Полная версия

Главная arrow Литература arrow Основы риторической критики

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Советский период

Если увеличение практических работ по риторической критике обычно связано с появлением выдающихся ораторов, то увеличение теоретических работ по риторической критике, как правило, оказывается реакцией на повышение в обществе роли публичного слова и, как следствие этого, на возникающую потребность регулировать и оценивать публичную речь.

Первые годы советской власти в этом смысле оказались наиболее благоприятным периодом для развития риторики и риторической критики. В это время создается много содержательных монографий о живом публичном слове.

Так, наблюдения Алексея Васильковича Миртова о типах оратора и об особенностях восприятия различной [92; 94] аудитории ценны не только для начинающего агитатора, но и для критика. Они позволяют соотнести с характеристиками реально присутствующей публики избранную тактику аргументации: эмоционально-экспрессивную, научно-логическую или житейски-логическую (термины А. В. Миртова).

Большой интерес представляет анализ гомилетического наследия выдающихся богословов — русских архиереев XVII-XIX веков, сделанный Василием Павловичем Зубовым [62]. Изучая прозу святителя Дмитрия Ростовского, митрополита Платона (Левшина), святителя Филарета (Дроздова), архиепископа Иннокентия (Борисова), он во многом еледует критическому методу Ю.Ф. Самарина и уделяет особое внимание связи авторского стиля и стиля эпохи: барокко, классицизма, романтизма и т. д. Таким образом критик демонстрирует зависимость риторической прозы от исторического контекста. Василий Павлович Зубов разбирает не отдельные проповеди, но творчество каждого иерарха Церкви во всей его целокупности. В центре его внимания оказываются, главным образом, словоупотребление, доминирующие формы выразительных средств языка, свойственные данному автору ходы мысли, приемы организации аргументации, иерархия ценностей, выраженная в слове. При этом единая методология отсутствует. К сожалению, книга «Русские проповедники...» увидела свет только в начале XXI века, своим современникам была неизвестна и никак не могла оказать влияние на развитие филологии и критики риторической прозы прошлого столетия.

20-30-е годы — это время новой, революционной гомилетики, эпоха, которая ознаменовалось появлением плеяды ораторов-пропагандистов, самый яркий из которых — Владимир Ильич Ленин. В 1924 году в первом номере журнала В. Маяковского «ЛЕФ» выходит целый ряд блистательных риторических анализов ораторской прозы В. И. Ленина. Среди авторов статей такие выдающиеся филологи, как В. Б. Шкловский, Б. М.Эйхенбаум, Л. П.Якубинский, Ю. Н. Тынянов, Б. В. Казанский.

Эти ученые известны своими работами, главным образом, в области литературоведения, однако в данном случае их статьи представляли собой опыт полноценной риторической критики. И хотя Лев Якубинский признается в начале своего анализа, что «приступая к исследованию языка нехудожественной прозы — в частности прозы публицистической — чувствуешь себя довольно беспомощно. Действительно, мы ведь не имеем никакой научной традиции в этой области» [151: 71], — работы этих филологов содержат очень тонкий и последовательный анализ стилевых особенностей ораторской прозы вождя революции. Наблюдения над стилем Ленина и рефлексия над тем, как они анализировали его речи, приводят исследователей к ряду интересных теоретических выводов о риторике и риторической критике. В частности, Эйхенбаум говорит о том, что в зависимости от установки на те или иные речевые формы можно говорить о «стилевых традициях и направлениях, которыми характеризуются статьи и речи определенной эпохи или группы» [149: 57].

