Полная версия

Главная arrow Социология arrow Анализ теории личности в российской социологии: история и современность

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Критика основных идей Лаврова П.Л.2

[1] [2]

1. По мнению Н.И. Кареева, Лавров может быть назван первым русским социологом, труды которого должны быть известны всякому, кто занимается социологией[3].

В изучении богатого научного наследия П.Л. Лаврова, к сожалению, не наблюдается особого движения вперед с того времени, когда Ковалевский М.М. заметил, что Лаврова больше цитируют, чем читают, а его теория личности изучается главным образом с точки зрения философии и этики. Социологический же аспект его трудов этого крупного мыслителя пока не получил целостного рассмотрения и оценки их практической значимости.

Историк и социолог Н.И. Кареев отмечал, что социология П.Л. Лаврова «имела не экономическую и не политическую, но психологическую основу»1.

Перед тем как перейти к анализу взаимодействия личности и общества, мы считаем необходимым рассмотреть идейные истоки формирования мировоззрения Лаврова П.Л. Он полагал, что самым ранним его предшественником является Протагор с его знаменитым афоризмом: «человек есть мера вещей». Дальше отмечал в числе своих предшественников античных скептиков, например, Пиррона. В близкое к нам время его привлекали сенсуалисты тем значением, какое они придают ощущению и опыту[4] [5]. В Канте Лавров ценил упорное отбрасывание этим гениальным мыслителем всяких попыток проникнуть, в области теоретической философии, до сущности вещей. В Конте ему представлялось родственным то, что этот великий противник метафизики считал необходимым вводить субъективный метод исследования в практические вопросы жизни. В Фейербахе Лавров высоко ставил антропологическую точку зрения, которая исходила из верховной роли нашей «чувственности» (в смысле способности ощущать) и из аффекта солидарности «я» и «ты». Также, по мнению Н.Е. Кудрина[6], на учение о нравственности Лаврова сказывалось сильное влияние Прудона, к которому он относился с большой симпатией. А в последнюю, вторую полосу своей деятельности, Лавров испытал сильное действие учения Маркса.

Критический анализ теории личности Лаврова П.Л. представлен в работе Филиппова М. Теория критически мыслящей личности// Научное обозрение. 1900. №4. Лавров допускает огромное влияние культурной среды на интеллигенцию. Но, по мнению Филиппова, этого мало: не только не следует ограничиваться довольно неопределенным и туманным положением о влиянии культурной среды, но и необходимо подчеркнуть, что в таких значительно дифференцированных организациях, каково любое европейское общество, культурная среда представляет не какое-либо однороднее целое. А совокупность самых разнообразных сословных, классовых, профессиональных групп, а соответственно этому и интеллигенция представляет далеко не однородное целое. Каждая социальная группа, каждый класс выставляет свою интеллигенцию, своих критически мыслящих личностей. В русской деревне критически мыслящей личностью яв4

ляется описанный нашими народниками умственный мужик, нередко вырождающийся в кулака; является и сектант самых разнообразных рационалистических толков. В западноевропейском городе роль критически мыслящих личностей может принадлежать представителям совершенно различных классов, проникнутых совершенно различными интересами. Связь каждой из этих личностей с ее социальной средой выражается в том, что между вполне критической и совсем некритической личностью придется вставить множество промежуточных личностей, обладающих разной степенью критических способностей, и таким образом, в большей или меньшей мере причастных к тому историческому процессу, из которого они исключены совершенно произвольно и незаслуженно.

Филиппов М. считает, что личность неспособная мыслить критически порою вносила существенный вклад в историю1. Он утверждает, что правильнее было бы сказать, что критерием историчности является не только сознательное стремление к переработке культурных форм, но всякая вообще работа — все равно, сознательная или бессознательная, которая содействует переработке данной культуры.

По мнению Радлова Э. все отзывы о Лаврове можно разделить на следующие группы2: отзывы его политических единомышленников (Н.Г. Чернышевский, В.Б. Антонович, Д.И. Писарев, П.Н. Ткачев); отзывы его политических противников (А.В. Никитенко); отзывы его поклонников и последователей (Н. Шелгунов, Н.И. Кареев).

