Полная версия

Главная arrow Философия arrow Интеллектуальная собственность: эскизы общей теории

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ В КОНТЕКСТЕ СПРАВЕДЛИВОСТИ МЕЖДУ ПОКОЛЕНИЯМИ

Общий социально-исторический анализ интеллектуальной собственности уместно будет продолжить более конкретным рассмотрением проблемы интеллектуальной собственности как проблемы обращения (оборота) ее между различными поколениями.

Далее мы вернемся к уже использовавшейся нами в начале этой монографии терминологии: элементарный фрагмент материи, рассматриваемый как вещественная собственность, будем называть «вещью»; элементарный фрагмент идеальной субстанции, знания, рассматриваемый как интеллектуальная собственность, будем называть «идеей»; следовательно, подобно тому как материя и вещественная собственность слагаются из «вещей», знание и интеллектуальная собственность слагаются из «идей».

Рассмотрим теперь «вещь» и «идею» как объекты хозяйственного оборота в поколенческом аспекте.

Сначала — определение поколения, предложенное М.Б. Глотовым.

«Поколение — объективно складывающаяся социально-демографическая и культурно-историческая общность людей, объединенных границами возраста и общими условиями формирования и функционирования в конкретно-исторический период времени. Поколению присущи типичные антропогенетические, социально-психологические, идейнонравственные и этнокультурные характеристики, сходные духовные ценности, социальный опыт и образ жизни»1.

В своем хозяйственном обороте «вещь» проходит четыре основные стадии: производство, обмен, распределение и потребление. В первой фазе она создается, а в последней — гибнет, уничтожается. Все четыре фазы образуют совместно то, что обозначается как «материальное производство» в широком смысле, а в узком смысле под «материальным производством» понимается лишь первая фаза — создание материальных вещей.

Но одновременно с материальным производством существует и «интеллектуальное производство» — «производство идей» (иначе его называют «производством знаний», «информационным производством», «духовным производством»). Здесь мы также наблюдаем четыре основные стадии: производство «идей», их обмен, распределение и потребление.

В процессе потребления «вещь» исчезает, «стирается», прекращает свое существование. Материя, вещество, из которой состоит «вещь», трансформируется, перерабатывается в другую материю, вещество. Одна

Глотов М.Б. Поколение как категория социологии // Социологические исследования. 2004. № 10. С. 42.

конкретная субстанция меняет другую конкретную субстанцию, и в результате одна «вещь» меняется на другую, но последней всегда необходимо предшествует своя «идея».

Потребление бывает различным с точки зрения времени. Оно может быть краткосрочным и долгосрочным; в связи с этим принято различать «товары кратковременного пользования» и «товары длительного пользования»1.

«Автомобили, видеомагнитофоны, стиральные машины, персональные компьютеры и большая часть мебели служат яркими примерами товаров длительного пользования. Большинство продуктов и предметов одежды представляют товары кратковременного пользования»2.

Недвижимость (земля и другие естественные ресурсы, а также строения) могут потребляться десятилетиями, столетиями и даже тысячелетиями. Сроки потребления здесь до такой степени растянуты во времени, что они, безусловно, превосходят по величине как срок жизни одного человеческого индивида, так и сроки жизни многих поколений людей. Естественно, земля истощается и требует удобрений, а здания ветшают и требуют ремонта (в том числе и капитального), но суть дела от этого не меняется: потребление некоторых «вещей» может значительно превышать человеческую жизнь и растягиваться на большое число жизней, т.е. поколений. Нетрудно предположить, что этот факт является одной из причин того, что и цена на землю и строения бывает достаточно высокой. Продолжительное потребление «вещи» и высокая цена на нее есть два экономических факта, бесспорно связанных между собой.

(То есть следует подчеркнуть тот архиважный момент, что «вещь» может быть потреблена не сразу, не кратковременно, а в течение весьма продолжительного времени.)

«Идея», точно так же как и вещь, проходит в своем хозяйственном обороте четыре основные фазы: производство, обмен, распределение и потребление. Не подвергая сомнению наиважнейшее значение первых трех фаз, мы в целях аналогии с «вещью» сосредоточим свое внимание на заключительной фазе — потреблении «идеи».

С точки зрения времени все «идеи», подобно «вещам», можно разделить на «товары кратковременного пользования» и «товары длительного пользования». К первым, например, относится любая информация из теле- и газетных выпусков новостей: погода, спорт, политика, курс доллара, цены на сегодня и т.п. Производством этого «товара», как известно, занимаются в первую очередь журналисты.

