Полная версия

Главная arrow Литература arrow Лиризм русской прозы 30-х годов XIX века

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Новое содержание старых форм. Апологи.

Творческое воображение молодого писателя находится в постоянной и пока мало успешной борьбе с его склонностью к дидактизму и сатире. Но автор, видимо, старается доработаться до настоящего поэтического творчества, и талант берет свое. На страницах журнала «Московский вестник» один за другим начали появляться небольшие и изящные его апологи, вдохновленные одною какою-то мыслью, кратким, но глубоким раздумьем, минутным настроением.

Аллегорический аполог вообще пользовался тогда широким правом гражданства, и «пиитики» охотно занимались изучением этих «аллегорических повествований»[1].

Одоевский любил эту форму: она давала неограниченный простор воображению, а главное - полную возможность иносказательно выражать поэтическое настроение и философские идеи. Некоторые апологи, согретые личными переживаниями, звучали «стихотворениями в прозе». Одоевский сумел поэтически одухотворить холодный аполог и развернуть «характеры» в целый беллетристический рассказ. Он оказывается в своей сфере, когда ему нужно осмеять общественные недостатки или развить дорогие ему идеи любомудрия. «Тут он возвышается до захватывающего лиризма, - пишет П.Н. Сакулин, - до неподдельной поэзии. Некоторые небольшие по объему произведения

Одоевского по справедливости могут быть названы стихотворениями в прозе ("Мир звуков", "Минута свидания", "Смерть и жизнь")»1.

Одоевский писал аллегории о стойкости человека в добродетели, о «ложной опытности», легко иронизировал над схоластическим муд- роствованием, безыскусно пересказывал русскому читателю излюбленное индийское «Пятикнижие», древнюю «Панчатантру» - неиссякаемый для него кладезь ясной и высокой в своей извечной простоте философии жизни. Одну из притчей - «индийскую сказку» «Переход через реку, приключение брамина Парамарты» - заметил на страницах «Московского вестника» А.С. Пушкин, не зная имени автора, скрывшегося за подписью «К», похвалил ее в письме к М.П. Погодину как «любопытный отрывок учености»[2] [3]. Много позже Белинский признавался, что его поколение сразу почувствовало в апологах молодого Одоевского «одушевление, жизнь и мысль». Апологи стали истоками будущей философской прозы, своеобразной тренировкой ума. Российское любомудрие говорило в них устами восточных мудрецов, прозревало их глазами высокие истины.

В своих «индийских» пристрастиях Одоевский был отнюдь не одинок. Одновременно с его апологами на страницах «Московского вестника» появляются статьи Н.М. Рожалина о двух великих индийских эпических поэмах - «Махабхарате» и «Рамаяне»; в №8 «Московского вестника» за 1826 год В.П. Титов публикует аллегорическое произведение «Радость и печаль», появляются на станицах этого же журнала апологи С.П. Шевырева «Сон души» и «О достоинстве поэта».

К Востоку как «отчизне всего чудесного» обратились уже немецкие романтики - и их идеи находили сочувственный отклик в сердцах русских любомудров. Друзья и единомышленники Одоевского - Титов, Мельгунов и Шевырев познакомили русского читателя с книгой Ваккенродера Тика «Об искусстве и художниках. Размышление отшельника, любителя изящного» в собственном переводе; здесь, в частности, говорилось о высокой древности и младенческой простоте восточной философской мудрости, представляющей нам таинственные и странные загадки, отвергаемые здравым рассудком:

«Восток есть отчизна всего чудесного. Тамошние мнения, замечательные вместе по высокой своей древности и по простоте младенческой, часто представляют нам таинственные, странные намеки и загадки, которые здравый рассудок доселе привык отвергать, как себя недостойные. Так, например, в тамошних пустынях живут нередко непонятные люди, которые у нас называются сумасбродными, но там бывают предметом всеобщего почитания, как существа природы высшей. Ум восточных жителей смотрит на таковых юродивых, как на чудесные воплощения воспренних духов, которые из стран звездного мира нечаянно заблудились в человеческое тело и не умеют примениться к образу жизни человеков. Но разум наш есть волшебный лак, которое прикосновение по нашему произволу изменяет вид всякого предмета»[4].

Одоевский сразу по выходу из Пансиона начал составлять свой «Опыт теории изящных искусств» - «по Шеллингу», применяя его к наиболее близкой ему сфере - музыкальной, и писал об этом Титову пространные письма из Дрокова. Уже тогда восстал он против канонов старой эстетики, признававшей за истину одно лишь подражание природе. Теперь, вслед за своими немецкими учителями, все увереннее искал он основы искусства в законах человеческого духа. Помимо дидактического смысла апологи его несли и этот философский заряд: его брамины и певцы-избранники прозревали истины высокие, небесные лишь в состоянии глубокого, напряженного раздумья или экстатического восторга. В большей части апологов звучит мотив, весьма характерный для настроения любомудров - порыв человеческой души к сверхземному, небесному миру, откуда человек получает свои возвышенные помыслы и свои лучшие чувствования.

Певцы-избранники получают свой дар свыше, ему нельзя научиться - это главная мысль аполога «Мир звуков».

Однажды на городской площади ученые спорили о качествах звука; «математическим ножом хотели они открыть его сокровенное таинство». Все эти «вычисления ложной опытности» порождали только бесконечные споры. «Никому не внимая, старец на террасе ближнего дома наигрывал на лютне, и стройные звуки ее разносились по окрестностям; иногда повевал ветер; блестящие власы старца переплетались с златыми струнами, и на них волновались лучи солнечные"» К этому старцу, как к судье в споре, и обратились ученые.