Любопытно, что группа лиц, политически близких Лаврову и признававших его прогрессивность, встретила произведения Лаврова холодно, насмешливо, свысока; так поступили Чернышевский, Антонович, Писарев, Ткачев. Указанные авторы называют Лаврова эклектиком, кроме того, относят его к группе «новых реалистов».

К числу наиболее научных и объективных отзывов мы можем отнести принадлежащие А. Козлову, В. Попову, В. Кудрявцеву-Платонову и Н. Дебольскому. Кудрявцев-Платонов упрекал Лаврова в забвении субъективной стороны его двустороннего принципа, Антонович и Писарев — напротив, в забвении объективной стороны. В сущности, и Козлов упрекает Лаврова в том же, в чем его упрекает Кудрявцев-Платонов, разница только в том, что последний рассматривает результаты забвения субъективных явлений, главным образом, по отношению к богословию, в то время как Козлов по отноше-

  • 1
  • 2

нию к истории и к формуле прогресса; Козлов упрекает Лаврова в неопределенности и неясности его взглядов1.

Дебольский находит, что формула прогресса, то есть нравственная оценка истории, у Лаврова совершенно произвольна. Развитие личности в физическом, нравственном и умственном отношении. Воплощение в общественных формах справедливости и истины. Здесь не одна, а две формулы, и обе совершенно неопределенны. Условия прогресса, перечисляемые Лавровым, характеризуют прогресс независимо от счастья, то есть признаками объективными. Таким образом, и Дебольский находит в Лаврове тот же недостаток, что и Козлов и Кудрявцев-Платонов, то есть недостаточное использование субъективной точки зрения, неопределенность и неясность отвлеченных формул.

2. Анализируя критическую и комментаторскую литературу о творчестве Лаврова П.Л. можно прийти к выводу, что большинство работ посвящено рассмотрению его как философа[7] [8].

Обзор философской деятельности Лаврова Мокиевский П. начинает с заявления, что Лавров не был творцом в области философии, что его роль сводилась к ознакомлению русской публики с богатым содержанием западноевропейской философии, которую он излагал во вполне самостоятельной обработке.

Философская деятельность Лаврова имела значительную политическую подоснову, которую, быть может, сам Лавров вполне не осознавал, как не осознавал, конечно, и того, насколько его учение о субъективном методе в социологии было, в сущности, публицистическим учением[9].

Равнодушный к иному трактованию религиозных проблем, кроме их чисто научного рассмотрения, Лавров ищет одного реального принципа философии, из которого можно было бы обосновать всю систему философии1. Таким принципом он провозглашает самого человека, в его реальном единстве, человека ощущающего и действующего, желающего и познающего, человека как существа разумного, нравственного, социально и творческого во всех областях культуры. По заявлению Лаврова соединение теоретической и практической точек зрения дает антропологическому принципу его полноту и в этом его характерная особенность[10] [11].

С точки зрения Шпета Г.Г. система философии Лаврова П.Л. представлена следующим образом[12]: человек с его сознанием — исходное требование и проблема философии; нравственно сознательная и критически мыслящая личность — решение этой проблемы; человеческий, свободный и творческий, исторический процесс — осуществление и реализация сознательной личности как идеала; и субъективный метод с его сознанием нравственной природы этого процесса и сознательным личным уравнением в установлении этой природы — критерий для определения степени осуществленности идеала. Так связывается у Лаврова начало и конец его философии в одно живое кольцо — в человеке, через человека и для человека: человеческое сознание — сознательное деяние — деятельная личность.

Некоторые авторы[13] отмечают специфику мысли (или мышления) Лаврова П.Л. Человек строгой последовательности мысли, Лавров мог критически перерабатывать элементы нового порядка, лишь оставаясь на почве сложившегося у него миропонимания. Все хотела объяснить и все хотела обнять в одной системе его обобщающая мысль. И каковы бы ни были различия между сталкивающимися течениями, он умел находить в них нечто общее ценное, что вдвигалось им в систему ранее сформировавшихся взглядов. Ему порою приходилось существенным образом изменять некоторые элементы своего мировоззрения. Но никогда он не отбрасывал совершенно тех основных принципов, какие легли в основание этого мировоззрения в ту пору, когда оно слагалось. При этом редкая сила критики и редкая беспристрастность мысли помогали ему находить слабые и сильные стороны рассматривавшихся им учений. А сам он оставался господином своей мысли, скептически относясь к преувеличениям борющихся идейных направлений.

