Полная версия

Главная arrow Философия arrow Интеллектуальная собственность: эскизы общей теории

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ КАК ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ СОБСТВЕННИКИ

В этой главе мы, наконец, предпринимаем попытку свести вместе два понятия — «интеллектуал» и «интеллектуальный собственник»: термин «интеллектуал» с этого момента приобретает строго определенное значение и становится тождественным понятию «интеллектуальный собственник».

Интеллектуалом здесь и далее мы будем именовать индивида, для которого его интеллектуальная собственность играет роль главного средства производства и основного средства добывания жизненных благ.

Интеллектуал — это лицо, работающее на интеллектуальных средствах труда, обрабатывающее интеллектуальный предмет труда и получающее в результате интеллектуальный продукт труда. Интеллектуальная собственность здесь — это собственность на все три элемента процесса труда: средство труда, предмет труда, продукт труда. Интеллектуал — это тот, кто интеллектуальным средством труда обрабатывает интеллектуальный предмет труда и в результате получает интеллектуальный продукт труда. При этом следует отметить, что совсем не обязательно интеллектуальная собственность здесь должна быть относительно каждого из этих элементов интерпретирована как личная (частная) собственность интеллектуала. Продукт труда, например, заведомо может не принадлежать лично интеллектуальному собственнику — им может владеть государство или корпорация, в которой интеллектуальный собственник работает. В таком случае он как бы «продается» интеллектуалом по фиксированной цене, соотносимой с ценой его заработной платы, но в других случаях он также может реализовываться интеллектуалом на рынке по свободной (договорной) цене.

В своей сумме интеллектуалы как интеллектуальные собственники складываются в оверстрат интеллектуальных собственников.

Оверстратом интеллектуальных собственников (интеллектуалов) мы называем большую группу индивидов, чьим основным средством производства является интеллектуальная собственность, а основным видом трудаинтеллектуальный труд. Главным экономическим результатом деятельности этого оверстрата является «интеллектуальный капитал», который может проявлять себя как в непосредственно интеллектуальной форме (знание и информация), так и в символической, финансовой форме (деньги, полученные в обмен на знание и информацию).

Оверстрат интеллектуальных собственников составляют примерно следующие профессиональные группы (страты): ученые, преподаватели, педагоги, врачи, писатели, художники, артисты, библиотекари, программисты, юристы, экономисты, изобретатели, инженеры, эксперты и консультанты различных специальностей и т.п. Всех их объединяет опять же то обстоятельство, что интеллектуальная собственность служит для них основным средством производства, интеллектуальный труд — главным видом труда, а интеллектуальный капитал — главным средством получения дохода.

Однако, исходя из «принципа доминанты», далеко не всякое лицо, использующее интеллектуальную собственность как «основное» средство производства, можно, по нашему мнению, зачислять в оверстрат интеллектуалов. По нашему мнению, сюда никоим образом не относятся:

1) интеллектуалы, имеющие высокий или средний управленческий статус (они входят в оверстрат управленцев); 2) интеллектуалы, имеющие низкий управленческий статус, но входящие в «жесткие» управленческие структуры, например, в структуры армии, служб безопасности, а также частной корпорации или фирмы[1]; 3) интеллектуалы, обладающие значительным запасом вещественной собственности и имеющие от этого значительный доход. К примеру, ректор вуза или директор научного института, по большей вероятности, должны быть отнесены к оверстрату управленцев, а не к оверстрату интеллектуалов; преподаватель, сдающий в аренду недвижимость, занимающийся частным извозом или имеющий значительные доходы по ценным бумагам, по всей видимости, относится к оверстрату вещественных собственников, а не к оверстрату интеллектуалов. Членами оверстрата интеллектуалов вряд ли можно считать «интеллектуальную обслугу бизнеса» — бухгалтеров, экономистов и юристов. Они жестко «привязаны» к общему оверстрату вещественных собственников и, как правило, не способны проявить свой специфический интерес, отдельный от этого оверстрата.