Цена на подобные интеллектуальные «товары» резко падает уже на следующий день, а еще спустя какой-то период становится практически равной нулю. Другое дело — «идеи» как «товары длительного пользования» (здесь главные «производители» — это «инноваторы»: ученые, писатели, композиторы, в какой-то степени — преподаватели, педагоги, артисты): потребление произведенных ими «идей» может растягиваться на долгий период, порой далеко превосходящий сроки их жизни.

  • 1
  • 2

Макконнелл К.Р., БрюС.Л. Экономикс. Т. 1. М., 1992. С. 107. Там же.

Следовательно, в значительной части случаев «идеи» можно рассматривать как аналоги недвижимости — земли и строений. Поправка может быть только одна: почти нулевые затраты на «амортизацию» «идей», потому их цена не должна быть так высока, как цена недвижимости.

Также ниоткуда не следует, что цена «идей» как «товаров длительного пользования» должна в какой-то момент упасть до нуля. Если же вдруг цена какой-либо «великой идеи» начинает считаться за нулевую, то в этом надо видеть не игру рыночных сил, а то, что К. Поппер в свое время назвал «интервенционизмом»1, т.е. вмешательством нерыночных сил в структуру чистого рынка — в данном случае рынка «идей». Функцию подобного «интервента», как правило, выполняет государство; классический тезис от него обычно выглядит следующим образом: «идея» есть не «частное» благо, а «общественное» и потому должна быть доступна всем. Используя аналогии советского периода, мы бы назвали подобный факт насильственного «обобществления» «идей» их «коллективизацией». «Частное благо», принадлежащее интеллектуальному собственнику, насильственно отнимается от него и объявляется «коллективным», а ущерб, нанесенный при этом интеллектуальному собственнику, никоим образом не возмещается. Вряд ли такие произвольные действия государства (или иных общественных институтов) были бы возможны в отношении вещественных собственников — тем паче собственников земли и строений!

Тезис, будто бы «идея» в какой-то период становится «бесплатным» и «общественным» благом, полностью теряя как свою стоимость, так и свою принадлежность частному лицу, есть глубоко ошибочный сам по себе и социально опасный в отношении лиц, занимающихся интеллектуальным трудом и по специфике своей собственности входящих в оверстрат «интеллектуалов». Этот тезис экономически и социально принижает интеллектуальный труд по сравнению с трудом по созданию материальных ценностей (физический труд есть разновидность такого труда) и по сравнению с трудом по управлению людьми. Этот тезис делает интеллектуальную собственность чем-то второстепенным и несерьезным по отношению к «обычной» вещественной собственности, а интеллектуальных собственников объявляет по сути своей «нахлебниками», «сидящими на шее» вещественных собственников и управленцев. Реальная ситуация в отношениях между различными фундаментальными типами собственности и различными оверстратами глубоко искажается, а в сущности, ставится вверх ногами.

Интеллектуальный труд создает блага, которые никак не могут быть бесплатными вследствие затрат труда на них и наличия безусловного спроса на эти блага как на товары — при условии «выведении» их на рынок. Если на создание «идеи» затрачен труд и она имеет спрос на рынке, ее «покупают», потребляют, эта «идея» входит в сознание многих людей и десятки поколений ею пользуются и еще десятки будут пользоваться предположительно, то, очевидно, будет иллюзией полагать, будто

Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 2. С. 146.

«идея» полностью потеряла свою стоимость и теперь принадлежит «всем» или в лице «всех» — государству.

Мы не случайно, рассуждая несколько выше об «идее» и о «вещи», проводили аналогии между знанием, с одной стороны, и недвижимостью — с другой, а также постоянно подчеркивали тот факт, что производству любого вещественного товара всегда предшествует «производство» знания о нем — о его «качествах», технологии производства и использования и т. д. Все эти рассуждения в совокупности позволяют нам выдвинуть два ключевых тезиса в отношении «идеи» как субстанции интеллектуальной собственности и специфического хозяйственного блага.

1. «Идея» есть вид коммерческого блага, чей срок существования, как правило, значительно превышает срок жизни «владельца» блага — человека, который «произвел», «генерировал» данную «идею». Собственник «идеи» просто «не успевает», вследствие относительной краткосрочности своего существования, получить полную «оплату» за свой труд; он получает только часть тех денег, которые, в принципе, мог бы получить; он постоянно недоплачивается, и в результате образуется некий финансовый «остаток», «долг» в отношении его, причем сумма последнего может на порядок превышать ту величину, которую он получил при жизни1.

Представим себе, если бы Пушкину, Толстому, Бетховену, Чайковскому, Ньютону, Канту, Адаму Смиту, Марксу были бы выплачены еще при их жизни в соответствующем эквиваленте те их авторские гонорары, что можно было бы начислить за посмертные издания их книг, прослушивание музыкальных произведений или даже просто многократное использование открытых ими законов и выведенных формул! Некоторые из этих великих умов человечества наверняка бы стали миллионерами в самом точном смысле слова и смогли бы, трудясь в более спокойной обстановке, сотворить даже больше, чем сотворили... Однако же в отличие от своих современников — вещественных собственников и собственников на управление эти гениальные интеллектуальные собственники остались недоплаченными при своей жизни — увы! опять вследствие специфики того вида собственности, которым владели.

Например, Б. Денисов, анализируя проблему стоимости произведений искусства, замечает здесь следующее.

«Кстати сказать, наибольшим материальным успехом пользуются произведения авторов, которых уже нет в живых. В ряде стран крупнейшие музеи вообще не приобретают картин живущих художников (пример: французский Лувр).

Обычные товары при потреблении утрачиваются, исчезают, а произведения искусства сохраняют свою потребительную стоимость веками. Соответственно, с годами их экономическая ценность вполне может

I

Речь конечно же не идет о тех суммах, как правило не очень больших, что были выплачены «физическим» наследникам творца.

сохраниться или даже возрасти. Так, русская иконопись XIV—XV столетий при прочих равных условиях ценнее, чем XVIII—XIX вв.»1.

Естественно, что реальная стоимость «идеи», выраженная в цене, при таком долгосрочном использовании может сильно упасть. И не просто сильно упасть, а даже приблизиться к нулю. Но при этом она все-таки останется отличной от нуля — в этом как раз заключается наш второй тезис.

2. «Идея» есть вид коммерческого блага, чьи стоимость и цена вследствие значительной «изношенности» «идеи» в долгосрочном периоде ее существования могут сильно уменьшаться и, становясь приближенными к нулю, составлять десятые, сотые и даже тысячные доли процента. Пока «идея» существует, существует и труд, затраченный на ее создание, и этот труд, безусловно, должен быть оплачен. Ничтожные доли процента при многократном копировании и воспроизведении «идеи» реально могут быть сложены в очень крупные суммы, и опять же реальный «остаток», «долг», не выплаченный автору «идеи» при жизни, может на порядок превысить ту сумму, которую он не получил, будучи живым.

Аналогично стоимость любой инновации в производстве после ее «изнашивания» только приближается к нулю, но никогда не становится ему равной, пока вообще данная инновация используется. Гипотетически можно представить себе ситуацию, в которой сегодняшним производителям автомобилей пришлось оплачивать из своего кармана все «идеи», так или иначе используемые в производстве автомобилей, начиная от «идеи» «колеса» и кончая «идеей» самого «автомобиля». Все эти выплаты при их относительно мизерной величине для каждого экземпляра машины в общей сумме, тем не менее, могли бы составить внушительное число. Это те самые деньги, что были недополучены при жизни известными и безвестными изобретателями и рационализаторами. Но вот инновации «устарели», патенты закончились, изобретателей и рационализаторов не стало. Однако невыплаченные деньги («остаток», «долг») вовсе от этого не перестали существовать; они есть, они никуда не исчезли, они просто присвоены кем-то другим; тем самым мы имеем факт экономической «поколенческой» несправедливости, который требует своего прояснения.

Но сначала мы бы хотели обсудить проблему «справедливости между поколениями» в несколько более широком контексте и, в частности, вспомнить то, как предлагал ее решать американский философ Джон Ролз. В § 44 своей «Теории справедливости» он, исходя из позиций своей договорной теории справедливости, достаточно детально анализирует эту проблему.

Первый принцип своего подхода он формулирует достаточно просто и даже несколько банально.

«Каждое поколение должно не только сохранить достижения культуры и цивилизации и оставить в неприкосновенности созданные справедливые институты, но и периодически откладывать подходящее коли-

Денисов Б. К экономическим критериям ценности произведений изобразительного искусства // Российский экономический журнал. 1996. № 4. С. 107.

чество реально накопленного капитала. Это сбережение может принимать разные формы — от чистых инвестиций в оборудование до инвестиций в обучение и образование»1.

Измерить справедливость между различными поколениями можно через размеры вклада, который вносит в общую копилку каждое поколение. Но при этом возможность откорректировать общий баланс здесь отсутствуют.

«Следуя принципу справедливого накопления, каждое поколение вносит свой вклад в пользу следующего поколения и принимает вклад предыдущего. Нет никакого способа для более позднего поколения помочь менее удачливому предыдущему поколению»[1] [2].

Соглашение между различными поколениями является в некотором роде виртуальным, и в наименее выгодной ситуации будет первое (или первые) из череды всех поколений, то самое (те самые), которое не может получить вклады предыдущих поколений.

