Полная версия

Главная arrow Литература arrow Лиризм русской прозы 30-х годов XIX века

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Лиризм «Русских ночей» Одоевского

Лирическое, музыкальное начало прозы Одоевского нашло свое проявление и в его итоговом и, пожалуй, самом сложном создании - книге «Русские ночи».

Книга вышла в свет в 1844 году, но состоит она из частей, написанных преимущественно в 30-х годах. В «Русские ночи» вошел незавершенный роман «Дом сумасшедших». В 1836 году в 4-й части журнала «Московский наблюдатель» В.Ф. Одоевский печатает отрывок, который впервые знакомит читателя с названием философского произведения: «Русские ночи. Ночь 1-я». В 30-е годы печатались также отрывки и законченные новеллы, вошедшие затем в окончательный текст «Русских ночей» как составные части ночи 3-й и последующих: «Бригадир», «Бал». «Город без имени» и другие.

«Русские ночи» - произведение уникальное по мысли, по характеру композиции, по жанровой природе. Это одновременно и роман, и драма, и философский трактат, и дидактическая книга.

«Своеобразие «Русских ночей», - отмечает Ю.В. Манн, - в отталкивании от философской эстетики, философского систематизма 20-х - начала 30-х годов вообще и попытке переключить наболевшие и неразрешенные вопросы в художественную плоскость, где они получили более объемное и вместе с тем «незавершенное» выражение. «Русские ночи» - открытая книга Одоевского...»1

Творческой индивидуальности Одоевского было свойственно сочетание философской глубины и лирического воодушевления. «Перевод мыслей» в художественную плоскость не мог произойти без лирического аккомпанемента.

Сложное и, можно сказать, всеобъемлющее философское содержание книги построено на лирических принципах. Внешне композиция носит фрагментарный характер. Но фрагментарность произведения - это явление закономерное для романтической эстетики. Для немецких романтиков, воздействие которых на Одоевского не вызывает сомнений, фрагмент, отрывок - это истинно свободная форма и свободная мысль. «Фрагмент, - утверждал Ф. Шлегель, - это есть наиболее правдивый способ художественного выражения. Художник естественно фрагментарен»[1] [2]. Тяготение Одоевского к фрагментарности закономерно для его творчества. Излюбленные жанры Одоевского - обрывочные записи, афоризмы. Фрагментарность привносит в «Русские ночи» лирический колорит, так как отрывочность, мимолетность есть свойства лирики как рода литературы. «Обрывочность» произведения не мешает ему быть цельным по внутренней своей структуре. Видимая фрагментарность сочетается с глубоким, музыкальным единством всех его частей. Е.А. Маймин пишет: «Музыкальным можно назвать самый принцип композиции романа. Разумеется, это не точное, не терминологическое определение, а метафора. Но метафора, которая способна прояснить суть дела»[3].

Музыкальный принцип композиции предполагает не поступательное, а возвращающееся повествование. Е.А. Маймин отмечает: «Ход повествования определяется не логикой событийного сюжета, а больше всего законами внутренних ассоциаций, вариационным повторением и усилением мотивов-идей, столкновением противоположных мотивов в пределах одной темы (что на языке музыки называется «контрапунктом»)»[4]. Подобный принцип и лежит в основе построения «Русских ночей». Идеи-мотивы возникают в книге, сталкиваются между собой, на время исчезают, заменяются другими, затем, по законам музыкальной логики, снова появляются в видоизмененной форме, в различных вариациях, в новых смысловых и формальных образованиях.

В произведении можно выделить две части: диалоги друзей и рассказы, новеллы, которые служат своеобразными иллюстрациями к философским идеям, заключенным в диалогах. Но эти связи не прямые аналогии к философским тезисам, а свободные, поэтические, род притчи. Соединение в композиции философского тезиса с образным его выражением в рассказе-притче, поэтика свободных аналогий обусловлены как потребностью прояснить и углубить важную для автора идею, так и желанием пробудить в читателе живой отклик на свои задушевные мысли.