Политэкономический интерес и идеологию интеллектуальных собственников можно сконструировать примерно по тому же принципу, что и у управленцев и вещественных собственников. Политико-экономическая цель любого интеллектуала заключается в том, чтобы иметь как можно больше свободы и одновременно как можно выше доход. Идеология же интеллектуального оверстрата воплощает эти цели в соответствующих принципах: принципе защиты свободы и принципе защиты престижа интеллектуального труда в обществе. На этих двух «китах» значительной своей частью и базируется мировоззрение интеллектуального собственника, хотя, вероятно, второй принцип в нем может быть не так ясно выражен, как первый. Естественно, что касается «свободы», то на протяжении всего исторического времени никто не был столь ревностным приверженцем интеллектуальной и политической свободы, как интеллектуал-интеллигент, и до сих пор этот пункт его мышления не подвергся ни малейшей перемене. Защита свободы — это святое дело для интеллектуала, и немало интеллигентских жизней было положено на этот скорбный алтарь'. Однако следует также ясно осознавать, что защита свободы для интеллектуала — это в первую очередь политэкономическая защита возможности создавать новые идеи и новую интеллектуальную собственность.

«Интеллигенция всегда была источником оппозиции уже потому, что она генерировала новые идеи»[2] [3].

Зато куда менее на языке интеллектуала озвучен второй его принцип — тот самый, где он защищает свое материальное положение и престиж своей профессии. В некотором роде обоснование его даже кажется интеллектуалу чем-то «постыдным»: ведь деньги — это что-то «грязное», «материальное», «низменное», и объявлять их своей целью, возводить их в идеологический принцип — значит ставить себя на одну ногу с буржуазно-торгашеским и карьеристским миром двух других оверстратов. Тем самым мы подходим и к пониманию еще одной причине уязвимости интеллектуального оверстрата: в нем, за небольшим исключением, непрестижно рассуждать о деньгах. Сами деньги, может быть, и престижны, но разговор о них недостоин интеллигента, стремящегося к высоким духовным ценностям. Вследствие этого интеллектуал очень вяло защищает себя, когда перед лицом государства или бизнеса ему приходится доказывать собственную значимость для общества. Смелость в защите своих принципов здесь не влечет за собой смелость в защите собственных доходов. Или, как очень точно однажды высказался американский ученый и публицист Джон Лаке (примериваясь, правда, к более широким обстоятельствам), «интеллектуальное мужество, однако, далеко не всегда порождает мужество самих интеллектуалов в иных условиях»[4]. Следовательно, становится очевидным, что к изначальной политэкономи- ческой уязвимости интеллектуальной собственности прибавляется еще и психологическая «робость» (психологический «комплекс») самого интеллектуального собственника, и это создает дополнительные проблемы интеллектуальному оверстрату в защите собственных интересов в экономической и социальной сфере.

Заметим также, что проблема поиска и определения интеллектуалами своего политического интереса актуальна не только для России, но и для Запада.

«Проблема политической самоидентификации интеллектуального класса [точнее, оверстрата. — А.О.] актуальна не только для современной России, где деградация науки и образования приобретает все более угрожающие размеры. Интеллектуалам Запада в последние годы жизнь дает все больше поводов для осознания как хрупкости мира, основанного на высоких технологиях, так и своей отстраненности от механизма принятия властных решений. Навязываемая рынком идеология потребительства и утилитаризма грозит политическими, социальными, техногенными и экологическими катастрофами. Мир, которым правят деньги, поставившие знание себе на службу, не готов ответить на вызов современности. Все больше людей начинают понимать, что необходимо не просто повысить интеллектуальный и нравственный уровень правящий элиты, но и сменить сам тип элиты и коренным образом обновить концепцию политики. Древняя мудрость, согласно которой править миром должны знающие, получает в XXI веке новое звучание. И давняя мечта человечества о «философе на троне» уже в обозримой перспективе может приобрести реальность в лице формирующегося интеллектуального класса»[5].

Впрочем, проблема «депривации» и «угнетения» интеллектуалов может получить и более серьезное политэкономическое обоснование, так как она может быть обозначена как проблема «экономической дискриминации интеллектуальных собственников». Поговорим сначала о теоретических аспектах этой дискриминации, а после исследуем ее на примере России.

Сначала мы должны ответить на следующий вопрос: почему именно экономическая дискриминация, а не эксплуатация?

У этих двух понятий есть как общее между собой, так и отличное друг от друга. Общее между ними то, что оба этих слова указывают на существование в обществе некой несправедливости, которая касательно хозяйственных отношений между людьми обозначается нами как экономическая несправедливость. И термин «экономическая дискриминация», и понятие «эксплуатация» в смысле экономической эксплуатации «настаивают» на том, что экономические отношения между каким-то социальными группами в данном социуме строятся на принципах несправедливости.

