СИСТЕМА СОВРЕМЕННОГО МЕЖДУНАРОДНОГО ФИНАНСОВОГО ПРАВА

В юридической литературе можно обнаружить утверждение о том, что одна из наиболее крупных правовых надстроек международной финансовой системы — это явление, которое в различных правовых системах именуется международным финансовым правом. С конца XIX в. данный термин применяется в юриспруденции для характеристики финансовых отношений, возникающих на межгосударственном уровне, а также на уровне частных субъектов, в том числе с участием иностранного элемента1.

По мнению большинства исследователей, международное финансовое право можно подразделить на Общую и Особенную части. В Общую часть, как считает В.М. Шумилов, входят нормы, институты и субинституты, которые охватывают, «пронизывают» своим регулированием все международные финансовые отношения, а в Особенную — нормы, институты и субинституты, которые регулируют отдельные вопросы, «срезы», группы отношений.

Следовательно, по мнению В.М. Шумилова, «в Общую часть международного финансового права можно включить нормы и институты, касающиеся “лиц и вещей”, т.е. закрепляющие правовое положение субъектов международного финансового права; статус “операторов” международных финансовых отношений (например, “международное банковское право”; имеется в виду “международное публичное банковское право”); правовой режим “финансовых ресурсов” и некоторые другие». В Особенную часть международного финансового права ученый включает следующие институты: международное бюджетное право, международное налоговое право, международное платежное право, международное валютное право, международное кредитное право, международное долговое право, право международной финансовой помощи, ин-

См.: Шаповалов МЛ. Некоторые зарубежные подходы к исследованию международного финансового права.

статут международных финансовых услуг, институт борьбы с легализацией незаконных доходов[1].

По мнению Г.В. Петровой, в Особенной части международного финансового права можно выделить: международное валютное право, международное налоговое право, международно-правовое регулирование рынка ценных бумаг и финансовых инструментов, международно-правовое регулирование банковской деятельности, международно-правовое регулирование платежно-расчетных отношений, международно-правовое регулирование страхования, международное инвестиционное право, международно-правовое регулирование финансового учета и контроля[2].

Мы полагаем, что не трудно обнаружить определенную условность предлагаемых оснований для выделения элементов системы международного финансового права. Прежде всего на это обстоятельство фактически обращают внимание сами авторы предлагаемых классификаций, включая либо не включая международное инвестиционное право в систему международного финансового права. При этом первые утверждают, что международное финансовое право «самым тесным образом соприкасается и даже пересекается с международным инвестиционным правом. Есть утверждения, что международное инвестиционное право — это часть международного финансового права, однако такое утверждение вряд ли можно признать верным: все-таки инвестиционная сфера отношений имеет существенную собственную правовую и экономическую специфику, что позволяет отграничить ее от финансовой сферы»[3].

Кроме того, изучение некоторых подотраслей приобретает специфический характер на современном историческом этапе. Например, международное инновационное право и международное валютное право традиционно базировались на анализе такого ключевого субъекта, как МБРР, который является головной организацией Всемирного банка.

«В настоящее время крупнейшими акционерами МБРР являются США, Великобритания, Франция, Германия и Япония, однако соотношение сил в организации становится все более сбалансированным. Даже по формальному показателю доля голосов США в МБРР, как и в МВФ, сократилась с 1948 до 2005 г. — с 33,5 до

16,4%; Великобритании — с 13,9 до 4,3%; Франции — с 5,8 до 4,3%. Возрастает влияние Германии и Японии, имевших соответственно 4,49 и 7,86%. Россия обладает 2,78% голосов. Структура распределения капитала государств — членов МБРР стремится к полицент- ричности. Это больше отвечает целям Всемирного банка как центра международной финансовой системы»[4].

Некоторые авторы утверждают, что «инновационное развитие современной России характеризуется заметным содействием Всемирного банка. Сотрудничество МБРР и России нацелено на формирование широкой мультисекторальной модели инновационного развития. Неоценимую роль играют эксперты Банка в содействии формированию в России кластерной инновационной политики. Думается, что при благоприятном сценарии адаптации нашей страной зарубежного инновационного опыта через консультативную и техническую поддержку Всемирного банка Россия со временем может стать глобальным поставщиком не только инновационной высокотехнологичной продукции, но и передовых инновационных практик»[5].

Российская Федерация сейчас более активно взаимодействует с иными финансовыми структурами, в частности с Евразийским банком развития, Банком развития в рамках БРИКС и др. Так, Федеральным законом от 02.05.2015 № 107-ФЗ ратифицирован Договор о создании Пула условных валютных резервов стран БРИКС (Форталеза, 15.07.2014).