Мысль Одоевского, а значит и сюжет философской книги, строится на постоянных антитезах (контрапунктах). Одна из главных композиционно и сюжетно определяющих антитез - живое знание и знание формальное. Живое знание ведет к истинному самопознанию: ведет к знанию через душу человека. С проблемой рассудочного (мертвого) знания тесно связана у Одоевского проблема полезного и бесполезного в человеческой жизни.

Бесполезное не просто украшает человеческую жизнь, но и лежит в ее основании, чему самым несомненным доказательством для писателя служит поэзия: поэзия как искусство и как особое видение и чувствование человека. Поэзия, считает Одоевский - необходимый элемент жизни, без нее «древо жизни» должно бы исчезнуть.

Эти идеи писателя относятся к числу его самых задушевных и постоянных идей, и они имеют реальное обоснование. Торжество узкого меркантилизма и буржуазности в русской и в европейской жизни 30- 40-х годов XIX века - конкретное явление исторической действительности.

Об этом Е.А. Боратынский писал в стихотворении «Последний поэт»:

Век шествует путем своим железным,

В сердцах корысть, и общая мечта Час от часу насущным и полезным Отчетливей, бесстыдней занята.

Исчезнули при свете просвещенья Поэзии ребяческие сны,

И не о ней хлопочут поколенья,

Промышленным заботам преданы...[5]

По мысли это очень близко тому, о чем думает и Одоевский в «Русских ночах». Оба, Боратынский и Одоевский, утверждают поэзию как высшую человеческую ценность.

Тема поэта и поэзии звучит в «Русских ночах» с самого начала. Постепенно она получает в сюжете все более полное развитие и занимает все более важное место. В ней для Одоевского заключались не только вопросы, но и ответы, в ней есть элементы положительного решения проблемы человеческого знания и возможного счастья человека. Е.А. Маймин отмечает, что «Одоевский придерживался того взгляда, что только поэзия обладает силою видеть и чувствовать живую основу мироздания и сущность человеческой души. Поэзия сама есть жизнь, она является поэтому совершеннейшим органом познания, и настоящий философ, человек, стремящийся постичь истину, не только имеет право, но и просто обязан смотреть на мир глазами поэта. По глубокому убеждению Одоевского, постижение истины требует от человека не столько прозрения ума, сколько прозрения сердца и души - поэтического прозрения»1.

Тема поэта и поэзии становится ключевой в самом точном значении слова. Антитеза «поэтический - антипоэтический» становится определяющей для философской книги Одоевского. Это становится особенно заметным, начиная с Ночи четвертой и пятой. В рассказах: «Бригадир», «Бал», «Насмешка мертвеца», «Последнее самоубийство», «Город без имени» рисуется мир, лишенный поэтического, - и он выглядит как мертвый, страшный мир.

Новеллы у Одоевского находятся в тесной идейно-сюжетной связи друг с другом. Главный герой рассказа «Бригадир» перед смертью осознает бессмысленность своей жизни, совершенно лишенной поэтического сознания. В рассказе «Бал» перед читателем предстает мир людей глухих к поэзии и добру - пустых людей. И это уже не один человек, а целый мир, что делает картину особенно безотрадной.

«Новеллы следуют одна за другой, - замечает Е.А. Маймин, - с заметным нарастанием эмоционального звучания. Развитие сюжета идет crescendo. В конце новеллы «Бал» возвышенно-трагическая патетика авторской речи достигает одной из своих кульминаций, и по законам музыкального повествования за этим теперь должно последовать разрешение, переключение в иную, контрастную тональность»[6] [7].

Такое смысловое и музыкальное переключение происходит в новелле «Мститель». Герой новеллы «Мститель» - поэт, свершающий высокое служение во времена общественного гниения.

В «Насмешке мертвеца» повествование делается все более напряженным, патетическим, пророческим.

Рассказы «Последнее самоубийство» и «Город без имени» носят отчасти апокалипсический характер, в них заключено предупреждение человечеству о грозящих ему страшных опасностях. Но опасности эти Одоевский не считает фатально неизбежными. Добро не перестает у него существовать, потому что есть зло, а прекрасное не исчезает от того, что есть в жизни безобразное. Между новеллами «Последнее самоубийство» и «Город без имени» есть маленький отрывок, названный «Цецилия» - по имени покровительницы искусства и гармонии, он является смысловой и эмоциональной антитезой соседствующим новеллам.