3. Лаврова как социолога изучали мало1. Если в этом отношении сравнить с литературой о Лаврове литературу о Михайловском, то окажется, что первому мало было уделено внимания[14] [15]. На это был ряд причин. Михайловский был весь в литературе, а в деятельности, выходящей за переделы литературы, участия почти не принимал. Он был только писатель, тогда как в жизни Лаврова была другая сторона, которая в русской легальной прессе не подлежала обсуждению.

Само имя Лаврова было запретным, и его работы подписывались разными псевдонимами или выходили анонимно, что влекло за собой ряд неудобств для ознакомления с его сочинениями: не все даже знали, что такие-то и такие-то статьи написаны одним и тем же лицом. В середине 80-х годов то, что было до того времени написано Лавровым, сделалось библиографической редкостью, тем более что в общественных библиотеках нельзя было получить ни «Исторических писем» которые были запрещены, ни старых книжек «Отечественных записок», изъятых известным распоряжением правительства из всех библиотек. К услугам лиц, писавших о Михайловском, были еще при его жизни собрания его сочинений, чего по отношении к Лаврову мы дождались только в конце второго десятилетия после его кончины. Несомненно, и то, что на стороне Михайловского было и преимущество большего литературного таланта, привлекавшего к нему больше читателей, чем было у Лаврова при всем превосходстве его и в эрудиции, и в научной дисциплине ума. Таким образом, Лав- ров-революционер, до известной степени, заслонял собою Лаврова- мыслителя, и в революционности его фигуры заключалась одна из причин того, что он вынужден был не подписывать своего имени или менять свои псевдонимы.

Философия истории и социология — разные проблемы, которые могут существовать независимо одна от другой, но у Лаврова они сливались воедино, питаясь жизненными соками, с одной стороны, истории (с этнологией), с другой — социальной этики1. Последняя вносила в его построение субъективные элементы творчества идеала и оценки действительности с идеальной точки зрения, но в целом его историко-философская социология не была результатом одного только субъективного метода.

Лавров был уже философом, прежде чем сделаться социологом, от философии он перешел к социологии через историю. Историко- философский налет сохранялся на его социологии до самого конца его писательской деятельности[16] [17].

Сорокин П.А. рассматривает Лаврова как теоретика «практической социологии», как «идеолога социализма»[18]. Опасности, на которые указывал Лавров, от которых предостерегал, оправдались. Одной из них, по его мнению, была и остается возможность подавления личности и критической мысли гипертрофированным стадно-общественным началом, возможность заклания личности на алтаре общества. Критикуя органицизм, он критиковал и его вывод: превращение личности в «палец от ноги». Исследуя роль критической мысли в эволюции солидарности, он указывал на возможность застоя при подавлении личности и свободы мысли.

Сорокин не хочет этим сказать: «Назад к Лаврову!», а утверждает, что в процессе достижения более высоких идеалов справедливости и наилучшего общественного устройства не мало ценных указаний и положений можно найти у Лаврова как социолога-практика.

4. Отдельного рассмотрения заслуживает проблема сопоставления Лаврова П.Л. с мыслителями западной науки, представленная в литературе отдельными работами[19]. Комков Б. сравнивает взгляды Лаврова и Риккерта по следующим вопросам: терминология; взаимоотношения каузального и исторического познания; классификация наук, значение понятия прогресс в исторических трудах; взаимоотношения истории и естествознания. В основе деления наук у Лаврова, Риккерта и Виндельбанда лежит логический критерий. Виндельбанд относит психологию к естествознанию, Риккерт — социологию туда же, а Лавров причисляет к естествознанию и этику1.

Американский историк и критик русской социологии — Геккер, верно указал, что многое было предвосхищено Лавровым из внесенного потом в социологию другими, особенно американскими социологами. В частности, он указывает на Лестера Уорда, а в одном месте ссылается на Гиддингса[20] [21].