Полагаем, что в современной системе международного финансового права можно также выделить следующие системы норм, регулирующих статус и деятельность в финансовой сфере:

  • • «глобальных» финансовых союзов, структур (блок стран <720 и <77 (<78); объединение стран АТР и др.);
  • • «региональных» союзов, структур, в том числе обеспечивающих в современной сложной геополитической ситуации интересы Российской Федерации в финансовой сфере, в числе которых ШОС, ЕАЭС; БРИКС и др.;
  • • иных блоков и союзов, позволяющих реализовывать интересы Российской Федерации (СНГ, Республики Абхазия, Республики Южная Осетия и др.);

• структур, институтов, формирующих нормы «глобального» международного финансового права (Группа Всемирного банка:

МБРР, МАР, МФК, МАГИ; МВФ; ВТО и др.).

Мы разделяем мнение о том, что «в условиях, когда России оказывается сложно единолично выступать на международной арене, одним из приоритетных реализуемых направлений внешнеэкономической политики является региональная и блоковая интеграция. Именно поэтому в среднесрочных и долгосрочных концепциях и планах (Концепция долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года, утвержденная распоряжением Правительства РФ от 17.11.2008 № 1662-р; Стратегия национальной безопасности Российской Федерации, утвержденная Указом Президента РФ от 31.12.2015 № 683; Указ Президента РФ от 07.05.2012 № 605 «О мерах по реализации внешнеполитического курса Российской Федерации») активное участие нашей страны в интеграционных процессах обозначается как одно их приоритетных направлений»[6].

Так, в п. 44 Концепции внешней политики Российской Федерации указано, что формирование ЕАЭС Россия считает приоритетной задачей. «Как видится, — пишет А.С. Куликов, — решение обозначенной задачи должно способствовать достижению ряда целей, в том числе сформулированных в п. 19 указанной Концепции: “В условиях децентрализации глобальной системы управления укрепляется ее региональный уровень как основа — наряду с ООН — полицентричной модели, воплощающей многообразие мира, его неоднородность и многоукладность. Новые центры экономического роста и политического влияния все чаще и увереннее берут на себя ответственность за дела в своих регионах. Региональная интеграция становится действенным инструментом повышения конкурентоспособности ее участников. Сетевые форматы и объединения, торговые пакты и иные экономические договоренности, усиление роли региональных резервных валют являются факторами укрепления безопасности и финансово-экономической стабильности”». Из данного положения можно сделать несколько выводов.

1. Централизация глобальной системы управления (гегемония США) противоречит интересам нашего государства.

  • 2. Единственной альтернативой процессу централизации и очевидному нивелированию роли и влияния ООН видится укрепление роли региональных интеграционных образований.
  • 3. Так как следствием глобальной интеграции с доминированием одного государства является снижение или потеря национального суверенитета, одним из существенных направлений, призванных замедлить или даже остановить данный процесс, является усиление роли региональных валют»1.

Проанализировав обстоятельства конкретных дел и решения, принятые по ним ЕСПЧ, П.А. Лаптев приходит к следующему выводу: «Отказываться от международной защиты прав российских граждан и организаций, несмотря на политическую ангажированность указанного судебного органа, не следует. Однако стоит обратить внимание на деятельность таких международных организаций, как ШОС и объединение стран БРИ КС, в рамках которых могут быть созданы альтернативные механизмы и институты разрешения споров в сфере прав человека»[7] [8].

Изложенное вовсе не означает, что современная цивилизация «не способна реализовать идеи глобализации, только для этого необходимо пройти путь сближения экономического развития государств, используя возможности региональных объединений разного уровня, т.е. не обязательно интеграционных объединений. Перспективным видится, например, экономическое направление сотрудничества государств в рамках ШОС, форума АТЭС и т.п.».

С учетом изложенного материала охарактеризуем статус следующих союзов.

  • [1] Шумилов В.М. Международное финансовое право: учебник. С. 73.
  • [2] Петрова Г.В. Международное финансовое право. С. 93.
  • [3] Шумилов В.М. Международное финансовое право: учебник. С. 86.
  • [4] Международное право: учебник / Б.М. Ашавский [и др.]. С. 292.
  • [5] Шугуров М.В. Сотрудничество России и Всемирного банка в сфере инновационного развития: стратегические цели и перспективы // Административное и муниципальное право. 2014. № 7. С. 646-664.
  • [6] Куликов А.С. Перемещение валюты и валютных ценностей через таможенную границу ЕАЭС: практика и перспективы // Публично-правовыеисследования. 2015. № 1. С. 76-77.
  • [7] Куликов А. С. Перемещение валюты и валютных ценностей через таможенную границу ЕАЭС: практика и перспективы. С. 80.
  • [8] Обзор IX Ежегодных научных чтений памяти профессора С.Н. Братуся /А.А. Аюрова, Ю.Н. Беляева, Т.А. Олефиренко, В.М. Смирнова, Т.И. Чурсина, М.Л. Шелютто // Журнал российского права. 2015. № 1. С. 81-94.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >