Полная версия

Главная arrow Философия arrow Интеллектуальная собственность: эскизы общей теории

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ТЕОРИЯ ОВЕРСТРАТОВ: ОБЩИЙ ЭСКИЗ

Под «интеллектуалами» мы понимаем лиц, профессионально занимающихся умственным (интеллектуальным) трудом. «Интеллектуалы», понимаемые как особая социальная группа, по сути, тождественны тем, кого в русском языке принято называть «интеллигентами» или, в собирательном смысле этого слова, «интеллигенцией».

Однако термин «интеллигенция» в русском языке имеет и еще одно часто встречающееся значение: это группа людей, активно занимающаяся духовным, творческим преобразованием окружающей их социальной среды и проповедующая высокие нравственные идеалы и принципы. С этой точки зрения далеко не всякий интеллектуал является интеллигентом. И наоборот, для того чтобы быть интеллигентом, вовсе не обязательно принадлежать к социальному слою интеллектуалов. «Интеллигентом» может быть даже крестьянин, отмечал А.И. Герцен, и он же давал следующее определение «интеллигенции», ставшее со второй половины XIX в. классическим: «Интеллигенция есть этически-антимещанская, социологи- чески-внесословная преемственная группа, характеризуемая творчеством новых форм и идеалов и активным проведением их в жизнь в направлении к физическому и умственному, общественному и личному освобождению личности»1.

Интерпретация русских, российских интеллектуалов как интеллигентов явилась весьма существенным признаком эволюции отечественной социологической и философской мысли. Этим самым российские мыслители всегда подчеркивали отличие русских интеллигентов от западных интеллектуалов. К примеру, Д.С. Мережковский обвинял западную интеллигенцию в мещанстве и указывал, что она сильна скорее умом, чем совестью и сердцем. В отношении России все обстоит как раз наоборот. «Сила русской интеллигенции — не в intellectus'e [интеллекте], не в уме, а в сердце и совести. Сердце и совесть ее почти всегда на правом пути; ум часто блуждает. Сердце и совесть свободны, ум связан»[1] [2].

Результатом подобного подхода явилась интерпретация западного «интеллектуала» как просто «ремесленника умственного труда», сосредоточенного в основном на собственных, а не на общественных целях. Русский «интеллигент», в противовес ему, посвящает себя служению всему человечеству и готов даже ради этой цели пожертвовать личным благополучием. Но, как правило, окружающее его общество не понимает и не принимает этой жертвы. «Царям земли напомнить о Христе» — таков, по выражению Н.А. Некрасова, долг русского интеллигента.

Однако, как отмечали практически все русские мыслители, у жертвенности и благородной одержимости русского интеллигента есть своя оборотная сторона. Русский интеллигент, не являясь «ремесленником умственного труда», часто предстает перед представителями других социальных групп как непрофессионал в своем деле, для него характерна погоня за крайностями в идеалах, он скорее станет нигилистом или религиозным фанатиком, чем выберет умеренный, средний путь; презрение к богатству у него часто оборачивается требованием аскетичной уравнительной справедливости в распределении этого богатства и т.д. и т.п. История России XIX—XX вв., по мнению этих же критиков русской интеллигенции, представляет наглядное иллюстрированное пособие по радикализму и «шараханью в крайности» русской интеллигенции. От монархизма до нигилизма, от патриархального консерватизма до большевизма, от черносотенства до анархизма — таков путь русского интеллигента в последние два полных века. Однако такой радикализм и «шараханье» русской интеллигенции далеко не случайны, ибо как Лев Толстой был «зеркалом русской революции» в работах В.И. Ленина, точно так же русская интеллигенция есть зеркало всей русской души.

«Русская душа, как и всякая, трехсоставная и имеет своеобразное сочетание своих трех основных частей. В составе же всякой души есть начало священное, специфически человеческое и звериное. Быть может, наибольшее своеобразие русской души заключается, на наш взгляд, в том, что среднее специфически человеческое начало является в ней несоразмерно слабее по сравнению с национальной психологией других народов. Этот своеобразный душевный симбиоз может показаться странным, однако, на наш взгляд, именно такое сочетание является наиболее естественным. Ангельская природа, поскольку она мыслится прошедшей мимо познания добра и зла и сохранившей в себе первобытную невинность, во многом гораздо ближе и родственнее природе зверя, чем человека»[3].

Также следует заметить, что, бросая внимательный и беспристрастный взгляд на современную мировую историю, можно отчасти согласиться и с точкой зрения русской общественной мысли на западного интеллектуала. Действительно, в последнем много умеренности и осторожности; он предпочитает семь раз пересудить, прежде чем начать рубить головы', он в своем большинстве уважает чужое богатство и закон, который это, чужое, богатство охраняет, но так ли это все плохо? Тем более в случае крайней необходимости и западные интеллектуалы также способны и на жертвенность, и на самые радикальные действия во имя высоких целей.

Таким образом, вполне закономерно и то, что понятие «интеллигенция» в своем исконном российском значении стало переходить и в другие европейские языки и там стало активно использоваться. Западные мыслители также стали различать между собой просто «интеллектуалов» и «интеллигенцию», однако не противопоставляя их друг другу, а скорее пытаясь найти между ними общие, объединяющие признаки. Мерка «интеллигенции» стала, очевидно, примером для западной интеллектуальной элиты, и у этой элиты имеются все основания, чтобы этот пример для нее и далее был успешным.

Но этой главой мы хотим открыть принципиально иной путь исследования интеллектуального слоя. Мы хотим исследовать интеллектуала (интеллигента) как политэкономическое существо. Ибо — и вряд ли этот тезис можно оспорить, — прежде чем «жертвовать» и «выбирать», интеллектуал (интеллигент) должен есть, пить, иметь жилище, одежду, т.е. удовлетворять самые элементарные материальные и духовные потребности 1. Общественное сознание интеллектуала не должно заслонять от нас его общественное бытие, которое (при массе ссылок и оговорок!) следует считать одним из отправных пунктов изучения представителей любой профессии как особой социальной группы. Для этого нам будет необходимо впоследствии сделать ряд последовательных шагов и ввести ряд новых понятий и концептуальных схем. Однако, прежде чем обратиться непосредственно к этой проблеме, необходимо несколько слов сказать об уже имеющихся социальных теориях интеллектуалов, где так или иначе обсуждался вопрос об их экономическом и политическом интересе и статусе.

Наброски двух наиболее последовательных политико-экономических концепций интеллектуального класса можно найти у двух мыслителей: американского ученого Алвина Гоулднера (1920—1980) и уже нами неоднократно упоминавшегося французского социального теоретика Пьера Бурдье (1921—2000).

Работа А. Гоулднера называется «Будущее интеллектуалов и подъем нового класса»[4] [5]; вышла она в 1979 г. и, с нашей точки зрения, представляет собой попытку осмыслить движение «новых левых» и массовые студенческие бунты конца 60-х гг. XX в. с попыткой перевести проблему в плоскость концепции «интеллектуалов как нового революционного класса истории». Концептуальная схема американского исследователя при этом в значительной степени дублирует марксистский подход с его идеей «самого прогрессивного класса» (А. Гоулднер доказывает, что таким классом становятся интеллектуалы) и «борьбы классов» как «локомотива истории» (в качестве основных оппонентов интеллектуалов выступают буржуазия и правительственная бюрократия).

Но для нас прежде всего важна попытка А. Гоулднера рассмотреть интеллектуалов с политэкономической точки зрения, как владельцев определенного экономического ресурса. По мнению американского ученого, основным ресурсом, которым обладают интеллектуалы, является «культурный капитал». В связи с этим должна быть пересмотрена и общая теория капитала.

«То, что нуждается в систематическом анализе касательно «старого» и «нового» класса, это есть обобщающая {general) теория капитала, в которой денежный капитал следует представить только как часть целого, как специальный случай капитала вообще»1.

«Культурный капитал», по мнению А. Гоулднера, можно определить как «частное присвоение культурных благ»[6] [7]; культура, как и любая сфера, поддается «капитализации» и потому позволяет накапливать стоимость, которую можно инвестировать и с которой можно получать определенный процент. Во владении таким капиталом, полагает американский исследователь, необходимо различать два момента: качественный и количественный[8]. Количественный момент связан с долей этого капитала в доходе того или иного интеллектуала, а качественный — с присутствием в культурном капитале «культуры критического дискурса» {the culture of critical discourse), что, вероятно, соответствует способности того или иного интеллектуала применять этот капитал во имя собственных «критических» целей.

Эффективное применение такого «капитала» делает «новый класс интеллектуалов» самой прогрессивной силой современной истории» и «центром освобождения человечества»; прогнозы А. Гоулднера здесь более чем оптимистичны, хотя в свете протекших 25 лет после выхода обсуждаемой книги их трудно считать сбывшимися, по крайней мере в рамках той тональности, в которой написана сама эта работа. Но примечательной является сама попытка американского ученого — первая из всех нам известных — найти и четко обозначить ресурс, которым владеет интеллектуал, и тем самым политэкономически отделить интеллектуалов от других социальных групп.

У Пьера Бурдье нет специальной работы, посвященной проблеме политэкономического анализа интеллектуалов: его мысли по этому вопросу разбросаны по многочисленным статьям и книгам.

Интеллектуал, по концепции П. Бурдье, представляет собой не просто актора, а так называемого «габитуса», особого субъекта, конструирующего собственный социальный мир и вступающего во взаимодействие с этим миром. Каждый габитус располагает особым запасом капитала, позволяющего ему занимать определенную позицию, ранг в обществе. Капитал при этом может быть самым различным: экономическим, социальным, культурным и т.п. Культурный капитал — это вид капитала, которым интеллектуал владеет как бы исконно. Различные формы капитала могут также выражаться в символической форме и тем самым приобретать форму символического капитала — капитала, легитимного для любого габитуса.

Следующий элемент социальной концепции П. Бурдье — «поле» — структурирует деятельность габитуса и превращает саму эту деятельность в вид социальной «практики». Взаимодействие социальных практик и их распределение дают нам картину социального пространства, a de facto — и картину самого общества.

Таким образом, общая схема П. Бурдье выглядит следующим образом:

Габитус х Капитал + Поле = Практика',

Взаимодействие практик => Социальное пространство => Общество.

Интеллектуал, как и другие типы габитуса, конструирует свое социальное поле и социальную практику Здесь он во многих случаях выступает в качестве авторитета, а следовательно, в качестве габитуса, причем интеллектуал не просто рассуждает о социальном мире, он делает его, он конструирует его.

Деятельность интеллектуала — это не просто выражение своего экономического интереса, это своего рода «игра», «инвестиции в игру» и тот культурный капитал, о котором французский теоретик рассуждает как об основном типе ресурса для интеллектуала, может выполнять в такой игре роль «мяча», посредством которого интеллектуал взаимодействует с другими индивидами.

В некоторых случаях такая игра принимает отчужденную для интеллектуала форму и культурный капитал (он же, по сути, интеллектуальная собственность) начинает «пожирать» своего хозяина — интеллектуала.

«Собственность присваивает своего хозяина, принимая форму структуры, порождая практики, совершенно соответствующие ее логике и требованиям»[9].

В концепции интеллектуалов как интеллектуальных собственников Пьера Бурдье невозможно, в конечном счете, развести субъективное и объективное, собственность и ее владельца, деяния интеллектуала и его речи, поскольку своими утверждениями интеллектуал, вопреки Марксу, не только объясняет мир, но и изменяет его. Тем не менее концепцию П. Бурдье можно считать одной из самых успешных теорий, объясняющих поведение интеллектуалов в современном мире.

* * *

Фундаментальная парадигма собственности имеет значение не только для теории собственности; она как, в принципе, и «классическая» парадигма собственности, позволяет сделать следующий шаг вперед — в теорию социальной стратификации общества и даже, возможно, в теорию его политической стратификации. Любую собственность можно накапливать, и саму возможность беспрепятственного накопления мы обозначаем понятием «степень свободы в социальном пространстве» — понятием, позаимствованным нами из механики. Большие классоподобные социальные группы, накапливающие тот или иной «фундаментальный тип собственности», мы стали называть «оверстратами» (англ, «over-» — «над -, свыше-» и «stratum» — «страт»). Всего может быть три оверстрата: 1) вещественные собственники; 2) интеллектуальные собственники; 3) собственники на управление (управленцы). О сущности и значении

«оверстратного» анализа в социальной структуре общества и пойдет речь в этом и последующих параграфах.

Этот термин разрабатывал Пьер Бурдье, тесно увязав его со своей теорией «капиталов».

«Социальное пространство», писал французский исследователь, «обладает способностью функционировать как символическое пространство жизненных стилей и статусных групп [курсив мой. — А.О.], характеризующихся различными стилями жизни»1. «Субъекты располагаются в социальном пространстве в соответствии, во-первых, с суммарным объемом принадлежащих им различных видов капитала, а, во-вторых, сообразно с его структурой, то есть соотношением различных видов капитала в общем его объеме»[10] [11].

Наш подход к проблеме «социального пространства», в принципе, достаточно близко стоит к подходам вышеупомянутых исследователей.

Социальное пространство — это специфический тип символического пространства, в котором фиксируются и обозначаются различные местоположения и перемещения социальных субъектов, и прежде всего — те местоположения и перемещения, которые отражают изменения в статусе данных субъектов как собственников.

Социальное пространство в нужном нам контексте интерпретируется как установленные эмпирическим или теоретическим методом позиции фундаментальных собственников со всеми потенциальными векторами их перемещений.

Любое пространство, как известно, имеет определенное число измерений. Окружающее нас пространство трехмерно, но ученые предполагают, что возможны пространства и с большим числом измерений — четырехмерные, пятимерные и т.п. Понятие «измерения» в механике оказывается тесно связанным с другим важнейшим понятием — «степень свободы», под которым обычно понимают возможное направление перемещения механической системы в реальном трехмерном пространстве; число основных степеней свободы у материальной точки обычно соответствует числу измерений: три «измерения» — значит, три «степени свободы».

Подобно реальному пространству, можно предполагать, свои измерения и свои степени свободы имеет и социальное пространство. Конечно, данные термины не имеют своего строго заданного значения и могут использоваться в удобном для каждого конкретного исследователя смысле. Наш подход рассматривает понятие «измерение» и понятие «степень свободы» как приложенные к фундаментальной типологии собственности, причем число измерений социального пространства указывает на количество реально функционирующих типов фундаментальной собственности, а число степеней свободы — на количество возможных путей накопления такой собственности, которыми располагает социальный субъект в каждом конкретном социуме. Если, например, какое- либо общество допускает существование всех трех фундаментальных типов собственности, то можно утверждать, что оно имеет три измерения и каждый человек в нем может двигаться вверх (в высший класс) тремя различными путями, т.е. по трем степеням свободы.

Степень свободы — это возможность для индивида накапливать какой- либо определенный фундаментальный тип собственности, а также тесно связанная с этим возможность вертикальной мобильности, т.е. повышения индивидом своего статуса.

Число способов вертикальной мобильности — это важнейшая характеристика всякого социума. Если, например, в обществе санкционируется только административная (управленческая) мобильность и выйти в ряды элиты реально, только накапливая собственность на управление, то, очевидно, что мы имеем социум с запретом на крупную частную собственность, подобно «азиатскому обществу» в древнем и средневековом Китае или «социалистическому обществу» в Советском Союзе. Наоборот, если социум допускает различные виды мобильности и не ограничивает, не запрещает накопления какого-либо из фундаментальных типов собственности, тогда это будет вариант «демократического», «плюралистического» общества, типичными представителями которого на протяжении большинства исторических эпох являлись и являются западные страны — Великобритания, Франция, США, Италия ит.д.

Во всех них на протяжении длительного исторического времени, как правило, присутствуют, с одной стороны, само государство — как административный аппарат принуждения, а с другой — гражданское общество — как обособленный континуум выражения интересов частных собственников. Все это задавало как минимум две «степени свободы» и два ключевых варианта вертикальной мобильности (один — посредством административной деятельности, другой — через накопление частной собственности), которые в «фундаментальной интерпретации» можно отобразить как, по одну руку, накопление собственности на управление, а по другую — накопление вещественной собственности. В постиндустриальную эпоху, как мы уже отмечали, важнейшее значение приобретает также и накопление третьего из фундаментальных типов собственности — интеллектуальной собственности. Таким образом, можно заключить, что если «восточные» типы обществ («азиатское», «социалистическое») — это общества всегда исключительно только с одной степенью свободы — по собственности на управление, то «западные» общества агрегируют в себе или две степени свободы — по собственности на управление и вещественной собственности (доиндустриальная и индустриальная стадии развития) или даже все три — по собственности на управление, вещественной и интеллектуальной собственности (постиндустриальная стадия).

Необходимо также подчеркнуть еще несколько важных моментов относительно понятия «степень свободы»:

  • • оно предполагает не случайное и единичное накопление какого-либо фундаментального типа собственности, а массовое — большой группой людей; накапливать должны не единицы, а тысячи и миллионы — лишь тогда можно утверждать, что существует «степень свободы» по данному фундаментальному типу собственности;
  • • как правило, пределы или объем накопления не должны ограничиваться никакими нормами или традициями; любая верхняя танка здесь должна быть заведомо исключена;
  • • накоплению фундаментального типа собственности не ставятся какие-то серьезные юридические и моральные препятствия;
  • • все три «степени свободы», все три пути накопления фундаментальных типов собственности и три пути вертикальной мобильности должны рассматриваться как независимые друг от друга характеристики; продвижение индивида по одной из «степеней» не должно никак влиять на продвижение по другой; каждая из форм накопления как в теоретическом, так и в эмпирическом ракурсе должна трактоваться как полностью автономная.

В заключение укажем, что понятие «степень свободы» не обязательно следует интерпретировать только на основе фундаментальной парадигмы собственности, — в принципе, при желании его можно связать и с классической типологией собственности. Например, общества, где есть как частная, так и общественная собственность, могут обозначаться как общества с двумя «степенями свободы»; общества, где имеется только общественная собственность, — как социумы с одной «степенью свободы» и т.д. и т.п. Возможно, что и этот путь исследования может привести к весьма интересным и даже неординарным результатам.

Выше мы уже определили этимологию понятия «оверстрат», составленного нами из двух английских слов (точнее, одного английского слова и одного латинского)', теперь необходимо обосновать причины, вызвавшие необходимость введения его в оборот языка социальных наук.

Понятие «страт» («страта») впервые, как известно, ввел немецкий ученый Макс Вебер. Согласно его представлению, «страт» — «это множество людей внутри большой группы, обладающих определенным видом и уровнем престижа, полученного благодаря своей позиции, а также возможности достичь определенного рода монополии»1. С тех пор термин «страт» прочно закрепился в социологии, хотя его интерпретация была значительно расширена: под «стратом» стали понимать вообще любую группу внутри какого-либо класса или даже за его пределами, существующую как бы автономно по отношению к рассматриваемому классу или классам. «Страты» выделялись из «класса» по различным характеристикам — престижу, привилегиям (и т.п.), а также по профессиональному статусу. Поскольку само понимание «класса» было весьма расплывчато и размыто и до сих пор, кстати, остается таким[12] [13], то считалось вполне логичным, что классы могут составляться в том числе и из схожих друг с другом, подобных друг другу профессиональных групп. Например, согласно традиционному марксистскому клише в класс «наемных работников» входили промышленные рабочие, батраки (сельскохозяйственные рабочие), работающая по найму интеллигенция и т.п. Главным признаком, по которому устанавливалось подобие, считался наемный характер труда у всех вышеперечисленных стратов, и этот труд противопоставлялся ненаемному характеру труда у других классов, например капиталистов и землевладельцев.

Однако с точки зрения именно «профессиональной типологии» такой подход не мог не вызывать удивления. Разве наемный или ненаемный характер труда есть характеристика собственно труда? Это скорее характеристика тех отношений, которые «надстраиваются» над самим трудом, а к самому внутреннему содержанию труда она вряд ли вообще имеет отношение. Труд издавна принято делить на два основных типа — умственный и физический, а профессии — соответственно на профессии умственного и физического труда. Потому и профессиональные страты следовало бы делить именно по такому принципу... впрочем, классовая схема была бы тогда совершенно «абсурдной»: класс умственного труда противопоставлялся бы в ней классу физического труда, что было совершенно неприемлемо для тех же марксистских теоретиков.

Согласно нашему подходу, первым пунктом классово-стратификационного анализа является жесткое противопоставление друг другу двух видов типологий — стратификационной и классовой. Стратификационная типология объединяет между собой страты — в первую очередь профессиональные страты, а классовая — социальные группы, общие между собой по размеру собственности и по величине дохода'. Причем стратификационной типологии совершенно безразличны количественные характеристики собственности и дохода, а для классовой типологии также не имеют ни малейшего значения профессиональные признаки, воплощенные в том или ином типе страта. Мы как бы разводим «страт» и «класс» по разным координатным осям: горизонтальной и вертикальной, причем горизонтальную ось связываем со стратификационным делением, а вертикальную осьс классовым.

Вторым отправным пунктом нашего подхода становится введение понятия «надпрофессиональной» или «надстратовой» социальной группы[14] [15]. И понятно, почему оно необходимо: ведь мы больше не можем страты объединить в какой-либо класс. Следовательно, необходимо новое понятие для обозначения большой («массовой», «классоподобной») социальной группы, объединяющей в себе различные профессиональные страты, и именно таким понятием стало понятие «оверстрат».

Мы определяем «оверстрат» одновременно с двух разных точек зрения. С одной стороны, как мы уже говорили, оверстрат — это «надпро- фессиональная» группа, объединяющая в себе однородные — по характеру труда и типу собственности — профессиональные страты. А с другой стороны, исходя уже из нашей фундаментальной парадигмы собственности, это большая группа людей, накапливающая какой-либо из фундаментальных типов собственности.

Оверстратом мы называем большую (массовую) группу людей, объединяющую в своих рядах схожие по характеру труда и типу собственности профессиональные страты; это есть также большая группа людей, накапливающая тот или иной фундаментальный тип собственности.

Но что значит «схожие по характеру труда и типу собственности»?

В отношении собственности речь конечно же идет в первую очередь о фундаментальных типах собственности, а что касается труда, то чуть ниже мы хотели бы предложить принципиально новую его классификацию.

Деление труда на умственный и физический для нашего исследования непригодно. И предприниматель, и чиновник, и интеллектуал занимаются, по сути дела, одним и тем же трудом — умственным, но насколько же, однако, они разнятся между собой как по содержанию, так и по результатам! Само понятие «умственный труд» здесь магическим образом стирает различие в средствах производства: ведь для предпринимателя это — его предпринимательские способности, для чиновника — его управленческая квалификация, для интеллектуала — его творческий интеллект. Нужна такая классификация труда, которая бы определенно указывала, какого рода средство производства используется данным субъектом, и именно ее мы представим ниже.

С этой точки зрения труд можно разделить на три основных типа: 1) интеллектуальный труд; 2) управленческий труд (труд по организации и управлению): 3) материальный (вещественный) труд как труд по созданию материальных ценностей; он бывает двух видов: а) труд физический — труд, где основным средством труда является физическое тело человека; б) труд собственно «материальный», где создаются «внешние» (по отношению к телу) материальные блага.

Таким образом, предлагаемая нами типология труда будет вполне удачно «состыкована» с фундаментальной типологией собственности и впредь может быть широко использована в различных концепциях собственности, где, хотим надеяться, с ее помощью могут быть получены новые интересные результаты.

Всего, на наш взгляд, речь можно вести о трех оверстратах.

  • 1. Оверстрат интеллектуальных собственников (интеллектуалов).
  • 2. Оверстрат собственников на управление (управленцев).
  • 3. Оверстрат вещественных собственников.

Устанавливая первое приближение, отнесем к оверстрату интеллектуалов — ученых, преподавателей, библиотекарей, художников, адвокатов и т.п., к оверстрату управленцев — менеджеров, чиновников и т.п., к оверстрату вещественных собственников — низкоквалифицированных рабочих, охранников, спортсменов, предпринимателей, банкиров, торговцев и т.п. (более подробные характеристики всех оверстратов см. ниже).

Наряду с понятием «оверстрат», можно ввести и понятие «субоверстрат». «Субоверстраты» — это большие социальные группы, которые в своей сумме составляют оверстрат. Как правило, субоверстратов бывает два, максимум — три. Например, оверстрат управленцев распадается на два субо- верстрата: чиновников (государственных управленцев) и менеджеров (управленцев в частной сфере). Оверстрат вещественных собственников можно поделить на субоверстраты предметных вещественных собственников (торговцы различных рангов, предприниматели и т.п.) и телесных вещественных собственников (охранники, спортсмены и т.п.). Сложнее дело обстоит с интеллектуальным оверстратом: точно установленных градаций тут нет и можно провести их лишь условно: в частности, одним из вариантов является деление интеллектуальных собственников на три субоверс- трата: инноваторы (ученые, изобретатели, художники, писатели), передатчики (педагоги, преподаватели), эксперты (врачи, юристы, экономисты, библиотекари). Однако подчеркиваем, эта типология весьма условна и приблизительна.

Общая схема социальной структуры в рамках «оверстратно-классо- вого подхода» может быть выражена посредством следующей таблицы (табл. 3).

Таблица 3

Оверстраты и классы

Тип класса / тип оверстрата

Оверстрат

интеллектуальных

собственников

Оверстрат

вещественных

собственников

Оверстрат

управленцев

Высший класс

п

ft

ft

Средний класс

п

ft

ft

Низший класс

ft

ft

ft

Из таблицы видно, что продвижение в ряды высшего класса возможно по трем «степеням свободы» и, соответственно, по «вертикалям» трех оверстратов. Естественно, как это мы подчеркивали выше, в различные исторические эпохи и в условиях различных политических режимов возможно введение тех или иных ограничений на эти «вертикали», и потому эмпирически эта схема может быть подтверждена только в условиях становления постиндустриального общества, где все «векторы» социальной мобильности начинают работать на полную мощность.

Вообще же следует указать: «сила» каждого оверстрата на данном историческом отрезке определяется посредством трех факторов1:

1

В некоторых аспектах мы здесь опираемся на работу Мансура Олсона: Олсон М. Логика коллективных действий. Общественные блага и теория групп. М., 1995.

  • • близость к власти;
  • • степень организованности (в том числе степень организованности в лоббировании)',
  • • мощь финансовых (вещественных также, в том числе и военных) ресурсов.

К примеру: очевидно, что управленцы всегда будут находиться «ближе к власти», чем вещественные собственники и интеллектуалы; очевидно, что мощь финансовых ресурсов вещественных собственников, а также степень организованности их лобби куда значительнее, чем это же у управленцев и интеллектуалов, и т.д. и т.п.

Следовательно, всегда будет разным и политический результат институ- ационализации оверстратов: один оверстрат приобретет большее политическое влияние, чем соперничающие с ним другие оверстраты. Или же два оверстрата, имея примерно равную мощь, смогут подавить интересы третьего оверстрата. И так далее, и тому подобное.

  • [1] Интеллигенция. Власть. Народ. М., 1993. С. 80.
  • [2] Мережковский Д.С., Гиппиус З.Н. 14 декабря. Воспоминания. М., 1991. С. 540.96
  • [3] Аскольдов А. Религиозный смысл русской революции // Из глубины: Сборникстатей о русской революции. М., 1990. С. 33.
  • [4] Здесь не случайно говорится и о самых элементарных духовных потребностях — по крайней мере, у интеллектуала их удовлетворение также лежит воснове бытия. Не случайно Варлам Шаламов утверждал, что у политическихзаключенных на Колыме (они, как известно, были в основном интеллигентами) вслед за самыми элементарными физиологическими потребностямиследовала потребность в стихах: Шаламов В. Афинские ночи // Колымскиерассказы. М., 1992. Т. II.
  • [5] Gouldner A. The Future of Intellectuals and the Rise of New Class. New York;Toronto, 1979.
  • [6] Gould пег А. Р. 21.
  • [7] Ibid. Р. 25.
  • [8] Ibid. Р. 27.
  • [9] Бурдье П. Структуры. Habitus. Практики // Современная социальная теория:Бурдье, Гидденс, Хабермас. Новосибирск, 1995. С. 23.
  • [10] Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть // THESIS. 1993.Т. 1. Вып. 2. С. 145.
  • [11] Там же. С. 141.
  • [12] Вебер М. Основные понятия стратификации // Социологические исследования. 1994. №5. С. 156.
  • [13] О современных концепциях классов — см.: Радаев В.В., Шкаратан О.И. Социальная стратификация. М., 1996. С. 105—139.
  • [14] Как правило, обе эти характеристики — «размер собственности» и «величина дохода» — тесно связаны между собой: чем больше собственность, тембольше доход, и наоборот, чем меньше собственность, тем меньше доход.
  • [15] О необходимости осмысления «профессиональных типологий» с точки зрения введения в социальную науку «межпрофессиональных групп» писал ещеП. Сорокин: «Среди современных профессиональных групп тоже существует, если не юридически, то, по крайней мере, фактически, межпрофессиональная стратификация. Суть проблемы заключается в том, чтобы определить, существует ли какой-нибудь универсальный принцип, который лежитв основе межпрофессиональной классификации // Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 354.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>