результате этого инициируется новый цикл адаптивных (и не только адаптивных) преобразований собственно генетического компонента СЕСН. На этот раз эти преобразования уже не стохастичны и спонтанны, а телеоло- гичны, технологичны (рационально организованы и конструктивны), детерминируются культурой (точнее, ментальностью как компонентом культуры). Следует только учесть, что сама культура также находится под прямым и косвенным влиянием технологии. Именно поэтому термин «рекурсия» будет в данном случае более точным, чем «реверсия», — речь идет не об обращении вспять эволюционного вектора, а о приобретении эволюционным ландшафтом нового измерения, которое при проекции на исходный топос выглядит как возврат к прежней направленности глобальной эволюции. Западной ментальностью собственный эволюционнобиологический фундамент (геном) саморефлексируется как нечто постороннее, еще одна сфера внешней среды, открытая для рационального контроля и манипулирования. Это суждение является, безусловно, справедливым, по крайней мере, как одна из тенденций векторов многомерной культурной эволюции. Феноменологически это экспрессируется как декларация степени освобождения социокультурной организации от власти биологической конституции человека в качестве мерила социального прогресса.

Понятие «эволюционный риск» вошло в употребление вначале в со- циогуманитарных дисциплинах, впервые его использовал Никлас Луман. Понятийно-категориальный аппарат для создания концепции эволюционного риска может быть практически в неизменном виде заимствован из исследований по экономической теории инновационных процессов.

Структура эволюционного риска может быть оценена по следующим параметрам:

  • 1) вероятность адаптационного успеха/неудачи эволюционной инновации, что равносильно способности решить ключевую проблему социо- культуроантропогенеза — выживание и расширение границ экологической ниши Homo sapiens-,
  • 2) вероятность генерации эволюционной инновации, способной потенциально решить/обострить дисбаланс САС со средой обитания, или генно-культурную коэволюцию, или технокультурный баланс;
  • 3) наличие/отсутствие достаточных ресурсов эколого-культурной среды, необходимых для обеспечения реализации той эволюционной траектории (сценария), которая актуализируется эволюционной инновацией;
  • 4) прогнозируемые снижение/рост вероятности генерации и фиксации новых эволюционных инноваций, т.е. пластичности/устойчивости САС и всех ее компонентов. Можно предположить, что в этом случае роль такого регулятора, способного обеспечить поддержание параметра плас- тичность/устойчивость САС в пределах адаптивной нормы, играет элемент, скорость эволюционных трансформаций которого лежит между наиболее быстрым и наиболее медленным элементами триады при условии, что диапазон возможных скоростей минимум двух таких элементов перекрывается с третьим. Как ясно из вышесказанного, в настоящее время единственным претендентом на эту роль выступает культура. Отсюда вытекает следующий параметр;
  • 5) соответствие/несоответствие прогнозируемого эволюционного сценария исходной базисной системе параметров, признанных не подлежащими пересмотру в рамках системы общечеловеческих ценностей.

Последний критерий выглядит, с одной стороны, в сравнении с остальными субъективным, поскольку отражает рефлексию «природы человека». С другой стороны, его оценка выглядит наиболее лабильной и подверженной посторонним манипуляциям со стороны социальных групп — носителей маргинальных систем ценностей. Однако при более внимательном анализе выясняется, что в постакадемической науке именно этот показатель в сильнейшей мере способен повлиять на оценку остальных критериев. Именно он определяет эволюционный ландшафт, решающий судьбу адаптивной/дезадаптивной инновации. Более того, именно он является ключевым с точки зрения расчета интегральных параметров оценки эволюционного риска — эволюционной корректности и эволюционной эффективности.

Эволюционной корректностью (/<) будем считать

где V — расхождение между реальным эволюционным сценарием и признанным оптимальным со временем t.

Эволюционная эффективность Е определяется как геометрическое среднее относительной адаптивности А всех членов эволюционирующей конфигурации, в нашем случае — генома (g), культуры (с) и технологии (st):

Таким образом, достижение эволюционного успеха за счет элиминации хотя бы одного компонента СЕСН равносильно падению эволюционной эффективности до нуля. Иными словами, в биолого-эволюционном аспекте этот параметр оказывается по отношению к эволюционному риску равным Rgen = 1 — Е. С другой стороны, в социокультурном (гуманистическом) аспекте эволюционный риск инициируется расхождением между максимально эффективным и оптимальным сценариями эволюции:

(Эффективность эволюционного сценария как результат социального выбора, как легко заметить, не может превышать максимально возможной для данного типа САС и данного эколого-культурного ландшафта: Eeff- Eopt)• Общая величина эволюционного риска определяется как сумма биологической и культурной составляющих: R = Rgen + Rhum. Третий компонент адаптивной стратегии — технологические адаптивные инновации (Rtech) — входит в это уравнение в скрытом виде, поскольку является производным от социального заказа (социокультурных адаптаций), а последний, в свою очередь, формируется расхождением техногумани- тарного баланса, а через последний — дисгенезом генно-культурной коэволюции. Таким образом, технологический эволюционный риск есть производная функция от его биологической и социокультурной составляющих. Приведенное выше уравнение величины эволюционного риска приобретает окончательный вид

«Визуализация» третьего (технологического) компонента эволюционного риска означала бы деструкцию интегральной организации СЕСН, ее полную редукцию к технологическим инновациям, оптимизации среды обитания с точки зрения обеспечения технологических процессов и адаптации носителя интеллекта к эффективности выполнения тех же самых функций. В этом случае R = Rtech = 1.

Потенциальная возможность такого эволюционного сценария детерминируется относительной автономией когнитивно-познавательной (теоретическая наука) подсистемы технологического компонента от его проективно-деятельностной (собственно технологической) подсистемы, напрямую связанной с социокультурным компонентом СЕСН.

Следующими факторами возможной деструкции является сам механизм генерации элементарных адаптаций и их интеграции в общую систему адаптациогенеза. В большинстве своем как возникновение, так и селекция нового «номинанта» происходят по мозаичному типу, решая эволюционно-адаптивные задачи ad hoc. Интеграция отдельных адаптаций в единую систему реализуется только a posteriori — путем дополнительной притирки и отбора факторов дифференциальной модификации первоначального (как правило, плейотропного) эффекта. Как писал не так давно американский психолог-когнитивист и популяризатор Г. Маркус (2011), продукты адаптивной эволюции вообще и организация мозга человека в частности представляют собой множество «клуджей» (клад- жей) — последовательности относительно малоэффективных, по отдельности адаптивных или технических решений, которые в своей совокупности образуют чрезвычайно эффективный адаптивный комплекс. Это суждение автор относил к биологическим (генетическим) адаптациям, но в той же мере оно применимо и к адаптациям социокультурным — в обоих случаях адаптивность или дезадаптивность формируется как атрибут дискретного фрагмента информации, но проявляется только в комплексе с другими аналогичными фрагментами и в контексте определенной среды обитания. Поэтому не должна, по нашему мнению, вызывать удивление явная перекличка приведенных эволюционно-психологических идей Г. Маркуса и, допустим, ключевых положений функциональной теории культуры Б. Малиновского (2005).

Все это есть следствие самого внутреннего механизма эволюционного процесса вообще и прогрессивной эволюции (возрастания системной сложности) в частности. Адаптациогенез в каждом конкретном случае решает локальную эволюционную проблему — оптимизацию тех параметров взаимодействия конкретной эволюционирующей (самоорганизующейся) системы со средой обитания, которые в данное время и в данном месте оказываются приоритетными с точки зрения дальнейшего существования системы. И сами «проблемные ситуации», и принимаемые эволюцией их решения оказываются в целом автономными и касаются автономных, зачастую взаимоисключающих или конфликтующих системных параметров.

Таким образом, генерация и фиксация адаптивных инноваций, равно как их совокупный на данное время (промежуточный) результат, оказываются построенными по фрактально-модульному принципу. Уже сама организация стабильной адаптивной стратегии Homo sapiens представляет собой, как мы помним, пример такой модульной организации.

Очевидно, тот же принцип действует и внутри каждого элемента СЕСН. На уровне генома (модуль биологических адаптаций) возникает тройственная модульная структура. Последняя включает три набора функционально автономных, но перекрывающихся в программно-информационном отношении генетических кластеров, обслуживающих соответственно развитие интеллекта, половой процесс и выкармливание особей ювенильного возраста. (Последняя функция оказывается еще более значимой в сравнении с другими видами млекопитающих в силу крайне длительного периода детства и полового созревания. В свою очередь, значимость последнего фактора проистекает, в том числе, из сочетания адаптивной цефализации, с одной стороны, и затрудненного в условиях бипе- дализма деторождения — с другой.) Этот конфликт формирует один из главных градиентов эволюционного риска биологического модуля СЕСН — рост вероятности развития онкологического перерождения тканей versus ускоренное старение и утрату регенеративной способности — «генетическую ось зла» — по терминологии некоторых современных эволюционистов [Crespi B.J., 2010].