«Естественным фактом является то, что поколения простираются во времени, и подлинные экономические выгоды идут в одном направлении. Эту ситуацию нельзя поправить, и поэтому вопрос о справедливости не встает. Справедливым или несправедливым является то, как институты справляются с естественными ограничениями, и то, как они устроены, чтобы воспользоваться историческими возможностями. Очевидно, для того, чтобы все поколения получили выгоду (за исключением первого поколения), стороны должны согласиться на принцип накопления, который гарантирует, что каждое поколение получает [выгоду] от своих предшественников и обходится честно с последующими поколениями. Единственные экономические обмены между поколениями — это, так сказать, виртуальные обмены, т.е. компенсирующие приспособления, которые могут быть сделаны в исходном положении, когда принят принцип накопления»[3].

Главное в этом накоплении, по мнению Джона Ролза, это быть честным, т.е. не вести обманную (оппортунистическую) политику в отношении других поколений.

«Принцип справедливых сбережений можно рассматривать как некоторую форму согласия между поколениями нести свою законную долю тягот по созданию и сохранению справедливого общества.... Справедливость, так же как и в остальных случаях, определяет то, что людям в исходном положении кажется честным».

В целом концепция «справедливости между поколениями» не должна отличаться от концепции «справедливости между современниками».

«Поколения подчинены друг другу не более чем индивиды, и ни у одного поколения нет более сильных притязаний, чем у другого. Жизнь какого-либо народа мыслится как схема сотрудничества по ходу време-

4

ни. Эта жизнь должна починяться той же концепции справедливости, что регулирует сотрудничество современников»[4].

Потому и главный вывод Ролза согласуется с общими, генеральными выводами всей его книги.

«Принцип [справедливости между поколениями! определяется с точки зрения наименее преуспевших в каждом поколении»[5].

Проблема, поставленная американским философом, весьма актуальна и для других направлений социальных и гуманитарных наук, например для биоэтики. Вот что, например, утверждают относительно проблем медицинской генетики авторы книги «Введение в биоэтику».

«Специфика этических проблем медицинской генетики состоит также в том, что предметом генетической практики является в основном забота о здоровье еще не рожденных детей — будущих поколений. Поэтому как разновидность медицинской помощи медицинская генетика может развиваться лишь в такой социальной ситуации, где как отдельные граждане, так и общество в целом признают ответственность за здоровье не только уже живущих граждан, но и тех, кому еще только предстоит родиться. Признание этой ответственности заставляет задуматься над проблемой справедливости применительно к распределению общественных ресурсов между поколением уже живущих и тех, кто придет им на смену.

Игнорирование интересов медицинской генетики по сути дела стало бы формой "поколенческого эгоизма", — несправедливого перераспределения и изъятия ресурсов развития у потомков. Вместе с тем справедливость не может восторжествовать и в том случае, если неоправданные преимущества получат "будущие люди". Однако некоторые специалисты отстаивают "принцип безусловного приоритета прав и интересов будущего человека перед правами и интересами уже живущих людей". Но ведь настоящее — это совокупность возможностей будущего развития. Если настоящее поколение людей не будет достаточно развито и здорово, то ему мало что будет перераспределять в пользу потомков. Вероятно, справедливость между поколениями следует искать в более сложно устанавливаемом балансе интересов»[6].

Вернемся, однако, к проблемам интеллектуальной собственности и, исходя из всего вышесказанного, заявим в окончание этого параграфа несколько пунктов.

  • 1. Проблема справедливости в распределении доходов от реализации интеллектуальной собственности должна быть рассмотрена не как традиционная проблема «справедливости внутри одного поколения», а как неординарно поставленная и неклассически решаемая проблема «справедливости между поколениями».
  • 2. Должен работать принцип «справедливости как честности»: все поколения должны честно заявить о своих доходах от интеллектуальной собственности, в том числе и тех доходах, которые до того традиционно не замечаются «здравым смыслом»; будучи же переведенные в плоскость научной рефлексии, они сразу становятся явными и очевидными. Сюда, в частности, относятся доходы от интеллектуальной собственности, которые можно получить как после смерти ее создателя, так и после окончания срока действия авторского и патентного права, распространяемого на каждую конкретную интеллектуальную собственность.
  • 3. Нельзя также, если не прибегать к оппортунизму в этике, вводить ограничения на срок действия интеллектуальной собственности, поскольку в таком случае мы нарушаем принцип паритета — принцип равенства интеллектуальной собственности в отношении вещественной собственности (земли и недвижимости). Интеллектуальная собственность в форме «идеи» приносит доход ровно столько, сколько она существует, равно как земля и недвижимость.
  • 4. Надо также ясно констатировать, что бесплатным бывает только то знание и та интеллектуальная собственность, которая не имеет спроса на соответствующем интеллектуально-информационном рынке; любое же знание (и любая интеллектуальная собственность), которая имеет спрос и своего покупателя, априорно не является бесплатным, оно может быть только неоплачиваемым (т.е. в силу определенных обстоятельств оно поставляется потребителям без соответствующей оплаты)', если же знание и интеллектуальная собственность имеют спрос и на них затрачен труд, то «бесплатными» они никак уже быть не могут «по определению».

Сформулировав эти четыре пункта, продолжим анализ проблемы экономической справедливости в распределении интеллектуальной собственности уже сквозь призму современных концепций «наследства и наследия».

* * *

Наследование «вещи» бывает двух основных типов — по закону и по завещанию.

Наследование по завещанию предполагает передачу «вещи» согласно воле завещателя иному физическому и (или) юридическому лицу. Именно «воля» как желание завещателя выступает здесь в качестве основного направляющего вектора.

«Идея завещания предполагает не реальное продолжение существования, и еще менее реальное происхождение одной души от другой, а идеальное продолжение, то есть продолжение воли, которое, в свою очередь, основано на том, что человек и в настоящем живет будущим, простирающимся далеко за пределы его жизни»1.

Оставим все же этот случай, так как свободная воля завещателя может быть совершенно произвольной, и обратимся к первому варианту — наследованию по закону.

Каким образом законом регулируется наследование в сфере интеллекта и интеллектуальной собственности? В ответе на этот вопрос в первую очередь важно схватить, уловить основной принцип наследования или, скажем так, основную идею, лежащую в основании идеи наследования.

Так кто же может быть наследником «вещи» по закону?

Главным критерием наследования по закону выступает институт «родства» или, по-другому, «кровнородственных связей». Чем ближе стоит к наследодателю родственник «по крови», тем больше прав он имеет на наследуемую «вещь». Не погрешив особенно против истины, мы можем рассматривать родственников наследодателя как неких «продолжателей его тела». Человек умер, но «вещи», «прикрепленные» к нему, остались, и теперь они наследуются людьми, «продолжающими» тело умершего во времени, — его детьми, родственниками и т. д. В случае же если, например, родственников у наследодателя не обнаружено, то его физическое имущество переходит в собственность государства.

Аналогичным образом решается вопрос и в отношении юридически понимаемой «интеллектуальной собственности» — авторских прав, патентных прав и т.п. Доходы по этим правам также наследуются ближайшими родственниками наследодателя, однако продолжительность действия этих прав строго ограничена по времени; максимальный срок, как правило, это — 50 лет; по истечении его все интеллектуальная собственность на идею перестает существовать: она становится, так сказать, «бесплатной», хотя, если быть более точным в определениях, она становится неоплачиваемой, т.е. она есть, но за нее уже можно не платить: ни государству, ни частным лицам, которые пользуются этой собственностью. Однако чрезвычайно важно заметить, что мы имеем в виду не потребление данной интеллектуальной собственности, а ее производство (воспроизводство) и извлечение из нее доходов вышеупомянутым государством и частными лицами.

Предположим следующий случай: писателю Иванову 71 год; у него есть произведение, которое он издал за свой счет в 20 лет и которое с тех пор не переиздавалось. Спустя 51 год некое издательство решило переиздать это произведение; писатель Иванов требует за это деньги по авторскому праву, а ему отвечают: «Нет, господин Иванов, срок копирайта — 50 лет, а уже прошел 51 год, потому мы вам ничего не обязаны платить!» Итог абсурден: в течение 50 лет Иванов мог хотя бы абстрактно получать прибыль от своего произведения, а после этого срока уже не может, хотя издательство имеет такую возможность и спустя 51 год! Почему же установлено такое неравноправие? Но самое главное, что деньги, которые должен был получить Иванов, после истечения копирайта себе присваивает издательство! Значит, доходы от интеллектуальной собственности и после истечения срока копирайта никуда не исчезают, они остаются: их присваивают, забирают себе другие лица — юридические или физические.

Тут более чем уместно вспомнить то, как, например, характеризовал сущность современного наследственного права Элвин Гоулднер.

«Именно в этом состоит природа наследственной передачи собственности: это право передавать ценности тому, кто их не заработал, и соответствующее право получать и использовать их так, как будто они были заработаны»1.

Вероятно, само это высказывание является в некотором смысле амбивалентным, но сама идея его понятна: деньги передаются от тех, кто их зарабатывает, к тем, кто их не зарабатывает, и все это с успехом относится к современному наследственному праву в области интеллектуальной собственности.

