Полная версия

Главная arrow Философия arrow Интеллектуальная собственность: эскизы общей теории

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ПАРАДОКСЫ В СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ

Термин «социальная история» вошел в оборот социальных наук примерно с середины XX в., и его появление можно расценивать как оппозицию тому виду истории, которая доминировала ранее, — истории, большей частью принимавшей облик экономической истории или политической истории Социальные историки впервые обратили внимание на историю иных сфер общества и иных институтов, сделав взгляд на исторический процесс более многоплановым и разнокачественным.

Социальная история — это раздел исторической науки, исследующий последовательное развертывание и развитие во времени отдельных учреждений и форм организации человеческой деятельности. Социальная история — это история социальных институтов человечества.

Наибольшее внимание историки во все времена уделяли истории «классических» социальных институтов — государству, собственности, власти, праву, морали, семье и т.п. Во второй половине XX и начале XXI в. модными в среде социальных историков стали другие темы: история наказаний, история безумия, история сексуальности и т.п. Наиболее значительный вклад здесь внесли французские историки, и в частности Мишель Фуко (1926—1984).

Интеллектуальную собственность также можно рассматривать со стороны ее социальной истории, и можно с сожалением констатировать, что такая социальная история пока еще не написана. Потому этот параграф можно расценить как одну из первых попыток представить что- то типа «введения» в такую историю.

Социальная история интеллектуальной собственности в нашей интерпретации — это не только и не столько история развития авторского и патентного права (как это часто пытаются представить), а прежде всего — история оверстрата интеллектуальных собственников, т.е. история интеллектуалов (интеллигенции) как субъекта интеллектуальной собственности. Два института — интеллектуальная собственность как объект и интеллектуальные собственники как субъект — как бы «сливаются вместе» в этой истории, и рассматривать одно без другого просто не имеет смысла.

Попробуем теперь сформулировать несколько методологических парадоксов социальной истории интеллектуальной собственности, сквозь призму которых, на наш взгляд, будущие исследователи и должны изучать социальную историю интеллектуальной собственности. Всего мы предложим три антиномии, относящиеся к ведению этой истории. Каж-

Предельно емкую характеристику такой «несоциальной» истории дал Карл Поппер, утверждавший, что в ней вся история сводится «к истории международных преступлений и массовых убийств, которая обычно и объявляется историей человечества» // Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 2. С. 313.

дая из этих антиномий будет содержать два противоречащих друг другу высказывания, причем каждое из них можно будет рассматривать как относительную истину. Разумеется, в некотором роде эти антиномии представляют собой логическую игру авторского ума, но, тем не менее, все равно рассмотрение их будет более чем полезно, поскольку они позволяют высветить наиболее существенные проблемы, имеющие отношение к социальной истории интеллектуальной собственности.

Начнем с первой антиномии — условно ее можно обозначить как «антиномию сопричастности».

Высказывание А. Интеллектуальная собственность позволяла интеллектуалу делать карьеру (в направлении высокого престижа и дохода) только в том случае, если интеллектуал одновременно выполнял, например, управленческие функции, т.е. приобщался к деятельности оверстрата управленцев

Высказывание Б. Интеллектуальная собственность позволяла интеллектуалу делать карьеру {в направлении высокого престижа и дохода) исключительно за счет использования собственных интеллектуальных ресурсов и средств производства, т.е. без обращения к функциям других оверстратов.

Каждое из этих двух высказывание есть относительная истина (в результате чего мы имеем две противоречащие друг другу относительные истины), но работает каждая из этих истин лишь в отношении конкретных исторических эпох.

Возьмем, например, Древний Египет. Какое высказывание правильно в отношении этой эпохи — высказывание А или высказывание Б? Интеллектуальных собственников в Древнем Египте представляли две основные профессии — «писец» и «жрец». Иллюстрируя положение первой из этих профессий, можно привести следующие фрагменты древнеегипетских поучений.

«Смотри, нет должности, свободной от руководителя, кроме (должности | писца, сам он руководитель!»1.

«Достигает он |писец| присутствия. Местное управление назначает ему людей. Смотри, нет писца, лишенного еды от вещей дома царева, который да будет жив, цел, здоров»[1] [2].

«Сотвори себе эту должность [писца]. Велики, приятны и обильны вещами твоя табличка и твоя тростинка [для писания по папирусу], и ты будешь радоваться ежедневно»[3].

«Будь писцом! Освободит она |эта должность] тебя от податей, защитит она от работ всяких. Удалит она тебя от мотыги, и ты не будешь носить корзину [при земляных работах]. Она отделит тебя от гребли и весла, удалит тебя она от хлопот. Не будешь ты под владыками многими и под начальниками многочисленными».

4

Каков же можно сделать вывод? Он очевиден: профессиональная группа «писцов» в древнеегипетском обществе была тесно связана с аппаратом управления — государственной бюрократией, и смело можно утверждать, что даже была включена в него как некий придаток, в результате мы имеем подтверждение высказывания А.

Иное дело — жрецы Древнего Египта. Они, подобно священнослужителям во многих других странах, были большей частью лишены административных функций, хотя опосредованно — через фараона и его окружение — также оказывали влияние на управление страной. Главной задачей их было отправление религиозного культа в отношении тех или иных конкретных богов (Амона, Ра, Тота, Осириса, Птаха и т.п.), а интеллектуальная деятельность была заключена в строго определенные границы, тесно связанные с этим культом. В этом аспекте их стратификационный статус в лучшей степени описывается высказыванием Б.

Однако со временем автономная (или, точнее сказать, полуавтоном- ная) деятельность жречества все в большей степени уходила в прошлое: жрецы стали активно бороться за власть и тем самым вступали в противоречие с интересами фараона и административного аппарата Древнего Египта: первым серьезным столкновением здесь, вероятно, оказались религиозные реформы Эхнатона.

«Внутриполитические реформы привели к превращению провинций из полуавтономных храмовых центров во главе с наследственной жреческой знатью в административные подразделения империи, которыми управляли назначенные сверху чиновники, имевшие должностные инструкции. Обильный поток рабов, способствовавший обогащению храмов, куда эти рабы в основном направлялись, привел было к резкому конфликту между властью и жречеством (реформы Эхнатона), но конфликт был улажен, и жречество вынуждено было смириться с усилением роли центра»1.

Таким образом, можно сделать следующий вывод: в нашем примере (история Древнего Египта) деятельность двух профессиональных групп интеллектуалов — «писцов» и «жрецов» — в большей степени подтверждала высказывание А из нашей антиномии, хотя на раннем периоде древнеегипетской истории интеллектуальная активность жрецов лучше подходила под высказывание Б.

Вторую антиномию мы определяем как «антиномию престижа».

Высказывание А. Интеллектуальная собственность позволяла интеллектуалу добиваться высокого уровня престижа.

Высказывание Б. Интеллектуальная собственность не позволяла интеллектуалу добиваться высокого уровня престижа.

Беглый обзор исторических эпох в связи с анализом этой антиномии должен, в принципе, нас склонить в пользу высказывания А: обладание интеллектуальной собственностью (например, в виде квалификации и образования) и последующее ее использование в качестве средства производства, как правило, всегда являлись престижной профессиональной деятельностью. Однако мы бы не сформулировали здесь антиномию, если бы это правило не имело исключений. В связи с этим нам следует еще раз вспомнить, что понимается под «престижем» в социологии и иных социальных науках.

Престиж — это тот уровень авторитета или уважения, которым данная профессия или занятие пользуется в обществе.

Но «престиж», говоря математическим языком, — это переменная, а не константа. Даже в отношении одной и той же профессиональной группы она способна неоднократно меняться на протяжении исторического времени — престиж то падает, то повышается. Возьмем в качестве примера две профессиональные группы оверстрата интеллектуалов — «учителей» и «ученых».

В России до 1917 г. эти социальные группы считались малопрестижными или, в крайнем случае, среднепрестижными: в учителя, например, шли те, кто, получив университетское образование, не смог найти для себя более выгодный род деятельности, а занятия исключительно научной работой (если она, к примеру, не совмещалась с преподаванием в университете) вообще считались фантазерством и чудачеством (например, такое отношение было в Калуге к К.Э. Циолковскому).

Ситуация меняется после 1917 г. Престиж этих групп постепенно повышается, но если первая из них («учителя») становится, максимум, среднепрестижной, то вторая группа («ученые») начиная с 30-х гг. переходит в разряд высокопрестижных и переживает (с середины 50-х гг.) экспоненциальный рост по свой численности. Но с 80-х гг. намечается обратная тенденция — к падению престижа обеих групп. Начавшееся перестроение социальной и экономической структуры, переход к западной модели индустриализма завершают рассматриваемый нами цикл: сейчас «учителя» и «ученые» — одни из самых низкопрестижных профессиональных групп.

Таким образом (возвращаясь к нашей антиномии), на примере истории России (СССР) XX и начала XXI в. можно показать, как менялся престиж той или иной интеллектуальной деятельности: для «ученых» нулевых годов XX и XXI вв. верно высказывание Б, для ученых середины XX в. — высказывание А; примерно то же самое можно сказать и о профессиональной группе «учителей». И такие, с позволения сказать, «скачки престижности» можно отследить для подавляющего большинства интеллектуальных профессий в самые различные исторические эпохи.

Третья антиномия — ее можно условно обозначить как антиномию «противоречия между престижем и доходом в положении интеллектуального собственника».

Высказывание А. Престиж и доходы интеллектуального собственника были прямо пропорциональны друг другу: высокому престижу соответствовали высокие доходы, и наоборот, низкому престижу — низкие доходы.

Высказывание Б. Престиж и доходы интеллектуального собственника были обратно пропорциональны друг другу: высокому престижу соответствовали низкие доходы, а низкому престижу — высокие.

В доказательство высказывания А обсудим положение интеллектуальных собственников в Древней Греции — прежде всего в Древней Греции классического и эллинистического периодов.

Интеллектуальный оверстрат в древнегреческом обществе составляли следующие профессиональные группы: «жрецы», «врачи», «архитекторы», «учителя», «философы и риторы»1, «землемеры», «переписчики» и т.п.

Статус этих интеллектуальных групп в Древней Греции был показателем одновременно и высокого престижа, и высокого дохода, что подтверждает предлагаемую нами корреляцию «высокий престиж — высокий доход».

Например, высокий престиж философов — «софистов» — позволял им зарабатывать на своих учениках за короткие сроки довольно-таки крупные суммы. Например, афинский софист Гиппий в диалоге Платона «Гиппий Большой» похваляется перед Сократом, что за короткий срок он заработал на преподавании философии, грамматики и риторики 100 мин. Для сравнения: средний ежедневный заработок ремесленника в Афинах — 1 драхма[4] [5], средняя цена раба или рабыни — 4—5 мин, цена лошади или комплекта оружия — 8—10 мин. Таким образом, Гиппий на свои 100 мин мог приобрести: (примерно) 20—25 рабов, 10—12 лошадей или комплектов вооружения, что сразу бы сделало его если не богатым, то, по крайней мере, зажиточным человеком в Афинах в их классическую эпоху расцвета — V—IV вв. до н.э.

Вопрос о положении древнегреческой интеллигенции эллинистического периода с точки зрения ее престижа и доходов детально исследован в монографии известного российского историка Т.В. Блаватской «Из истории греческой интеллигенции эллинистического периода»[6]. Она, используя значительный массив данных, демонстрирует фундаментальное подтверждение тезиса, что интеллектуальная работа в эллинистический период была не только почетна и престижна, но и высокооплачиваема.

Например, обсуждая вопрос о материальном положении учителя в эллинистическую эпоху, Т.В. Блаватская отмечает:

«Помимо авторитетного положения в государстве полисный учитель имел устойчивое материальное положение. Средний заработок — около 500—700 драхм в год, в зависимости от сложности |учебных] предметов позволял преподавателям в эллинистическое время входить в состав вполне зажиточных слоев населения, имевших постоянный доход»[7].

Те же выводы, по мнению Т.В. Блаватской, можно сделать и в отношении других профессиональных групп интеллектуального оверстрата — «врачей», «архитекторов», «жрецов» и т.п. Но еще одним показателем престижа этих профессий было широко применявшиеся в отношении них различные формы освобождения от налогов, которыми обременяли простых граждан1. Но были еще и другие привилегии: «проэдрия» — право занимать почетное место в общественных местах; «продикия» — право внеочередного рассмотрения дел в суде; «эпитамия» — право на заключение брака с гражданином другого полиса с возможностью получения им гражданства и т.п.

В древнегреческом общественном сознании высокопрестижность и высокодоходность интеллектуальных профессий соответствовали твердому убеждению, что интеллигенция должна быть защищена от любых попыток посягательства на ее свободу. В доказательство фрагмент Диогена Лаэртского об ученике Аристотеля Феофрасте (Теофрасте):

«Пришлось и ему |Феофрасту| вместе с другими философами удалиться в изгнание, когда Софокл, сын Амфиклида, внес в закон | в Афинах], чтобы никто из философов под страхом смерти не возглавлял школу, кроме как по решению совета и народа. Однако на другой день они вернулись, так как Филон обвинил Софокла в противозаконии; закон этот был афинянами отменен. Софокл был наказан пенею в пять талантов, а философам было дозволено воротиться, с тем, чтобы Феофраст воротился и жил, как прежде»[8] [9].

Второе положение высказывания А «низкий престиж — низкие доходы» вполне корреспондирует с современным положением большинства стратов российской интеллигенции — «учителей», «ученых», «библиотекарей» и т.п.

Теперь относительно исторических аргументов в пользу высказывания Б последней антиномии.

Может ли высокий престиж интеллектуального собственника сочетаться с низкими доходами, и наоборот, его низкий престиж соотноситься с высокими доходами?