В «Цецилии» - ответ писателя на трагические вопросы бытия. Подобно автору, рассказчик задается мучительными вопросами: «Кто же успокоит стон мой? Кто даст разум сердцу? Кто даст слово духу?». И как будто в ответ возникает перед рассказчиком храм святой Цецилии: «А там, за железною решеткою, в храме, посвященном ев. Цецилии, все ликовало; лучи заходящего солнца огненным водометом лились на образ покровительницы гармонии, звучали ее золотые органы, и, полные любви, звуки радужными кругами разносились по храму...»1

В «музыкальной» композиции «Русских ночей» заключительные аккорды - новеллы о музыке и музыкантах. Они кульминационные для произведения. Героическое и одновременно трагическое звучание этих отрывков. Сюжет «Русских ночей» и в финале продолжает сохранять свою неоднолинейность, напряженную остроту, драматизм мысли.

Роман (как понимает Е.А. Маймин «Русские ночи») может показаться обрывочным и не цельным лишь с точки зрения рассудочной и догматической. «С точки зрения поэтически-музыкальной он (роман - В.О.) построен, - как точно заметил исследователь, - весь как бы на едином порыве - порыве одновременно эмоциональном и интеллектуальном»[8] [9].

Само название книги - «Русские ночи» - создает лирическое настроение. «Русские ночи», - пишет Е.А. Маймин, - это русские мысли, русские раздумья, русские идеи. Разумеется, это неточная расшифровка названия: романтическая поэтика не требует, да и не допускает логически строгой и точной расшифровки. Однако поэтические ассоциации, которые вызывались у читателя понятием и образом ночи, естественно связывались именно с мыслями и идеями как главными предметами и героями романа Одоевского»[10].

В соответствии с традицией философского романтизма, ночь - это время и условие познания: время духовной ясности и раскрепощения мысли. Ночью полнее и глубже постигаются тайны человеческие и тайны мироздания. Так это было в поэтическом представлении Юнга и Новалиса. Для Шеллинга ночь - это хаос в смысле положительном, это созидающая сила, «опытное поле и питомник разума и гармонии»1. Такой же ночь предстает в стихах русских поэтов, современников Одоевского.

В «Московском вестнике» (№ 14, Ч. 8, 1828) было напечатано стихотворение С.П. Шевырева «Ночь». Поэт определяет чувства, которые возникают в его душе ночью как тихие, светлые, ясные, свободные. Их не касается дневная суета, ночью человеку открывается нечто сокровенное:

Полна, полна душа моя

Каких-то звуков неизвестных.

Ночью поэту становится понятнее язык сердца, язык души:

Неясно созерцает взор,

Но все душою дозревает:

Так часто сердцем понимаешь

Немого друга разговор[11] [12].

Любомудр Н.А. Мельгунов писал: «Для людей, живущих внутренней жизнью, свет дня так же тягостен, как и для птицы Минервиной, и они охотнее глядят на опускающееся солнце или на бледный свет луны, на эту божью лампаду ночи, которая осветит их духовный труд, работы ума их, вдохновенный плод их сердца. Они любят вечер и захождение солнца потому, что это вестники духовного дня»[13].

Одоевский в свое время отдал художническую дань этой мистической трактовке образа ночи: в его «Сегелиеле» в числе других персонажей действует «Дух Полуночи». П. Н. Сакулин считает, что Фауст в «Русских ночах» выражает мистическую трактовку ночи. Но, по мнению Ю.В. Манна, мистический взгляд главный герой романа развивает на правах одной из трактовок, могущих быть поставленными на обсуждение. Исследователь считает, что Фаусту ближе позднеромантический образ ночи как обнаженной бездны бытия «с своими страхами и мглами» (Ф.И. Тютчев), который не следует отождествлять с шеллингианской трактовкой. Но этот образ приобретает в «Русских ночах» специфический смысл. Осторожно, путем аналогии подводит Фауст слушателей к своей мысли: «...во время ночи все вредные влияния природы на организм человека усиливаются: растения не очищают воздуха, но портят его; роса получает вредное свойство; опытный медик преимущественно ночью наблюдает больного, ибо ночью всякая болезнь ожесточается. Может быть, нам надобно следо4.8. - С 23.