В соответствии с описанным алгоритмом генезиса эволюционного риска этот параметр применительно к социокультурному адаптационному модулю («культурная ось зла», если уж следовать приведенной метафоре) формируется вдоль градиента социальная стабильность versus прогрес- сионизм/экспансионизм или (по «фенотипическому» выражению) закрытое общество versus открытое общество. В наших предыдущих публикациях [Чешко, 2012; Глазко, Иваницкая, 2010 и др.] было аргументировано, что в истории этот адаптивный конфликт сопряжен с взаимодействием в духовно-психической жизни человека двух информационных систем, выступающих друг для друга в качестве информационных субстратов — образно-эмоционального и вербально-логического (дискурсивного). Вследствие этого эволюция ментальности образует траекторию, имеющую две узловые точки, соответствующие доминированию религии или рационализма в духовной культуре.

Плейотропность отдельных адаптивных эффектов формируют волну эволюционных преобразований в многомерном топосе адаптациогенеза, распространяющихся на все составляющие адаптивной стратегии, равно как и на социокультурно-экологическую среду обитания. Количество измерений эволюционного ландшафта в случае Homo sapiens пропорционально в только в первом приближении (H^enNhumNtech). В результате двумерная схема эволюции отдельной инновации, целиком укладывающаяся в бинарную связку движущего и стабилизирующего отбора, приобретает вид крайне запутанной траектории при попытке ее проекции на многомерный график частотного распределения системного множества таких инноваций. На практике это означает, что элементарные адаптации пребывают по отношению друг к другу в состоянии постоянно генерируемого и преодолеваемого конфликта.

В отличие от элементарных актов адаптации к изменениям экологической среды такие межадаптивные конфликты развиваются по коэволю- ционному механизму, их исход является изначально открытым и продолжается значительное по эволюционным масштабам время. Автор фиксирует эту особенность антропогенеза метафорически, но, в общем, вполне согласно с обширными эмпирическими обобщениями других исследователей: «человеческий разум и мозг развиваются прогрессивно на краю пропасти, [именуемой] шизофрения, представляющей собой фенотипическую экспрессию дифференциальной дисфункции конкретной адаптаций» [Crespi, 2010]. Аналогичным образом аутизм также является результатом такого адаптивного конфликта — на этот раз социального интеллекта и когнитивно-систематизационной способности.

Расхождение элементарных влияний на результирующее значение адаптивной эффективности означает, следовательно, рост, а схождение — уменьшение эволюционного риска. Иными словами, эволюционный риск является побочным результатом адаптациогенеза, возникающим вследствие коэволюционных (стохастических), а не функциональных и каузальных связей между его автономными элементами.

В такой системе наличие ассоциации между отдельными элементами генома, культуры и технологии, имеющими явную тенденцию к распространению (росту числа носителей и/или усилению экспрессивности), служит одним из аргументов в пользу наличия:

  • 1) внутригеномной коэволюции (внутригеномных конфликтов), возникающей вследствие стохастического механизма генерации адаптивной/ дезадаптивной генетической информации между отдельными ее плейо- тропными фрагментами в соответствии с модусом Дарвина;
  • 2) генно-культурной коэволюции, в ходе которой элементарные фрагменты генетической информации используются как субстратная основа для адаптации социокультурной независимо от их собственно биологического адаптивного значения;
  • 3) внутрикультурной коэволюции между элементами культуры, обусловленной разными аспектами биосоциальной жизни или возникшей в иной эколого-культурной среде, но сохраняется вследствие смысловой ассоциации с несущими элементами адаптивной в целом системы культурных ценностей и ментальных стереотипов;
  • 4) техногуманитарного баланса, основанного на спонтанно возникающих ассоциациях между новыми технологическими разработками и социокультурными средствами их обеспечения;
  • 5) межтехнологическими конфликтами (технологическими ловушками), обусловленными взаимоисключающими или с трудом совместимыми требованиями отдельных технологических инноваций к социокультурной среде или дисбалансом требований различных социальных общностей к таким разработкам.

Все эти пять типов деструктивной коэволюции (эволюционного риска), как легко заметить, сводятся к конфликтам либо между адаптациями к действию различных факторов, либо между векторами адаптацио- генеза, свойственных дифференцированных популяционно-генетических или социокультурных структур.

Оценок интегральных показателей эволюционного риска по всем приведенным выше составляющим в литературе не обнаружено, что вполне понятно, учитывая неразработанность всей концепции эволюционного риска. Однако существуют некоторые косвенные данные, позволяющие оценить частные проявления эволюционного риска применительно к генетической (биологической) составляющей СЕСН, т.е. к росту частот различных молекулярно-генетических патологий. В соответствии с выкладками канадско-американского эксперта в области эволюционной биологии Бернарда Креспи (в свою очередь, основанных на данных других исследователей) доля ассоциированных с наследственными патологиями структурных генов или отдельных гаплотипов, для которых четко зарегистрировано положительное давление отбора в течение последних 10 тыс. лет эволюции человека, составляет 17-21% для неврологических заболеваний и 15-21% — для заболеваний иной этиологии. В контрольной группе (пул генов, в котором позитивный отбор в ходе соответствующего периода антропогенеза не наблюдался) аналогичный показатель колебался в пределах 21-25%. Креспи приходит к очевидному, на наш взгляд, заключению, что доказательств накопления генов, детерминирующих развитие наследственных патологий, в ходе исследованных фаз эволюции человека к настоящему времени не получено, однако в той же мере цитируемый исследователь утверждает, что среди генов, которые накапливались в течение последних периодов эволюции Homo sapiens, чаще обычного встречаются детерминанты, ассоциированные с нейропсихическими расстройствами. К их числу относятся шизофрения, маниакально-депрессивный психоз, депрессия, дислексия, аутизм, болезни Альцгеймера и Паркинсона, эпилепсия [Crespi B.J., 2010, р. 300].