В это время изучению безусловно выдающейся ораторской и публицистической прозы В. И. Ленина посвящена работа нескольких комиссий и институтов. Кроме того, молодая власть нуждается в системном поощрении развития пропаганды и агитационной прозы. Не случайно в 1918 году в Петрограде был открыт Институт живого слова, перед которым были поставлены три цели: «1) научно-практическая разработка вопросов, относящихся к области живого слова и связанных с нею дисциплин, 2) подготовка мастеров живого слова в областях: педагогической, общественно-политической и художественной и 3) распространение и популяризация знаний и мастерства в области живого слова» [цит. по 53:205]. Это было одновременно учебное и научно-исследовательское заведение. Здесь работали В. Э. Мейерхольд, А. В. Луначарский, С. М. Бонди, А. Ф. Кони, Л.В.Щерба, Н. А. Энгельгардт, Л.П.Якубинский и др. Позднее аналогичные заведения возникают в Москве (Государственный институт слова) и Петрограде (Научно-исследовательский институт речевой культуры им. Володарского). В результате такого государственного поощрения развития теории и практики риторики советское языкознание обогатилось целым рядом ярких работ, которые позднее незаслуженно оказались на периферии отечественной филологии.

Закономерно, что большая часть статей и научных трудов, написанная специалистами этих институтов, была посвящена теории риторики, агитационной работе, развитию культуры речи. Однако среди этих трудов находим и статьи, непосредственно затрагивающие вопросы риторической критики. В 1931 году Институт им. Володарского выпускает в свет сборник статей, одна из которых принадлежала В. Гофману и называлась «Анализ ораторских образцов». И хотя все рассуждения автора исходили из принципа, что «ораторская речь — одно из острейших выражений и сильнейших орудий классовой борьбы», в статье выдвигается много тезисов, достойных внимательного изучения и развития.

Так, Виктор Гофман одним из первых показывает взаимосвязь риторики и идеологии, а также потенциал риторической критики вскрывать идеологическую основу того или иного публичного выступления. Для такого анализа крайне необходимо «социально-историческое осмысление той или иной ораторской системы, того или иного оратора, той или иной речи» [51: 104]. Далее он перечисляет те факторы, которые необходимо учитывать при анализе публичных речей, и здесь мысли Виктора Гофмана оказываются очень созвучны положениям книги «Критика речи» Л.Тонссена и А. К. Бэйрда, которая будет написана через 17 лет и станет классической в западной риторической традиции. «Анализ агитационных ораторских смыслов, их стиля и архитектоники, — пишет Виктор Гофман, — часто требует использования документального материала об ораторском поведении, о состоянии тех культурных рядов, откуда почерпает оратор элементы своей системы, о характере аудитории, о цели говорения, о бытовой обстановке и фактах, послуживших предметом речи, и т. п. Очень важно уяснение ближайших условий ораторского говорения, как то: практическая цель, количественный и качественный ...

состав аудитории, продолжительность речи, физические (пространственные, акустические) условия выступления» [51: 105].

Развивая идею стержнеобразующего значения замысла для всякой речи, автор статьи приходит к очень прогрессивному для своего времени выводу, что задача критика состоит не в том, чтобы просто найти те или иные элементы речи, а установить их зависимость (функцию) по отношению к замыслу, другим элементам, всему целому речи. «При анализе надо помнить, что все элементы ораторской речи несут определенную стилевую функцию. Эта функция элемента в общей смысловой структуре — величина переменная, качество элемента функционально изменяется... Поэтому недостаточно обнаружить у оратора такие-то метафоры и заявить, что оратор ими пользовался. Необходимо установить, что эти метафоры — качественно-характерный признак данного ораторского стиля, для чего нужно осмыслить их частно-функциональную роль и выяснить конструктивное значение по отношению к общей функции всего речевого смысла в целом» [51: 108-109]. Таким образом, Виктор Гофман разводит методы лингвистического анализа и того, что впоследствии получит название риторической критики.

Годом ранее, в 1930-м, Виктор Владимирович Виноградов в своей работе «Риторика и поэтика» [36] также затрагивает несколько вопросов, которые в 40-70-е годы окажутся в сфере интересов американской риторической критики.

Вторая часть этой работы, собственно, так и называется — «Опыт риторического анализа». В ней В. В. Виноградов разбирает речь адвоката Спасовича в защиту банкира Кронберга. Поскольку на тот момент в отечественном языкознании не существовало устоявшейся традиции или схемы анализа ораторских произведений, ученый предлагает проанализировать а) «тематику выступления», б) «языковые формы», в) «структуру риторического повествования», г) «символические формы внушения». При этом данные понятия не определены. Фактически же Виноградов анализирует, какие эмоции посредством каких риторических приемов формирует у присяжных адвокат Спасович. Существенно предложение лингвиста различать живую речь, когда значительная часть воздействия осуществляется за счет интонации, пауз, темпа, и опубликованный текст, когда основная нагрузка ложится на смысловое наполнение.

Не менее интересен включенный в эту статью разбор В. В. Виноградова критики той же самой речи Спасовича, сделанной русскими писателями Ф.М. Достоевским и М. Е. Салтыковым-Щедриным. В целом разделяя их позицию, он вместе с тем показывает, что при изобличении уловок известного адвоката сами писатели нередко используют те же самые приемы агрессивного эмоционального воздействия на читателя. Чтобы показать тактику ораторского убеждения, Виктор Владимирович Виноградов вводит понятия «образ оратора в тексте», «образ слушателя в тексте», «образ оппонента в тексте».

Виноградов так же, как и Гофман, указывает на взаимосвязь элементов речи с экстралингвистическим контекстом: «Риторическое произведение крепко спаяно с общественно-бытовым контекстом, с формами социальных мировоззрений. Риторические формы имеют семантических резонаторов в “обстановке”» [36: 143].

Подобно Кеннету Берку, советский лингвист подходит к риторике через литературу. С одной стороны, он разводит литературу и риторику и подчеркивает разницу в анализе этих феноменов, с другой стороны, в самом литературном произведении он видит два пласта, «подведомственных» двум различным типам анализа — литературному и риторическому: «Поэтика и риторика — устанавливают разные типы литературных структур и вместе с тем рассматривают разные формы бытия одного и того же литературного произведения. Если поэтика изучает структуру литературного произведения отрешенно от его “внушающих” и “убеждающих” тенденций, независимо от его направленности к воздействию на слушателя и независимо от форм, которыми оно, это экспрессивное воздействие, связанное с “образом слушателя” и с особым культурно-бытовым контекстом, осуществляется, то риторика, прежде всего, исследует в литературном произведении формы его построения по законам читателя» [36: 99-100]. Таким образом, Виноградов воспринимает как аксиому тот факт, что всякое литературное произведение риторично, а между тем и сегодня по этому вопросу ведутся горячие споры в зарубежной теории риторики и риторической критике. Двухсторонняя природа литературного произведения приводит лингвиста к вопросу о сущности жанра риторического произведения и к необходимости «выделить в особые круги исследования риторические формы социально-языковых жанров в быту и риторические формы в литературе». Из литературоведения же, или, как его называет Виноградов, «поэтики», он переносит в риторический анализ проблему соотношения в речи образа оратора и оратора как личности. Эта тема получит свое развитие только в 80-90-е годы в работах Ю. В. Рождественского [123] и А. А. Волкова [42, 44, 45] — спустя 50 лет после написания Виноградовым его работы «Риторика и поэтика»!

Действительно, очень многие из идей, содержащихся в этой небольшой работе В. В. Виноградова, будут детально разработаны в трудах отечественных и зарубежных ученых спустя десятки лет. К сожалению, не всегда его первенство общеизвестно, в особенности за рубежом.

Труды М. М. Бахтина парадоксальным образом имеют прямо противоположную судьбу. Несмотря на то что Михаил Михайлович Бахтин не признавал значения риторики для лингвистики и литературоведения, его работы за рубежом получили значительное распространение именно в области риторики и риторической критики. Интерес к его творчеству на Западе настолько велик, что можно говорить о формировании отдельной дисциплины «бахтиноведение» [см. 109]. Его идеи о диалогичности любого текста, о центробежных и центростремительных силах языка, о принципах анализа художественных произведений оказались созвучны идеям американской и европейской риторики и риторической критики. Это может объясняться тем, что эти дисциплины на Западе зачастую вырастали из критики литературной. Тот неудобный факт, что Бахтин намеренно отрицал значение риторики, американские интерпретаторы Бахтина (HalasekK. [201]; MurphyJ. [228]) объясняют предположением, что Михаил Михайлович Бахтин не совсем верно понимал структуру и назначение риторики. Избегая дискуссии о терминах, отметим только лишь тот факт, что, действительно, многие идеи М. М. Бахтина о структуре текста, об особенностях речевого общения, в особенности из его поздних трудов, представляют собой значительный интерес для специалистов по герменевтике, лингвистике текста и риторике. Что касается возможного влияния трудов М.М. Бахтина на развитие отечественной риторической критики, то оно представляется опосредованным — через теорию риторики.

С конца 30-х годов вплоть до времен перестройки в отечественной филологии количество работ, посвященных изучению ораторской прозы, резко сокращается: публичное слово становится жестко регламентированным, и сама мысль о критическом анализе публичной речи оказывается невозможной. Правда, выдающееся ораторское мастерство И. В. Сталина, безусловно, порождает панегирики его стилю, при этом подобные работы идеологически перегружены и носят скорее пропагандистский характер. В сталинскую эпоху происходят важные структурные изменения в речевой организации общества: стилеобразующая, идеологическая функция переходит от ораторской прозы и публицистических текстов к исторической прозе и документу, и даже прозе художественной. С этого времени риторика и риторическая критика (риторический анализ) надолго редуцируются до стилистики, которая начинает доминировать в анализе ораторской и художественной прозы.

По сути, в 50-70-е годы XX века в сфере интересов советской стилистики, в особенности стилистики художественной литературы и стилистики речи, оказываются те же аспекты функционирования речи, которыми в это время занимается американская риторическая критика.

Это и особенности стиля того или иного автора (В. В. Виноградов [37], Ю.М. Лотман [81, 82 и мн.др.]), и образ автора в тексте (В. В. Виноградов [35]), и функционирование метафоры в тексте (В. В. Виноградов [37], В. Н. Телия [136], Н. Д. Арутюнова [11]), и предпосылки успешного совершения речевых актов (Г. О. Винокур [38]), и проблема адресата текста (Д. С. Лихачев [79]), и мн.др. Принципиальное отличие развития научной мысли советской стилистики и американской риторической критики заключалось в том, что превалирующим материалом анализа для советских ученых были тексты художественной литературы, в то время как для американских лингвистов — тексты ораторской прозы и средств массовой коммуникации. Благодаря тому, что всякое художественное произведение риторично — оно всегда имеет практическую цель оказать то или иное воздействие на читателя, — многие выводы советской стилистики и американской риторической критики оказались схожими.

В конце 60-х и в 70-е годы на кафедре общего языкознания МГУ под руководством Александра Григорьевича Волкова работает проблемная группа по семиотике, которая разрабатывает способы анализа и конструирования массовой коммуникации и информации — относительно новых и мало изученных в то время явлений. На заседаниях группы, а также на организованных кафедрой научных симпозиумах обсуждались такие темы, как особенности создания и восприятия массовой информации, специфика общественного сознания в информационном обществе, типология массовых аудиторий, формирование системы ценностей в эпоху СМИ, особенности бытия этноса и государства в новых условиях, эффективность сообщений и публичной речи, соотношение вербального и визуального. Многие участники проблемной группы по семиотике высказывали идеи, суждения и гипотезы, которые стали активно разрабатываться в отечественной и зарубежной науке только спустя 10-20 лет. Серьезным вкладом в советскую лингвистику можно считать «перевод и адаптацию» американского метода контент-анализа как способа исследования текстов массовой коммуникации [подробнее см. 86; 87; 114].

Некоторые из участников семиотического кружка продолжили свои изыскания в рамках работы Всесоюзного общества «Знание». Но список авторов этого объединения значительно шире. В. Е. Бабенко, А.А.Возь- митель, А. А. Волков, С. Ф. Иванова, М.П. Лебедев, Н. Н. Митрофанов, Е. А. Ножин, А. Я. Степанов и многие другие разрабатывали вопросы идеологической борьбы, формирования общественного мнения, тактики психологической войны, методы контрпропаганды. Уделяя особое внимание тактике агитаторской работы, знаньевцы обращались к выступлениям выдающихся революционных ораторов, применяя анализ их авторского ораторского стиля. Примером подобной «обучающей» риторической критики является книга Н.Н. Митрофанова «Трибун революционного дела», посвященная ораторской прозе А.М. Коллонтай [95]. Поскольку массовая коммуникация XX века обращалась к огромным разобщенным аудиториям, все больше разрабатываются теории аудитории, воздействия и восприятия информации [101; 63; 40 и др.].