Геккер отмечает, что Лавров был среди первых, сделавших попытку социологического синтеза, и из первых же указал на обманчивость и несообразность биологических аналогий в социологии, а также обосновывал социологии на психологии и этике, хотя и употребил неудачный термин субъективный метод.

Сорокин П.А. отмечает, что в «Опыте истории мысли» и в других работах Лавров или ранее или одновременно с многими, «географис- тами» исследовал влияние географической среды и среды космической на общественную жизнь и историю людей.[22] Главное, что мы находим у Ратцеля, Мужоля, Маттеуци и позднейших географистов, Лавровым очерчено, но без преувеличений и ошибок последних.

Учтены и те расовые факторы, которые вызвали к жизни антропо- расовые социологические теории (Гобино, Гумплович, Лапуж, Аммон и др.). Но опять-таки Лавров свободен от однобокости последних. Лавров П.Л. в статье «До человека» многими своими мыслями предвосхитил выводы, сделанные Эспинасом А. В. в его работе «Социальная жизнь животных».

Ранее школы Дюркгейма Лавров довольно детально установил функциональную связь развития мысли и общественности. Гораздо раньше Болдуина он исследовал параллелизм онтогенетического развития индивида с филогенетическим развитием общества и основные законы превращения детского индивидуума в социальный.

Раньше Гиддингса он подробно аргументировал связь солидарности людей с их сходством и, в частности, влияние умственного и нравственного сходства (Like-mindedness Гиддингса) на солидарность и ее укрепление. Раньше Зиммеля и Дюркгейма он очертил социальные эффекты общественного разделения труда.

Достаточно подробно Лавровым изучена роль «взаимной помощи», как фактора эволюции, тезис, блестяще развитый П.А. Кропоткиным.

Раньше Гумпловича он дал систематическое учение о государстве, как об организованном насилии меньшинством большинства.

Еще в 70-х годах он подчеркивал существование ритмических процессов в общественной жизни, их причины и формы; это положение теперь начинает привлекать все большее и большее внимание социологов (Вебер, Парето и др.). Все это говорит о том, что социология Лаврова далеко еще не отошла в область истории, она в огромной своей части находится в «орбите дня», как живое и живущее тело1.

В продолжение рассмотрения данной проблематики, интерес представляет, на наш взгляд, сравнение Лаврова с русскими мыслителями, в частности, с В. Соловьевым.

Что может быть общего между Лавровым и Соловьевым, говорит в своей работе Э. Раддов[23] [24]. Лавров — ученый, близкий по воззрениям к позитивизму, отрицающий метафизику и все безусловное, смотрящий на религию как на суеверие, презирающий все, что имеет оттенок мистицизма. Соловьев — философ мистик, защитник метафизики и безусловного, видящий в религии центральный интерес человеческой жизни. Первый думает, что психология является основной наукой, второй вовсе не интересуется психологией. По темпераменту оба мыслителя представляют полную противоположность: Лавров серьезен, даже когда шутит, Соловьев шутит, даже когда трактует серьезный вопрос. Соловьев полон юмора, Лавров вовсе лишен юмора.

У Лаврова и Соловьева встречаются общие черты и воззрения. Оба в течение своей жизни посвящали свои досуги поэтическому творчеству. Лирика Соловьева пользуется общим признанием; Лавров является автором русской марсельезы, он всю жизнь писал стихи, которые до сих пор по большей части хранятся в рукописях. Оба мыслителя находились под влиянием Гегеля: некоторые исследователи называют Соловьева прямо гегельянцем (П. Линицкий); Лавров изменил Гегелю, обосновав свою точку зрения антропологизма, но диалектические приемы мышления им всегда ценились и применялись.

У Лаврова и Соловьева встречается одно трехчастное деление, которое обнаруживает внутреннее родство обоих мыслителей. В «Оправдании добра» Соловьев всю нравственную сферу делит на три области, соответственно возможным отношениям человека к тому, что выше его, что ниже его и равно ему; эти три области определя-

3

ются страданием, стыдом и благоговением. Вся нравственная жизнь человека вырастает во всех своих трех сферах как бы из одного корня, притом чисто человеческого, чуждого миру животному. Этот корень — чувство стыда, тождественное по существу с совестью. Совесть в форме аналитического суждения говорит то же самое, что и стыд в непосредственном чувстве.

У Лаврова в его «Очерке вопросов практической философии» (1860) можно встретить то же деление и аналогичный ход мыслей, в то же время само содержание мысли различно. Все общественные добродетели опираются на справедливость. Место стыда у Лаврова занимает справедливость. Развитие справедливости вызвано отношением человека к тому, что ниже его, что равно ему и что выше его. Справедливость становится состраданием, сожалением и милосердием, когда человек стремится к примирению с тем, что ниже его, чувствуя нечто с ним общее; в присутствии высшего начала человек чувствует, что у него все общее с другими людьми и это влечет за собой видоизменение справедливости в духе самоотвержения; наконец, справедливость в чистом виде проявляется в отношении разных величин1.

Таким образом, справедливость проявляется в трех формах — сострадания, самоотвержения и чистой справедливости.

На вопрос о свободе воли оба мыслителя смотрят с одинаковой точки зрения. Оба философа осознавали, что нравственность предполагает некоторую свободу воли, но для обоих понятие свободы было трудно соединимо с их метафизическими воззрениями: Лавров стоял на почве природной необходимости, одинаково подчиняющей все явления причинной связи, исключающей возможность свободы; для Соловьева идея Божества или всеединого целого должна была вести к поглощению личности в этом целом2. Тем не менее, подобно тому, как Лавров настаивал на осознании свободы, как на психическом факте, не уничтожимым идеей причинной связи, так и Соловьев осознавал, что для человека одинаково важно признать, что все зависит от Бога и в то же время, что кое-что зависит и от человека.

Объяснение внутреннего родства воззрений двух мыслителей следует искать, по мнению Радлова Э., в том, что ни Соловьев, ни Лавров не учили новой нравственности, не занимались переоценкою всех ценностей, а брали нравственные понятия такими, каковы они даны в истории, и старались лишь их истолковывать.

2

5. Особый интерес представляет анализ психологии личности и творчества Лаврова П.Л., представленный в работе Т. Райнова1. По его мнению, генетический вопрос складывается из трех задач: социально-психологической, индивидуально-психологической и историко-философской. Он предлагает опыт разбора второй из них[25] [26]. Задача Райнова Т. — установить психологический тип личности Лаврова и вывести отсюда некоторые существенные особенности его мировоззрения (каков был характер Лаврова и как он повлиял на существенные черты его мировоззрения).

Сначала автор дает очерк психологии и классификации характеров вообще, помня, что душевная жизнь состоит из содержательных процессов, и что классификация его имеет условно-специальное значение. Выяснив сущность характера, он пробует подвести Лаврова под определенный характерологический тип, а затем и объяснить из условий этого типа особенности мировоззрения Лаврова (некоторые черты предлагаемой психологии характера внушены сихологи- ческими исследованиями Д.Н Овсянико-Куликовского)[27].

В ходе своего исследования Райнов Т. приходит к выводу, что у человека, как и у всякого животного мы находим две основные группы деятельностей: первые — это деятельности приспособления среды к индивиду (объекта к субъекту), или субъективирующие; вторые — деятельности приспособления индивида к среде (субъекта к объекту) или объективирующие[28]. Эта классификация деятельностей приводит его к определенной классификации характеров.

Характеры, основанные на равномерном развитии субъективирующих и объективирующих деятельностей — нейтральные. Характеры с преобладанием субъективирования — субъективными, а с преобладанием объективирования — объективными[29]. Первые очень редки, вторые и третьи встречаются чаще всего. Сущность субъективного характера автор поясняет на примере Л. Толстого, а сущность объективного — на примере Шекспира.

В процессе перехода от чисто научных интересов к деятельности политика и публициста, поскольку этот переход совершился у Лаврова под влиянием главным образом теоретических соображений, сказались черты натуры объективной[30].