вать примеру медика и наблюдать за нашей больною душою, как наблюдает он за больным телом...»!

Ночь - наименее благоприятная для человека пора, но не столько в мистическом смысле (как царство враждебных духов), сколько в более широком, в том числе и естественнонаучном. Это некий кризисный момент человеческой жизнедеятельности, требующий максимального внимания, силы размышления, философского углубления в истину.

Перед этим Фауст говорит:

«Ты замечал ли, что задолго до заката солнечного, особливо на нашем северном небе, на конце горизонта, за дальними облаками, появляется багровая полоса, не похожая на вечернюю зарю, ибо в это время солнце светит во всем своем блеске: это часть утренней зари для жителей другого полушария. Стало быть, каждую минуту есть рассвет на земном шаре, чтоб каждую минуту часть его обитателей, как очередной часовой, восставала на стражу»[14] [15].

В конце второй ночи Фауст обращает внимание собеседников на багряные полосы заката, в начале ночи девятой он вновь любуется вечерним небом. И так без конца. Ю.В. Манн пишет: «С багровым отблеском передается эстафета от одной части жителей к другой. Как со старыми рукописями и записками - от предыдущего поколения к последующему»[16].

Образ ночи в произведении Одоевского символизирует кризисный момент, мучительные искания, недовольство собой. Фауст говорит: «Мне кажется, мы похожи на странников, зашедших ночью в незнакомую землю...» [17]

Одна и та же антитеза - полуночь и солнце - сохраняет свое значение для ряда поколений, символизируя их вечное и пока еще не удовлетворенное стремление к истине.

Интересно, что В.К. Кюхельбекер, охарактеризовав «Русские ночи» как книгу исканий, вероятно, непроизвольно воспроизводил символику только что приводимого отрывка:

«Книга «Русские ночи» одна из умнейших книг на русском языке... Он вводит нас в преддверье; святыня заперта; таинство закрыто. Мы недоумеваем и спрашиваем: сам он был ли в святыне? Разрешена ли для него загадка? Однако все ему спасибо: он понял, что есть и загадка, и таинство, и святыня»[18].

В созвучии с образом ночи находится рассуждение Одоевского о скептицизме; редко кто писал о желании выйти из этого состояния так красиво и с такой силой страдания, как Одоевский:

«Было время, когда скептицизм почитался самой ужасною мыс- лию, которую когда-либо изобретала душа человека... но есть еще чувство ужаснейшее самого скептицизма, - может быть, более благое в своих последствиях, но зато более мучительное для тех, которые осуждены испытать его.

У скептицизма есть удовлетворенное желание - ничего не желать; исполненная надежда - ничего не надеяться; успокоенная деятельность - ничего не искать; есть и вера - ничему не верить. Но отличительный характер настоящего мгновения - не есть собственно скептицизм, но желание выйти из скептицизма, чему-либо верить, чего-либо надеяться, чего-либо искать - желание ничем не удовлетворяемое и потому мучительное до невыразимости»[19].

«Русские ночи» помещены в систему координат, образованную новейшими (с точки зрения автора) идеологическими направлениями. Одоевский явно склоняется к поэзии мысли, драматизму развиваемых и отстаиваемых идей, одним из первых почувствовав скрытый здесь художественный эффект. На первый план выступает само движение к близкой и вечно далекой тайне. Вечное снятие «покровов». Вечная смена понятий. Вечная неудовлетворенность.