Но какие же в таком случае юридические и моральные нормы необходимо вырабатывать в отношении механизма «наследования» «идей»? И каковы будут экономические и социальные следствия из данного механизма?

Мы выдвигаем здесь два основных тезиса.

  • 1. Основными наследниками творца «идеи» должны выступать не «продолжатели его тела», а «продолжатели его духа, или сознания, или интеллекта» — те, кто сохраняет и развивает данную «идею».
  • 2. Наследование «идеи» не должно никоим образом ограничиваться во времени, и ни на одном этапе ее существования ее не вправе присваивать себе государство и частные лица, не имеющие отношения к созданию этой идеи.

Аргументация второго пункта, на наш взгляд, очевидна — достаточно сослаться на прецедент «вещи». Неочевидны и бездоказательны как раз те ограничения, которые налагаются на оборот интеллектуальной собственности законодательством; эти ограничения есть ограничения исключительно дискриминационного характера, и они могут быть использованы только в отношении физических наследников творца «идеи», но никак не в отношении его «интеллектуальных наследников».

Сложнее дело обстоит с первым пунктом.

Главная проблема здесь сводится к тому, как вообще трактовать институт наследства и к чему сводить основную функцию наследника по отношению к наследодателю. Вероятно, задачу института «вещественного» наследства можно определить следующим образом: сохранение физического имущества во временном ряду человеческих поколений, сбережение его в целях дальнейшего увеличения и приумножения. Функция наследника, таким образом, заключается не только в том, чтобы получить наследство, но также и в том, чтобы сберечь его для других поколений и даже, по возможности, приумножить. Представим себе общество, в котором наследники, вместо того чтобы оберегать и приумножать физическое имущество, регулярно его транжирят и проматывают. Что останется от такого «общества» спустя несколько десятков лет?

Вот почему моральная традиция и общественное мнение всегда и везде категорически осуждали проматывание отцовского имущества детьми. Более того, иногда применялось и юридическое осуждение данных лиц1. Конечно, с ростом так называемой свободы наследник получал все больше вольности в обращении с полученным от наследодателя имуществом и юридически за то или иное использование наследства он уже ненаказуем. Однако функция его вряд ли стала пониматься в качественно ином свете: по-прежнему это было не просто получение тех или иных «вещей» от наследодателя, но сбережение и приумножение их. Иначе вообще зачем тогда нужен институт наследства?

Вот почему и в отношении «духовного имущества», интеллектуальной собственности за главный критерий на роль «наследника» необходимо брать качество «сохранения и приумножения». Физические наследники наследодателя, творца «идеи» в самом лучшем случае могут только «сберечь», «сохранить» «идею» (да и то, как правило, в пределах «квартирного мирка»), но практически никогда не способны ее «приумножить». «Приумножение», «развитие» «идеи» предполагает выход ее за пределы работ творца и тем самым генерацию новых «идей», а последнее — и появление новых творцов, новых «наследодателей» «идей». В самом главном смысле не «продолжатели тела» творца наследуют его «идею», а «продолжатели его духа — сознания («интеллекта»), ибо лишь они способны полнокровно ее сохранить и приумножить.

Резюмировать можно примерно так: в мире «идей», как и полагается данному миру, «наследство» носит главным образом «духовный», «идеальный» характер и «наследниками» выступают лица, сохраняющие и приумножающие «идеи». Таким образом, наследство здесь фактически не что иное, как наследие, т.е. «идеи», получаемые младшим поколением от старшего. Представители младшего поколения, «сберегающие» и «развивающие» «идеи» старшего поколения, и есть его «наследники» в институциональном аспекте; и данный институт есть единственно реально функционирующий, но при этом никак не закрепленный ни экономически, ни юридически.

Проблема, которая встает дальше, носит, на наш взгляд, во многом спекулятивный характер. Это проблема обозначения «круга наследников» творца «идеи»: кто должен наследовать ту или иную конкретную «идею»?

Мы не случайно назвали эту проблему «спекулятивной». Дело в том, что обозначение «круга наследников» при интеллектуальном характере наследства {т.е. трансформации института «наследства» в институт «наследия») уже на раннем этапе сталкивается с немалыми трудностями. Относительно легко, например, обозначить «круг наследников» ученого (да и то не всякого) — это есть его непосредственные и опосредованные ученики («школа»), а также другие ученые, развивающие его «идеи». Но как быть с педагогом, преподавателем, библиотекарем? Кого, к примеру, считать «наследником» Моцарта в музыке, Достоевского — в литературе, Шаляпина — в пении? Все предположения относительно тех или иных индивидуальностей окажутся до такой степени искусственными, что вряд ли могут быть серьезно рассмотрены с рациональной, научной точки зрения.