В доказательство принципа «низкий престиж — высокие доходы» можно привести профессиональную группу преступников или, более точно, ту ее часть, которую называют «белыми воротничками» преступного мира, — шулеров, хакеров, различного вида интеллектуальных мошенников и т.п. Для большинства цивилизованных государств мира (Россию сюда отнести крайне трудно) эта профессиональная группа, имеющая относительно высокие доходы, тем не менее, попадает в разряд непрестижных социальных групп, что хорошо подтверждается соответствующими опросами общественного мнения.

Сложнее всего, пожалуй, относительно интеллектуального оверстра- та исторически и эмпирически подтвердить принцип «высокий престиж — низкие доходы». Вероятно, это может касаться положения «писателей» или «ученых» на определенных исторических этапах; например, в XVIII в. первые российские академики (включая М.В. Ломоносова) имели относительно невысокие доходы при высокой престижности их занятий; то же касается и положения первых российских литераторов.

«Литераторы XVIII века — это, собственно, никакие не литераторы, а военные и гражданские чиновники, состоящие на действительной службе или отставные, которые время от времени что-то пописывали. Их аудитория — это двор и узкий круг столичного дворянства, узкий настолько, что тиражи литературных произведений не превышали несколько сотен экземпляров; денег они за это никаких не получали, — наоборот, печатали за свои деньги (причем исполнявшие тогда функции издательств типографии требовали с заказчика оплаты тиража не по себестоимости, а по продажным ценам), а получали известность у монарха и вельмож, что было дороже всяких денег, но могло и принести доход, — но не напрямую, а опосредованным службой феодальным путем»[10].

Подводя общие итоги этой главы, еще раз укажем: все то, что мы сформулировали выше, — это нечто вроде попытки сделать небольшое «введение» в проблему социальной истории интеллектуальной собственности, или, иначе, в первом приближении реализовать исторический метод в исследовании подобной собственности.

А каковы в целом основные задачи (функции) исторического метода в отношении интеллектуальной собственности, или, говоря иначе, основные цели социальной истории интеллектуальной собственности?

Всего их, на наш взгляд, пять.

Первая задача — «информативная» (или «информационная»): социальная история интеллектуальной собственности должна поставлять факты и эмпирические данные для социальной теории и социальной философии интеллектуальной собственности.

Вторая задача — «инструментальная»: исторический метод в истории интеллектуальной собственности должен способствовать восстановлению утраченных смыслов и значений, обнаружению инструментария, при помощи которых можно получить новое приращение в теории и философии интеллектуальной собственности.

Третья задача — «рефлексивная»: исторический метод позволяет социальной науке об интеллектуальной собственности взглянуть на себя как бы со стороны прошлого и тем самым углубиться внутрь собственного исследовательского поля.

Четвертая задача — «критическая»: социальная история интеллектуальной собственности не только информирует, рефлексирует и выполняет функцию инструмента познания, но она еще и критикует. Эта критика производится на разных уровнях: и как критика прошлого с позиций настоящего, и как критика настоящего с позиций прошлого.

И наконец, пятая задача — «предсказательная»: социальная история интеллектуальной собственности предсказывает, прогнозирует будущее этой собственности, обрисовывает ее форму как футурсобственности.

Итак, социальная история интеллектуальной собственности не просто возможна, она еще необходима: без нее мы не будет иметь и полноценной социальной теории, и философии интеллектуальной собственности. Примером в доказательстве этого тезиса будут два следующих параграфа, где проблемы справедливости в накоплении и распределении интеллектуальной собственности будут рассмотрены сквозь призму исторического времени, включающего в себя хронологическую смену человеческих поколений.

  • [1] Хрестоматия по истории Древнего Востока. М., 1980. Ч. 1. С. 41.
  • [2] Там же. С. 42.
  • [3] Там же. С. 105.
  • [4] В отличие от «учителей» они давали молодым греческим юношам нечто вроде «высшего образования» в своих школах.
  • [5] 1 мина = 60 драхм; 1 талант = 100 мин.
  • [6] Блаватская Т.В. Из истории греческой интеллигенции эллинистическогопериода. М., 1983.
  • [7] Там же. С. 72.
  • [8] Это называлось «ателия» — освобождение от налогов. Например, египетскиецари Птолемеи в эллинистическом Египте освобождали всю свою интеллигенцию от весьма обременительного соляного налога.
  • [9] Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов.М„ 1979. С. 216-217.
  • [10] Шипилов Л. В. Великая литература как большой бизнес // Человек. 2005. № 4.С. 126. Правда, автор данной статьи утверждает, что занятие литературой инаукой в эту эпоху было малопрестижным занятием. Но как раз в этом пунктес ним можно не согласиться: «известность» и «слава», приносимые литературными занятиями, изначально, априорно привносят в них высокий элемент «престижности».
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>