П.Н. Сакулин в своей книге приводит отрывок, предназначавшийся для «Русских ночей», но не вошедший в окончательный текст (переплет 48, л. 203 213, автограф карандашом), который содержит думы автора от первого лица. В зимнюю лунную ночь из окна своего дома он смотрит на заснеженную Неву:

«Я один - на душе легко и грустно - но о чем грустит душа моя?» «Так бы улетел из этой жизни, так бы стряхнул ее, как свинцовую ношу - откуда то чувство неизъяснимое?» «Где же я? Может быть, теперь я там, в неведомом пространстве между звездами, может быть там, я ношусь на вольных радужных крыльях в сонме светлых собратий, может быть, там мне все ясно, понятно, светло, может быть, там я тоскую о другой моей половине, прикованной к земной жизни, которая не слышит утешительных слов моих светлых собратий, не слышит моих собственных слов... а между тем здесь ноша жизни давит меня, сквозь легкие поэтические видения мне являются грубее, неумолимые образы земной жизни, они оковывают, умерщвляют мои видения и на их место выводят целый рой житейских потребностей, они напоминают мне о жизни тела». Тяжела грусть, испытываемая автором, но он не хочет променять ее на покой и индифферентизм положительных практических людей. Для него это и не было бы возможно: «или я иначе организован, или есть какой-нибудь нерв в моем мозге, который заставляет видеть в предмете то, чего другие не видят, грустить, о чем не грустят другие, - и грустить, ежеминутно, носить в груди, как глухую боль, которая томит и пугает...

Прекрасные лирические страницы, - пишет П.Н. Сакулин, - навеянные "русским скептицизмом". Человек живет на земле, занят земными интересами, но духом он между двух миров: выше него, «там, в неведомом пространстве между звездами», носятся его светлые со- братия; а ниже - природа, с которой человеку нужно вести борьбу. Отсюда - острая и возвышенная грусть тонко-организованной натуры, которая на земле томится по другому миру; это тоска двоемирия, проявившаяся уже в мистических рассказах Одоевского.

Вот в каком настроении задуманы собственно "Русские ночи"».[20]

Лиризм становится характерной чертой прозы Одоевского, он органично сочетается в прозе писателя с дидактизмом. Произведения Одоевского насыщены напряженной поэзией идей, поэтому характер лиризма писателя можно определить как «высокий лиризм».

Одоевский использует для создания прозаических сочинений принципы построения музыкальных произведений, благодаря этому в его прозе прослеживается музыкально-лирическое начало.

Фантастика Одоевского интересует как источник поэтических моментов в мире чудесного. Устремление Одоевского в мир идеала создает лирическое напряжение в его произведениях.

  • [1] Манн Ю.В. Русская философская эстетика. - М., 1969. - С. 154.
  • [2] Шлегель Фридрих. Фрагменты // Литературная теория немецкого романтизма. Документы. - Л., 1934. - С. 183.
  • [3] Маймин Е.А. Владимир Одоевский и его роман «Русские ночи» // В.Ф.Одоевский. Русские ночи. - Л., 1975. - С. 263.
  • [4] Там же. - С. 263.
  • [5] Баратынский Е.А. Стихотворения, поэмы, проза, письма. - М., 1951. - С271.
  • [6] Маймин Е.А. Владимир Одоевский и его роман «Русские ночи». - С. 268.
  • [7] Там же. - С.270.
  • [8] Одоевский В.Ф. Русские ночи. - С. 59.
  • [9] Маймин Е.А. Владимир Одоевский и его роман «Русские ночи». - С 263.
  • [10] Там же. - С.262.
  • [11] Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. - Л., 1973. - С. 37.
  • [12] Московский вестник. - № 15. - Ч. 8. - 1828. - С. 213.
  • [13] Мельгунов Н.А. Путевые очерки. - Московский наблюдатель. - 1836. -
  • [14] Одоевский В.Ф. Русские ночи. - С. 78.
  • [15] Там же. - С. 78.
  • [16] Манн Ю.В. Русская философская эстетика. - С. 189.
  • [17] Одоевский В.Ф. Русские ночи. - С. 132.
  • [18] Кюхельбекер В.К. Путешествия. Дневник. Статьи. - Л., 1979. - С. 423.
  • [19] Одоевский В.Ф. Русские ночи. - С. 146.
  • [20] Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. - Т.1. - Ч. 2. - С.222-223.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>