Существенной особенностью той народнической группы 70-х годов, которой усвоено название «лавристов», и идейным вдохновителем которой был Лавров, является требование от всякого рядового работника серьезной научной подготовки. Объем ее был так значителен, что если бы программа проходилась полностью, на активную деятельность оставалось бы уже немного сил и охоты. Сажин вспоминает, что к его ужасу, Лавров однажды заявил ему, что он решил прочесть в одном из эмигрантских кружков курс высшей математики1. И это в целях политической подготовки будущих активных деятелей. Вот штрих характера объективного.

6. В завершении анализа критической литературы по социологии Лаврова, обратимся к рассмотрению попыток определить его место в общем развитии русской интеллигенции и русской литературы. В литературе известны несколько таких попыток, а именно: Андреевича, Иванова-Разумника и профессора Овсянико-Куликовского, Волынского. Главное внимание Ивана-Разумника обращено на отношение Лаврова к Герцену и Михайловскому[31] [32]. Лавров является соединительным звеном между Герценом и Михайловским, он имеет лишь промежуточное значение. По сравнению с системой Михайловского, мысли Лаврова неизбежно кажутся эклектическими. Лавров приобрел известность своими «Историческими письмами», задача которых состояла в организации интеллигенции. Защищая индивидуализм Герцена, Лавров подразумевал под этим термином главенство интересов личности. Главная заслуга Михайловского заключается в отрицательном отношении к социологическому реализму и органической теории общества, но борьбу против этих теорий начал Лаврова.

По прочтении работы Ивана-Разумника создается впечатление, как будто автор скрывает свое истинное мнение и отдает лишь дань уважения лицу, репутация которого твердо установлена.

Д.Н. Овсянниково-Куликовский в своей «Истории русской интеллигенции» (П-й том, глава 9) дает характеристику литературной деятельности Лаврова и пытается определить его значение. Однако, автор говорит больше о Михайловском, чем о Лаврове, и не всегда разграничивает идеи обоих мыслителей, но это, по мнению Радлова Э., весьма естественно, поскольку система «двуединой правды» Михайловского мало чем отличается от «антропологизма» Лаврова, публицистический талант первого гораздо более значительнее таланта последнего, тем не менее, Лавров в смысле основательности,учености и последовательности мысли значительно превосходит Михайловского.

Овсяниково-Куликовский находит в Лаврове психологическую религиозность, подразумевая под этим такое объединение знаний и моральных качеств, которое определяет деятельность человека1. Психологическая религиозность означает, что Лавров не удовлетворялся ролью ученого, а хотел быть проповедником.

В итоге автор признает значение Лаврова как практического деятеля маловажным, тем не менее, весьма значительной роль его, как идеолога русской интеллигенции и как философа и ученого.