В самых общих основаниях экономическую справедливость можно определить как соответствие должного сущему в распределении экономических благ: в таком случае размер дохода каждого работника должен быть пропорционален его вкладу в общий объем производства этих благ. Если подобное соответствие наблюдается, можно утверждать, что в данном обществе соблюдаются принципы экономической справедливости; если нет, то, вероятнее всего, мы имеем дело с противоположным социальным состоянием, характеризуемым как экономическая несправедливость.

Признание факта экономической несправедливости должно привести нас к констатации существования одного из двух основных процессов, характеризующих состояние экономической несправедливости, эксплуатации и дискриминации или обоих процессов вместе.

Понятие «эксплуатация» как утверждающее состояние несправедливости в социальных отношениях имеет три основных значения: 1) моральное (нравственное); 2) социально-антропологическое; 3) экономическое.

В моральном аспекте «эксплуатация» определяется как аморальное обращение с человеком или как угнетение его. Сторонником такого подхода был, например, русский философ Н.А. Бердяев. В своей работе «Истоки и смысл русского коммунизма» он отмечал:

«Эксплуатация есть не экономический феномен, а прежде всего феномен нравственного порядка, нравственно дурное отношение человека к человеку»1.

В этом смысле понятие эксплуатации близко понятию депривации как ощущению субъектом состояния лишенности, несправедливости. Субъект, которого «эксплуатируют» в этом смысле, очевидно, находится в состоянии депривации. Другой близкий термин — «отчуждение» как термин, отражающий стихийно существующий процесс, при котором результат труда как бы «отторгается» от субъекта, уходит из-под его власти и воли. Субъективное переживание процесса эксплуатации со стороны эксплуатируемого субъекта вполне соответствует переживанию им состояния отчуждения и состояния депривации.

В социально-антропологическом аспекте понятие «эксплуатация» можно определить как извлечение каким-либо человеком преимуществ вследствие наличия у него определенных способностей или выгодных социальных позиций. Наличие таковых у одних людей и отсутствие их у других рождают социальное и природное неравенство, а это неравенство ведет к диспропорциям в распределении и присвоении.

«Эксплуатация в этом [т.е. в социально-антропологическом] плане представляет собой своеобразную и исторически-универсальную форму проявления различных видов неравенства между людьми. Своеобразие названной формы состоит в ее социально-превращенном характере, конкретно раскрываемом как извлечение односторонних преимуществ, выгоды и пользы из природного и социального неравенства людей, как стремление к доминированию; вернее, как практика доминирования одной личности над другой, как превращение человека-субъекта в объект, в средство реализации внешней для него цели. Определяемую таким образом эксплуатацию можно назвать социально-антропологической, а с учетом предложенной выше дифференциации этого феномена — социально-антропологическим уровнем или слоем эксплуатации»[6] [7].

И наконец, в последнем и самом распространенном аспекте, экономическом, термин «эксплуатация» означает присвоение одними людьми труда других людей, или, если быть совсем точным и использовать марксистскую терминологию, присвоение одними людьми прибавочной стоимости, созданной другими людьми. «Прибавочная стоимость» здесь означает ту сумму хозяйственных благ, которые по результатам труда должны были принадлежать одним, эксплуатируемым, субъектам, но фактически оказываются во власти, владении и распоряжении иных социальных субъектов, обозначаемых как «эксплуататоры».

С точки зрения современной экономике явление эксплуатации следует расценивать как умышленное занижение предельного дохода какого-либо производственного фактора («труда», «земли», «капитала», «предпринимательской способности») в отношении предельного продукта, им поставляемого.

«Эксплуатация в неоклассическом смысле выражается в том, что вознаграждение производственного фактора оказывается меньше его предельного продукта, а объясняется она неравенством, асимметрией «договорных сил» экономических агентов, когда кто-либо из них обладает определенной степенью власти над рынком»[8].

Теперь введем понятие «экономическая дискриминация». Общее определение феномена дискриминации выглядит примерно следующим образом:

Дискриминация — это устанавливаемое в обществе законодательным или иным путем ограничение или лишение прав какой-либо социальной группы, страта или класса по каким-либо признакам или критериям.

Дискриминация бывает нескольких основных видов: политическая, правовая, религиозная, расовая, сексуальная (гендерная). Также можно вести разговор и об экономической дискриминации — дискриминации по каким-то экономическим (хозяйственным) признакам.

Экономическая дискриминация — это устанавливаемое в обществе законодательным или иным способом ограничение или лишение прав какой- либо экономической группы, страта или класса по каким-либо признакам или критериям.

Практически все варианты экономической дискриминации тем или иным образом апеллируют к общей концепции прав человека, устанавливаемой мировым сообществом. Например, если последним провозглашено право человека на труд, а определенная группа людей (безработные) этого права лишена, то их вполне можно рассматривать (даже с учетом всех возможных компенсаций и выплат) как экономически дискриминируемую группу. Другой пример экономической дискриминации — это тот неявный принцип, которого порой придерживаются некоторые предприниматели, нанимая новых людей на свое предприятие: «last-in, first-out»«последнего принятого на работу увольняют первым»', здесь экономической дискриминации подвергается тот, «кто принят на работу последним».

Для социально-философской теории справедливости гораздо разумнее прибегнуть к использованию в своем категориальном аппарате понятия «экономическая дискриминация», чем пользоваться пусть более распространенным, но менее адекватным и доказуемым термином «эксплуатация».

Как можно обосновать этот тезис?

Если мы примем на вооружение термин «эксплуатация», то de-facto мы станем утверждать, что в обществе имеются две (как правило, большие) социальные группы, одна из которых эксплуатирует другую, т.е. безвозмездно забирает себе определенное количество благ (или стоимостей этих благ), которые на деле должны принадлежать другой, эксплуатируемой группе. И совершенно не имеет значения, на базе чего мы измеряем стоимость (ценность) этих благ — труда или полезности; важно только то, чтобы этот процесс действительно имел место.

Для того чтобы констатировать существование в обществе феномена «эксплуатации», необходимо, чтобы ключевые политические и экономические субъекты данного общества пришли к консенсусу по поводу единого «измерителя», «индикатора» эксплуатации. Таким измерителем или индикатором может, к примеру, быть труд (в форме «рабочего времени») — тогда основанием измерения станет «трудовая теория стоимости» в версии Д. Рикардо или К. Маркса. Другой вариант — маржи- нализм, когда измерение стоимостей и последующее их сопоставление происходят посредством «предельной полезности»: основоположниками этой концепции считаются такие экономисты, как К. Менгер, Л. Вальрас, Е. Бам-Баверк, Д.Б. Кларк и др.

Но поскольку современная экономическая теория еще не создала адекватной теории стоимости (ценности), которая бы принималась подавляющим большинством ученых — экономистов и философов, то, следовательно, говорить об эксплуатации в плане того, что кто-то присваивает не принадлежащие ему блага, просто неправомерно: ведь кри- терий-то, которым мы измеряем блага, отсутствует. Возможно, подобное присвоение действительно имеет место, но как его доказать, когда никакой подсчет невозможен? Именно здесь, по нашему мнению, и находится камень преткновения для любых утверждений относительно эксплуатации: факт эксплуатации л ишь утверждается говорящим, но никогда не доказывается.

Ссылка немарксистскую теорию эксплуатации, к которой, например, часто прибегают российские исследователи (эта теория якобы содержится в «Капитале» Карла Маркса), также не выдерживает никакой критики: эта теория была разработана на основе «концепции трудовой стоимости», доводы которой, как мы уже отмечали выше, оспариваются маржинализмом. А сам маржинализм в лице своих современных теоретиков недвусмысленно утверждает, что современное капиталистическое общество практически вычеркнуло эту проблему из своего довольно объемистого списка; впрочем, другими западными исследователями (особенно представителями французской школы социальной мысли — П. Бурдье, Ж. Бодрийяра и др.) этот тезис также оспаривается.

Следовательно, попытка применить термин «эксплуатация» для доказательства каких-либо положений социальной философии, сделать ее аргументы неопределенными и размытыми придаст им ненужный «идеологический довесок» в духе вышеуказанных социалистических и коммунистических проектов справедливости и тем самым снизит уровень рациональности и доказательности, принятый в социальной философии как особой философской науке.

Если же продолжить работу с понятием экономической дискриминации, то тогда наши теоретические выводы могут быть подкреплены и соответствующим эмпирическим материалом, в частности эмпирическим фактами, что весьма ценно абсолютно со всех точек зрения.