Наша версия решения данной проблемы основана на постулате, что все в мире взаимосвязано. Уж коль невозможно обозначить «узкий» «круг наследников», необходимо обозначить как можно более «широкий» их «круг», а еще лучше — сразу зафиксировать их самый «предельно широкий круг» и тем вообще ограничиться. И вряд ли возможно оспорить тот очевидный факт, что «предельно широкими» границами «круга наследников» какого-либо интеллектуального собственника будут границы «оверстрата» интеллектуалов, понимаемых как «интеллектуальные собственники». Иначе говоря, «наследником» «идеи» можно считать любого индивида, сохраняющего эту «идею» как «функционирующую» и «развивающего» ее пусть даже самыми опосредованными способами. Педагог, таким образом, может «развивать» «идеи» ученого, музыкант — «идеи» писателя, библиотекарь — «идеи» преподавателя. Все индивиды в «оверстрате» интеллектуальных собственников взаимосвязаны между собой, и все они взаимно дополняют и компенсируют друг друга; «наследство» здесь, если уж не ставить вопрос очень принципиально, носит не «индивидуальный», а «коллективный» характер; все интеллектуалы суть «профессионалы» «идей», а потому — единственно легитимные их наследники.

Следовательно, общий вывод в отношении проблемы «наследства» в сфере «идей» можно сформулировать следующим образом: если какое-либо отдельное поколение интеллектуалов продуцирует определенный круг «идей», то вследствие института «наследия», о чем мы уже говорили ранее, оно (данное поколение) просто «не успевает» получить в течение своей жизни «оплату» за эти «идеи»; этот «остаток», «долг» автоматически наследует следующее поколение интеллектуалов; то, что «не успевает» получить оно, переходит к еще более дальнему поколению ит.д.

Но поставим наиважнейший вопрос: в чьих руках сосредоточиваются невыплаченные интеллектуалам доходы и каким образом они могут быть им выплачены обратно?

Определенно лишь одно: данные финансовые активы никоим образом не принадлежат самим интеллектуалам. Для этого необходимо вспомнить, как эти активы образуются.

Во-первых, это деньги, присвоенные либо государством, либо частным лицом в результате истечения срока оплаты «идеи» по авторскому или патентному праву; далее доход по ней автоматически переходит к тому, кто использует данную «идею» в качестве собственника средств производства (вещественного собственника) или же в качестве лица, «управляющего» ею (т.е. управленца, например управленца «от имени государства»). Интеллектуальный собственник тут не получает никаких дивидендов, так как распоряжение данными активами у него полностью отсутствует. Например, в случае того же «автомобиля» деньги, «не выплаченные» безвестному изобретателю колеса или известному (но уже умершему) изобретателю автомобиля, безусловно присваиваются собственниками средств, т.е. вещественными собственниками. Нынешнее поколение интеллектуальных собственников не получает ни копейки с этих активов. Более того, никаких «долгов» по отношению к интеллектуальному собственнику вообще не признается!

Однако «реальность» «долга» интеллектуалам от этого ничуть не уменьшается. Тем, что стало очевидным, кому принадлежат активы «долга»: это вещественным собственникам и управленцам (в первую очередь государственным управленцам).

Но, тем не менее, «долг» интеллектуалам со стороны двух других оверстратов может иногда «возвращаться». В некоторых странах и на некоторых этапах данное «возвращение» носит тотальный характер, и даже возможно предположить, что «долги» интеллектуалам отдаются полностью. Другое дело, что название тут используется достаточно «коварное». Деятельность по «возвращению» «долга» интеллектуалам, по необходимому восстановлению справедливости в отношении их называется «благотворительной» и принимает форму «добровольных пожертвований» во благо интеллектуалов со стороны двух других оверстратов — вещественных собственников и управленцев. Но, подчеркнем, не только «моральный долг» должен заставлять представителей последних финансово поддерживать оверстрат интеллектуалов, но и «долг» в обычном финансовом, экономическом смысле. Если оверстраты-должники (в первую очередь вещественные собственники) создают большое число благотворительных фондов с целью поддержки науки, культуры и т.п., а также активно жертвуют деньги в эти фонды, то можно с уверенностью утверждать, что справедливость в отношении интеллектуалов восстанавливается и «долг» выплачивается. Если же такового не наблюдается, то имеет место обратное: экономическая справедливость регулярно нарушается и «долг» интеллектуалам не отдается.

Впрочем, нами затронута только одна сторона проблемы, касающаяся «возвращения» «долга» интеллектуалам. Нельзя сбрасывать со счетов и государственную политику в их отношении, и прежде всего бюджетную, финансовую политику. И здесь уместно остановиться на состоянии дел в современной России.