Создается впечатление, что избыточная по отношению к норме экспрессия специфических «человеческих» признаков, причастных к развитию речи, символического мышления и социального и эмоционального интеллекта.

Если этот вывод не будет пересмотрен в ходе дальнейших исследований, то он вполне адекватно впишется в развиваемую нами концепцию стабильной адаптивной стратегии и эволюционного риска. В сущности, он непосредственно ведет к предположению, что ассоциация между генетическими дезадаптациями и культурными адаптациями должны наблюдаться чаще, чем бинарные связки генетических и социокультурных адаптаций.

Установление ассоциации биологическая дезадаптация — социокультурная адаптация эквивалентно установлению коэволюционного отношения между ними. Дезадаптивные проявления отдельных элементов генома и его производных (протеинома, метаболома, фенома) компенсируются ассоциируемыми с ними элементами культуры, становятся элементами культуры. Очевидно, следующей фазой развития коэволюционного отношения становится интеграция генно-биологического компонента в общую систему социокультурной адаптации в качестве его биологической (субстратной) предпосылки.

Однако коэволюционная связка элементов культуры с биологически дезадаптивными признаками и генами может устанавливаться и минуя первую (компенсаторную) фазу своего генезиса. В этом случае негативная индивидуальная селекция сменяется позитивным отбором на групповом уровне. Хрестоматийным примером может служить распространение генов серповидно-клеточной анемии и других гемататопатий в зонах распространения орошаемого земледелия. Селективным фактором в данном случае является распространение возбудителя и переносчиков малярии. Результирующая адаптивной эффективности определяется совокупным равновесием двух дезадаптивных, но антагонистических эффектов аллелей серповидно-клеточности, с одной стороны, и адаптивностью техно- культурного баланса в рисоводческих районах — с другой. (Отметим, что здесь наличие культурно-технологического комплекса, связанного с развитием орошаемого земледелия и выбором риса в качестве основной зерновой культуры, стало не первопричиной, а лишь усилителем процессов накопления генетического груза, связанного с серповидно-клеточной анемией.)

Очевидно, сходным образом развивается элиминация в популяции генов лактозной недостаточности во взрослом возрасте у европейских народов. Неспособность сбраживать молочный сахар по окончании периода грудного вскармливания у детей встречается не более чем у 2% голландцев и других западноевропейцев и 98% китайцев и японцев [Фогель,

Мотульски, 1990]. Обратная зависимость должна, очевидно, наблюдаться в отношении способности усваивать соевые белки и обезвреживать содержащиеся в сое сапонины. Генетические различия в этом случае инициируются социокультурными трансформациями образа жизни — выбором варианта диеты, способной решить проблему обеспечения организма белковой пищей. В конечном итоге это играет значительную роль в эпидемиологии и дифференциальной структуре рисков развития патологических процессов в онтогенезе [Cederroth, Nef, 200, р. 34]. Этот вывод можно интерпретировать в рамках излагаемой концепции и таким образом: нелинейное взаимодействие двух звеньев коэволюционных связок СЕСН определяет спектр встречающихся в данном этногенетическом и эколого-культурном контексте нормальных и патологических фенотипов и, следовательно, направление социально востребованных технологических разработок, направленных на их нормализацию. При этом понятие «норма» также является функцией не только генетико-соматической основы человеческого бытия, но и дифференцированного социокультурного бытия, в которое соматика человеческой телесности «вписывается».

Эти соображения проясняют объективное значение пятого критерия эволюционного риска (система ценностей), который, как легко понять, фиксирует не подлежащий пересмотру без разрушения биосоциальной самоидентичности результат предшествующих стадий социокультуроге- неза. Иными словами, множество оптимальных сценариев последующей эволюции сохраняет экзистенциальный смысл пресловутой, банальной, но необходимой с точки зрения бытия Homo sapiens системы общечеловеческих ценностей. Ее существование ставит пределы описанным только что конфликтам между надындивидуальными групповыми адаптациями и канализирует течение групповой селекции на генетическом и социокультурном уровнях.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>