Вообще, если мы сумеем доказать, что какая-либо социальная группа, страт или класс лишен каких-либо экономических возможностей и преимуществ, в то время как все другие социальные группы, страты или классы этими возможностями обладают, и это ничем (ни с моральной, ни с юридической точки зрения) не оправдано, тогда, значит, мы докажем, что данная группа, страт или класс являются экономически дискриминируемыми.

Каким же образом в сегодняшней России реализуется процесс экономической дискриминации интеллектуальных собственников?

Можно сказать, что этот оверстрат, вследствие той его «уязвимости», о которой мы вели речь выше, оказался весьма удобным (если не сказать — привлекательным) объектом для экономической дискриминации.

Первым серьезным ударом по российской интеллигенции и одновременно первым поводом для разговора о ее экономической дискриминации явилась проведенная в России в 1990-е гг. приватизация. Одним из ключевых принципов последней стал отраслевой и профессиональный барьер, резко отделивший интеллектуалов от остальных оверстратов. Дело в том, что приватизации подлежали в подавляющем случае предприятия (как правило, в рамках тесно связанных с ними различных управленческих структур) промышленной сферы и крайне редко — социальной. Интеллектуалы не могли вслед за вещественными собственниками и управленцами акционировать и приватизировать учреждения, в которых они работают: школы, больницы, колледжи, университеты, научно-исследовательские институты. При всем равенстве, которое якобы существовало в начальной стадии приватизации, это было, очевидно, неравное равенство, так как многие рабочие, служащие и управленцы, в противовес интеллектуалам, оказались привлечены к приватизации собственных заводов, фабрик, предприятий торговли и т.п. Интеллектуалы же, кроме безвозвратно сгинувших в пучине различных сомнительных фондов ваучеров, ничего так и не заимели от той масштабной перестройки экономики, что была затеяна российскими руководителями в начале 1990-х гг.

В этом, первом аспекте рассматриваемой проблемы, вполне можно говорить не только об экономической, но и о правовой дискриминации интеллектуальных собственников — ведь реализованная правительством схема приватизации была подкреплена соответствующими законодательными актами и, очевидно, изначальная экономически невыгодная стартовая позиция российской интеллигенции (точно так же, как и пенсионеров, военных и т.п.) в ней не была учтена.

Заметим, что так исторически сложилось, что правовой статус интеллектуальной собственности всегда находится в приниженном состоянии. Государство чрезвычайно поздно юридически признало этот тип собственности, крайне резко ограничило сферу применения норм права по отношению к этой (интеллектуальной) собственности, отдав всю оставшуюся часть на откуп традиции и морали, и, наконец, ввело массу совершенно необъяснимых с разумной точки зрения ограничений на функционирование этого типа собственности[9].

Но дело даже не только в этом, а в том, что Россия стала жертвой своей общекультурной и моральной отсталости в деле защиты интеллектуальной собственности. На Западе ситуация сложилась таким образом, что развитие моральных норм, регулирующих движение интеллектуальной собственности, во многом обогнало развитие самого права интеллектуальной собственности (понимаемого в широком смысле — авторское, патентное право, трудовое и гражданское право в той части, где регулируются отношения в области образования, науки и т.п.) [10]. То есть «низкое» развитие западного права интеллектуальной собственности оказалось компенсировано высоким уровнем развития морали, в том числе (хотим обратить особое внимание на этот пункт!) правовой морали. Впрочем, понятие «низкое развитие» касается лишь консерватизма западного права в части развития авторского и патентного законодательства, а в остальном правовые отношения отрегулированы таким образом, что интеллектуал (интеллектуальный собственник) чувствует себя более чем защищенным. К интеллектуальной собственности западный индивид питает примерно такое же уважение, как и к собственности вещественной. Идеология интеллектуального оверстрата здесь признана равноправной с идеологией других оверстратов — вещественных собственников и управленцев, и даже можно сказать, что ей оказывается определенное покровительство.

Практически на всех этапах своего развития в нашей стране существовал крайне низкий уровень развития моральных норм, регулирующих движение интеллектуального продукта[11]. Говоря другими словами, «культура интеллектуальной собственности» в СССР — России не способствовала ни правовому, ни моральному прогрессу в области интеллектуальной собственности. Отрицательную роль здесь сыграла также советская идеология с ее псевдомарксистскими представлениями о «бесплатности» образовательного и научного знания, глобальным культом «рабочего» и «колхозного» труда. Государство, выступавшее как основной покупатель интеллектуальной собственности, стремилось упорно занизить цену последней и рассматривало себя в качестве монопольного владельца этой собственности, хотя на деле было лишь ее монопольным пользователемК

В 1980—90-е гг. ситуация еще более ухудшилась. Широкое распространение получили «пиратство», плагиат, различные формы интеллектуального вымогательства и шантажа. Интеллектуальный собственник, хотя и приобрел определенный выбор в реализации своего продукта между государством и частным лицом, на деле оказался еще более стеснен в своих правах и свободах, чему еще более способствовала его бедность. «Бедный человек не может быть подлинно свободным» — этот принцип был верен во все времена. У бедного изобретателя не хватит денег выплатить даже госпошлину, у бедного учителя — обеспечить себе качественную подготовку для занятий в школе. Если интеллектуальный собственник вынужден заниматься какими-то другими работами, то он неминуемо теряет свою квалификацию, что отражается на его основной деятельности.

Как результат в нашей стране до сих пор остается нереализованным в интеллектуальной сфере ни один из принципов западной классической мысли касательно свободы и собственности. Интеллектуальный собственник в России лишь номинально считается собственником и фактически не волен распоряжаться собственным продуктом. Свобода для него является скорее фикцией, чем реальным фактом, а частная интеллектуальная собственность служит объектом грубых посягательств как со стороны государства, так и со стороны частных лиц.

Под «реформой собственности» в России в 1980—90-е гг. понималась прежде всего реформа вещественной собственности. Именно о ней и написано большинство статей и книг. Но истина заключается в том, что в ходе реформирования отношений вещественной собственности в нашей стране было проведено неявное и практически безмолвное реформирование отношений в сфере интеллектуальной собственности, если последнюю трактовать в предлагаемом нами широком смысле этого слова.

Специфика этого реформирования заключается в том, что правовые цели здесь оказались во многом подчинены экономическим (финансовым) целям. Среди последних определяющей оказалась цель радикального сокращения средств, выделяемых на функционирование интеллектуальных отраслей. Были введены тарифные сетки, искусственно занижающие цену труда интеллектуального работника, не были созданы условия для поощрения благотворительной деятельности в сфере образования, науки и культуры и т.д. и т.п. Не было предпринято никаких попыток каким- либо образом компенсировать эти материальные потери путем введения налоговых льгот и финансовых компенсаций. Настоящим бичом стали задержки и невыплаты зарплаты в бюджетной сфере.

Если до начала реформ заработная плата интеллектуалов была, в принципе, сопоставима с заработной платой в промышленности и сфере управ- [12]

ления[13], то сейчас, по различным данным, она составляет примерно 25—40 % от уровня оплаты в этих сферах. Что же, может быть, врачи, учителя, преподаватели, ученые стали хуже работать в России и потому наше бдительное к чужим доходам государство решило поставить в соответствии с качеством работы и величину ее оплаты?

Причина одна — российская интеллигенция оказалась не в состоянии через парламент, правительство и прочие структуры пролоббировать свои интересы в бюджетной и финансовой сферах — именно там, где происходит распределение бюджета и установление заработной платы. Наш российский бюрократ остался верен себе: он искусно привязал заработную плату интеллектуальных отраслей к искусственным образом установленному минимуму заработной платы, не связав, однако, никак данный минимум и постоянный рост цен (инфляцию) в нашем государстве, — впрочем, опять же, скорее не в государстве, а в коммерческом и муниципальном секторах. Периодические и крайне редкие индексации запаздывают порой на полгода после инфляционных скачков, плюс постоянно запаздывают и выплаты по данным индексациям. Потому зарплата российского интеллигента поднимается лишь тогда, когда ее вздумает поднять российский чиновник, а когда он это вздумает, ведомо только его личной выгоде и собственному эгоистическому интересу.