В издательстве «Знание» выходят книги ученика В. В. Виноградова — Виктора Васильевича Одинцова «Стилистический анализ публичного выступления» 1973 года и «Структура публичной речи» 1976 года. Впервые в отечественной лингвистике системно изучаются особенности функционирования стиля в ораторской прозе, дается системный подход к анализу публичного выступления с учетом его экстралингвистических компонентов. «Ораторская речь имеет свою “грамматику”, свою морфологию. Это способы и приемы развертывания тезиса. Эта грамматика не совпадает с общеязыковой, которая ориентирована исключительно на правильность речи и соответствие нормам литературного языка, отражает эти нормы» [107: 46]. В указанных монографиях дается несколько попыток анализа различных речей, и хотя стандартная схема анализа отсутствует, главным принципом остается идея выявить, как тот или иной элемент речи соотносится «с целевой установкой, замыслом говорящего», что вполне соотносится с принципами неоаристотелевской риторической критики. Одинцов предлагает выделять в речи четыре уровня: «Первый уровень — это уровень логико-грамматический (или только грамматический). Форма его находится в ведении грамматики. Второй и третий — риторический. Второй — уровень структурной организации. Здесь выделяются приемы развертывания. Третий — уровень экспрессивного усиления. Здесь выделяются языковые средства усиления» [107: 51].

Другой ученик В. В. Виноградова Ю. В. Рождественский в 70-80-е годы на кафедре общего и сравнительно-исторического языкознания Московского государственного университета формирует круг исследователей, занимающихся вопросами стилистики, теории риторики и массовой коммуникации. В числе учеников и соратников этого выдающегося лингвиста — С. В. Неверов, О.П.Брынская, А. А. Волков, В. И. Аннушкин, М. О. Плескачева, Н. А. Безменова и мн.др.

В конце 70-х — начале 80-х годов в центре внимания учеников Ю. В. Рождественского оказывается языковая политика Японии [100], стилистика текстов массовой информации [124, 98, 54], особенности современной американской риторической системы [29, 49]. Количество работ, связанных с анализом текстов массовой коммуникации и убеждающего дискурса и с принципами их функционирования, неизменно растет и к концу 80-х — началу 90-х достигает своего пика.

Работы по анализу ораторской прозы появляются и на других кафедрах МГУ. В 1982 году Г. П. Шепелева в своем диссертационном исследовании «Лингвостилистические особенности публичных выступлений С. М. Кирова» предлагает анализировать ораторские речи «посредством набора ключевых функций <ораторской речи>» [146: 25]. Она выделяет следующие функции ораторской речи: функция убеждения (идеологическая функция), функция разъяснения, оценочная функция, функция побуждения к действию, функция долженствования (императивная функция), волюнтативно-личностная функция, экспрессивная функция, апеллятивная функция (побуждение к восприятию речи), информативная функция. «Действие и взаимодействие названных функций обусловливает отбор средств на различных языковых уровнях, определяет своеобразное их функционирование и составляет “конструктивный принцип” (следуя терминологии В. Г. Костомарова) ораторской речи, ее целеустановку» [146: 24-25]. Анализируя речи С. М. Кирова, Шепелева идет от разбора особенностей его лексики, фразеологии, грамматики, морфологии, словообразования и синтаксиса к выявлению особенностей стиля и обнаружению тех или иных функций. Несмотря на то что автор диссертационного исследования использует функциональный подход к анализу ораторской прозы, т. е. подход, базирующийся на том же принципе, что и методы риторической критики, использование глубокого лингвистического анализа всех уровней текста превратило критику в разрозненный анализ отдельных элементов речи.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>