Сегодняшнее российское общество представляет собой классический пример общества, где «долг» интеллектуалам регулярно не возвращается. Частным случаем такого положения является крайнее малое число благотворительных фондов, поддерживающих науку, культуру и образование. Российский предприниматель пока достаточно далек от мысли, что он вообще чем-то обязан интеллектуальному собственнику. В распределении получаемых им доходов он в большей степени ориентирован на престижное потребление, чем даже на самую элементарную благотворительную деятельность. В такой ситуации интеллектуального собственника могло бы выручить государство, увеличивая или хотя бы поддерживая необходимый процент бюджетных ассигнований на социальные отрасли, где и сосредоточено наибольшее число интеллектуалов. Здесь заодно следует заметить, что именно поддержание высокого процента финансирования интеллектуальных отраслей со стороны государства также есть еще одно свидетельство о «возвращении» этого долга. Однако если и здесь необходимое финансирование не поддерживается, то ни о каком «возвращении» этого долга со стороны государства не может быть и речи.

В случае, например, России общую ситуацию со «сдвигом» собственности можно охарактеризовать примерно следующим образом: не только чрезмерное и временами достаточно неэффективное разгосударствление собственности имеет место в сегодняшней экономической и социальной системе России, но и — если осмысливать положение в координатах теории фундаментальных типов собственности — чрезмерный и во многом малоперспективный «сдвиг» от интеллектуальной собственности в сторону исключительно вещественной собственности (феномен «деинтеллектуализации»). Такой односторонний «сдвиг» задает только лишь «западную», «рыночную» координату в поступательном историческом движении России, но при этом совершенно пренебрегает координатой «постиндустриальной», связанной с всемерным развитием интеллектуальной собственности и поощрением экономической активности интеллектуальных собственников1.

Резюмировать итоги этой главы можно высказыванием американского социолога Дж. Морено.

«Вопль о несправедливой эксплуатации, — особенно экономической эксплуатации большинства людей, массы промышленных и сельскохозяйственных рабочих, — небольшим кругом капиталистов, — лежал в основе всех социалистических революций, — вопль, перед которым было почти невозможно устоять. Мало или вообще никакого внимания не уделялось наижесточайшей эксплуатации всех времен, практикуемой не только в капиталистическом и коммунистическом обществе, но и всеми известными формами правления. Это эксплуатация творцов идей и изобретателей инструментов. В эксплуатации этого меньшинства коммунистическое и капиталистическое общество объединяются в единый фронт. Это органически продуктивное, но бессильное меньшинство, чья продуктивность стала поговоркой. В программах всех социалистических партий помещики и промышленные магнаты часто назывались ворами и грабителями, эксплуататорами и потребителями труда рабочего класса. На самом деле оба, как потребители, так и рабочий класс, эксплуатируют и пользуются идеями, процессами и инструментами, созданными беспомощными гениями всех времен. Творцы, если таковые вообще имеются, являются поистине наиболее эксплуатируемым меньшинством в мире. У них никогда не было политической партии, они не начинают собственную революцию, чтобы изменить мировой порядок, они его меняют независимо от существующей формы правления. Они сравнительно немногочисленны, не образуют класса, не принадлежат ни к капиталистам, ни к пролетариату и не могут принадлежать ни к одному из них. Они не принадлежат исключительно к той или иной этнической группе или полу.

Повсеместность их появления, по-видимому, противоречит известным законам наследственности. Они поистине наибольшие интернационалисты, истинный авангард мирового сообщества. Из этого ясно следует, что не может быть построен ни один мировой порядок, из которого исключаются эти забытые парии всех мировых революций. На самом деле мировая революция должна начинаться с ними в качестве основы. Ми-

См. подр.: ОреховЛ.М. Россия на пути в постиндустриальную экономическую эпоху: сдвиг власти и собственности // Социально-политический журнал. 1998. №5.

ровое сообщество должно быть подобно широкому, открытому пространству, в котором все люди могут обосноваться и все идеи могут быть продуктивно развиты. Оно должно быть исключительно гибким для наиболее свободного распределения людей и наиболее свободного развития ценностей»1.

Теперь, наконец, настало время подробно и во всех деталях обсудить проблему «оверстратов», в частности «интеллектуального оверстрата».

Морено Дж. Социометрия//Американская социологическая мысль. М., 1994. С. 287.

  • [1] РолзДж. Теория справедливости. Новосибирск, 1995. С. 254.
  • [2] Там же. С. 255.
  • [3] Там же. С. 256.
  • [4] РолзДж. Указ. соч. С. 259.
  • [5] Там же.
  • [6] Введение в биоэтику. М., 1998. С. 242—243.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>