  • [1] Там же. С. 20.
  • [2] Основные идеи изложены в статье Оганян К.К. Анализ критической литературы о творчестве Лаврова П.Л.// Вестник ИНЖЭКОНА, серия: гуманитарная науки. №4 (39), 2011. С. 117-123.
  • [3] Кареев Н.И. Лавров как социолог//П.Л. Лавров. Статьи...- С. 193, 247-248.
  • [4] Кареев Н.И. Теория личности П.Л. Лаврова. СПб., 1901, С. 51.
  • [5] Кудрин. Н.Е. Лавров, человек и мыслитель//Русское богатство. №2, 1910.С. 241.
  • [6] Там же.
  • [7] Радлов Э. Лавров в русской философии//П.Л. Лавров. Статьи, воспоминания, материалы. СПб.: Колос, 1922. С. 12.
  • [8] Комков Б. Историко-философские воззрения Лаврова П.Л.//Заветы. 1913.№6, №7; Кудрин Н.Е. Лавров, человек и мыслитель//Русское богатство. №2,1910; Шпет Г.Г. Философия Лаврова//Вперед! Сборник статей, посвященныхпамяти П.Л. Лаврова. М., 1920; Шпет Г.Г. Антропологизм Лаврова в светеистории философии//Статьи, воспоминания, материалы. СПб.: Колос, 1922;Мокиевский П. Лавров как философ//П.Л. Лавров. Статьи, воспоминания,материалы. СПб.: Колос, 1922;Радлов Э.Л. Лавров в русскойфилософии//П.Л. Лавров. Статьи, воспоминания, материалы. СПб.: Колос,1922 ит.д.
  • [9] Мокиевский П. Лавров как философ//П.Л. Лавров. Статьи, воспоминания,материалы. СПб.: Колос, 1922.
  • [10] Шпет Г.Г. Философия Лаврова//Вперед! Сборник статей, посвященных памяти П.Л. Лаврова. М., 1920. С. 24-25.
  • [11] «Антропологическая точка зрения в философии отличается от прочих философских точек зрения тем, что в основание построения системы ставит цельную человеческую личность, или физико-психическую особь, как неоспоримую данную. Факты, прямо вытекающие из этой данной, составляют главноеположение системы. Все, относящееся к одной лишь стороне человеческогобытия, признается отвлеченным (абстрагированным) от цельного бытия человека и подвергается критике лишь в отношении человеческой деятельности, ему однородной, отношение же к деятельности, ему неоднородной,остается вне системы, как подлежащее сомнению». (Лавров П.Л. Антропологическая точка зрения философии//Лавров П.Л. Собр. соч. серии 1. Вып. II.. Статьи по философии. Пг., 1917. С. 197).
  • [12] Шпет Г.Г. Философия Лаврова//Вперед! Сборник статей, посвященных памяти П.Л. Лаврова. М., 1920. С. 27.
  • [13] Кудрин Н.Е. Лавров, человек и мыслитель//Русское богатство. №2, 1910.С. 227.
  • [14] Кареев Н.И. Лавров как социолог//П.Л. Лавров. Статьи, материалы, воспоминания. СПб.: Колос, 1922;П.А. Сорокин «Лавров как социолог//Вперед!Сборник статей, посвященных памяти П.Л. Лаврова. СПб., 1920; Браславский Р.Г. Концепция исторического познания П.Л. Лаврова//Социологичес-кая эпистемология и методология в XXI веке: Материалы Первых Ковалевских чтений/Под ред. Н.Г. Скворцова. — СПб.: Астерион, 2006. С. 38-44.
  • [15] Кареев Н.И. Лавров как социолог//П.Л. Лавров. Статьи, материалы, воспоминания. СПб.: Колос, 1922. С. 195-196.
  • [16] Там же. С. 216.
  • [17] Там же. С. 243.
  • [18] Сорокин П.А. Лавров как социолог//Вперед! Сборник статей, посвященныхпамяти П.Л. Лаврова. СПб., 1920. С. 23.
  • [19] Комков Б. Историко-философские воззрения Лаврова П.Л.//Заветы. 1913.№6, №7; Кареев Н.И. Лавров как социолог//П.Л. Лавров. Статьи, материалы, воспоминания. СПб.: Колос, 1922; Сорокин П.А. Лавров как социолог//Вперед! Сборник статей, посвященных памяти П.Л. Лаврова. СПб., 1920.
  • [20] Комков Б. Историко-философские воззрения Лаврова П.Л.//Заветы. 1913.№6, №7.
  • [21] Кареев Н.И. Лавров как социолог//П.Л. Лавров. Статьи, материалы, воспоминания. СПб.: Колос, 1922. С. 248.
  • [22] Сорокин П.А. Лавров как социолог//Вперед! Сборник статей, посвященныхпамяти П.Л. Лаврова. СПб., 1920. С. 22.
  • [23] Там же. С. 23.
  • [24] Радлов. Э. П. Лавров и Вл. Соловьев//Вперед! Сборник статей, посвященныхпамяти П.Л. Лаврова. М., 1920.
  • [25] Райнов Т. К психологии личности и творчества П.Л. Лаврова//П.Л. Лавров.Статьи, воспоминания, материалы. СПб.: Колос, 1922.
  • [26] Там же. С. 139-140.
  • [27] Там же. С. 142.
  • [28] Там же, С. 147.
  • [29] Там же. С. 148.
  • [30] Там же. С. 163-164.
  • [31] Там же. С. 166.
  • [32] Радлов Э. Лавров в русской философии//П.Л. Лавров. Статьи, воспоминания, материалы. СПб.: Колос, 1922. С. 14.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>