В результате такого бюрократического беспредела интеллигент, работающий на государство, оказался самым незащищенным и дискриминируемым в этом государстве. И опять же речь должна идти в первую очередь именно об экономической дискриминации, поскольку попранными оказались именно экономические права оверстрата интеллектуальных собственников. Они — и это абсолютно ничем не оправдано ни с моральной, ни с юридической точек зрения — оказались изначально в невыгодном хозяйственном положении по сравнению с другими оверстратами; естественно, что это очень быстро отразилось и на их уровне и качестве жизни. Никогда еще в России за всю ее тысячелетнюю историю российская интеллигенция не попадала в такое тяжелое экономическое положение и не оказывалась экономически дискриминируемой группой общества, и вот теперь создан первый (хочется надеяться, что и последний) такой прецедент.

В.В. Лапаева в связи с этим подчеркивает:

«Чтобы научное и преподавательское [и в целом интеллектуальное. — Л.О.] сообщество смогло выступить в качестве серьезной политической силы, ученые и преподаватели должны осознать себя не просто как особую профессиональную корпорацию (хотя и это неплохо), но и как самостоятельный социальный класс |т.е. оверстрат. — А.О.}» [14].

Задача этого политического лобби должна включать в себя цельу/с- репления позиций интеллектуального собственника, разработку системы мер, нацеленных на создание льгот для производителей интеллектуального (духовного) продукта (т.е. для интеллектуалов, интеллигенции), на поощрение благотворительности в науке, культуре, образовании, на расширение свободы интеллектуального собственника и усиление его защищенности от любого внешнего воздействия.

Россия создала опаснейший прецедент по игнорированию вопросов правовой и моральной защищенности интеллектуалов как интеллектуальных собственников и по их экономической и правовой дискриминации; в нашей стране совершено невиданное доселе покушение на права и экономические интересы интеллектуальных собственников. Укрепление этих прав и этих интересов, создание гарантий для развития и охраны института интеллектуальной собственности должны способствовать улучшению материального положения российской интеллигенции, смягчить назревающие социальные конфликты и коллизии, помочь нашему государству преодолеть социальный и экономический кризис.

  • [1] Этот пункт прямо не следует из «принципа доминанты», но, по-видимому,является его побочным следствием. Для того чтобы интеллектуальный собственник мог мало-мальски проявить свой интерес, ему необходим хотя быминимум экономической и политической независимости или автономии.В вышеуказанных управленческих иерархиях, где все решает начальник,такая независимость (автономия) — скорее исключение, чем правило.
  • [2] Правда, по меткому замечанию Герберта Спенсера, актуальному во все времена: «свобода современного труженика всегда на деле вряд ли значит больше, чем возможность обмена одной формы рабства на другую».
  • [3] Шубин А. В. Социальная структура СССР в канун перестройки // Отечественная история. 1997. № 4. С. 137.
  • [4] ЛаксДж. Интеллектуалы и мужество // Вестник МГУ (Серия 18. Социологияи политология). 1996. № 3. С. 125.
  • [5] Папаева В. В. Почему интеллектуальному классу России нужна своя партия //Полис. 2003. № 3. С. 150-151.
  • [6] Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 83.
  • [7] Гречко П.К. Эксплуатация: социально-антропологический анализ // ВестникМГУ (Серия 7. Философия). 1992. № 1. С. 10.
  • [8] Капелюшников Р.И. Эксплуатация: термин с блуждающим смыслом // Мировая экономика и международные отношения. 1992. № 12. С. 76.
  • [9] 2 Например, это ограничение во времени владения интеллектуальной собственностью при отсутствии таковых в отношении вещественной собственности — этот факт мы уже отмечали при анализе проблемы «оправдания» иеще детально к нему вернемся в следующей главе.
  • [10] Заметим, что наметились подвижки и в теории прав интеллектуальной собственности: например, патентное право все более и более расширяется, захватывая собой науку, значительно увеличился круг объектов авторскогоправа и т.п.
  • [11] Даже в советский период 1950—80-х гг., период, ознаменовавшийся величайшими достижениями научно-технической мысли, господствовало глубочайшее заблуждение о том, что вся интеллектуальная собственность в стране(включая научную), в конечном счете, принадлежит государству. Следовательно, она принадлежала всем, а значит, и никому и потому к ней сформировалось самое что ни на есть пренебрежительное отношение.
  • [12] О «неразличимости» владения и пользования в интеллектуальной собственности мы уже писали выше.
  • [13] 2 Мы здесь имеем в виду конечно же федеральную и муниципальную промышленность и сферу управления; о сопоставлении с коммерческими предприятиями речи даже не идет.
  • [14] Лапаева В. В. Указ. соч. С. 147.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>