«Но старец не верил вычислениям ложной опытности; знал, как часто она сама себе противоречит, как часто спотыкается ее ничтожная гордость; в душе старца горело чувство высшее, святейшее, чувство, которого обширность может измериться лишь вселенною, чувство, которое видит там, где близорукий опыт лишь подозревает, чувство пламенное, также отличное от хладной опытности, как светлая мысль от животного побуждения.

Вы хотите осязать то руками, - сказал старец с улыбкою, что понимается духом; вы хотите определить неопределенное, вычислить - неисчислимое, духовное рассечь, как грубое вещество. Тщетное, смешное усилие! Уловите прежде солнечный луч в хрустальную чашу и взвесьте его».

И старец поведал «гордым простолюдинам» то, что он узнал от древних жрецов о таинствах звука.

Есть далекий, недоступный людям мир: «в сем мире нет ни образов, ни очертаний, ни пространства, ни цвета, ничего неопределенного, ничего видимого, или осязаемого; здесь муки сливаются с наслаждениями, буйные страсти с спокойствием духа; обитатели сего мира - звуки, вечная любовь соединяет их неразрывным союзом, как чад одного семейства; они непрестанно волнуются, переливаются один в другого, исчезают и снова появляются; жизнь их - вечная, живая гармония, неисчерпаемая, как пламя солнца"1.

Некоторым людям дана власть «ударом по очарованным струнам» вызывать звуки из их родины и переносить на землю, где их встречает «грубое вещество». Вздох, вырвавшийся из груди любезной, свист бури, завывание ветра, стон осиротевшей горлицы - все эти звуки, тоскующие по другим родным звукам. «Когда же родные звуки встречаются на земле, они узнают друг друга, трепещут, отзываются - еще мгновение, и они уже слились в одно очаровательное созвучие»[5] [6].

В «Заветной книге. Древнем предании», напечатанном в «Урании» карманной книге на 1826 год, рассказывается о «заветной книге», полученной от самого Брамы. С каждым появлением нового брата прибавлялись в нее листы, и величиною книги измерялось счастье человека. С этой книгой и являлся человек к Вишну.

Злой Чивен позавидовал счастью людей. Ночью он ударил землю, она завертелась, и все в ней приняло «обратное направление». Люди даже не заметили этого. Только избранники чувствовали какую-то грусть, жили воспоминаниями о прошлом и лишь временами могли воспарять к небу. С тех пор взаимные отношения людей изменились. Друг в друге они уже видят больше врагов, чем друзей. И заветная книга стала книгой бедствия.

Между тем любовь - бесценное украшение человеческой жизни.

Сколько счастья может дать человеку одна минута свидания с любимым существом. Забыв горький опыт своей юности и пессимистические выводы «Дневника студента», автор говорит в апологе «Минута свидания»: «Ты, юноша, еще не испытал прелести тайного свидания; в мечтах неясных, полупрозрачных являлось тебе существо, которое - половина тебя самого, существо родное тебе, без которого жизнь остается тебе вечною загадкою»[7]. Миг свидания приносит такое блаженство, которого не поймет «чернь непросвещенная», ибо юноша, объятый любовью, в самом себе заключает вселенную.

Любовь животворит существование человека и притупляет жало самой смерти.

Свое философско-поэтическое раздумье над жизнью Одоевский выразил в небольшом «стихотворении в прозе», полном художественной грации, теплого чувства и возвышенной мысли.

На стене «уединенной келии» автора висит рисунок, «снимок со славной картины Гвидо, изображающий любовь, человеческий череп и розы». «Меня», говорит он, «всегда поражала эта картина: соединение предметов, по-видимому столь несовместных, возбуждало во мне бесконечные ряды размышлений». Вечер. Сумрак претворял картину «в различные, пременяющиеся призраки, которые то являлись, то исчезали. Изображения рисунка как бы отделились от стены, и Кифарид то появлялся с пламенными розами и лирой, то превращался в холодный скелет. Казалось, протекали бесчисленные мириады веков в этих превращениях. «Мало-по-малу я привык к сему явлению, холод скелета похищал излишний огонь из ланит Кифаридовых, пламень роз сына Кипридина разливал какую-то прелесть на безобразном черепе, трепет не потрясал более членов моих, сердце пламенело, но не сжи- галося; - я ощущал тихую теплоту - блаженство незнакомое смертным - вечная любовь согревала меня!» «Лишь вдохновенный вечною любовью не знаком ни с палящим огнем, ни с умерщвляющим хладом: печаль его не различишь с улыбкою, и простолюдины, по какому то невольному чувству, жизнь его называют живою смертью»[8].

Во второй половине 20-х годов в Европе начали говорить о комете, которая должна была появиться в 1832 году. Эти ожидания и толки дали Одоевскому повод написать замечательное произведение - «Два дня в жизни земного шара», которое датировано еще 1825 годом, но напечатано в «Московском вестнике» за 1828 год (Ч.Х., подпись: Кал- лидор).

Люди в ужасе ждут гибели земли. Только один старец спокоен, он считает, что низкий страх, охвативший людей, не совместен с торжественною минутою кончины. И действительно, страшная буря миновала, утром солнце осветило уже возрожденную землю. «Тихо земля близилась к солнцу и непалящий жар, подобно огню вдохновения, по ней распространился. Еще мгновение - и небесное сделалось земным, земное небесным, солнце стало землею, и земля солнцем...»2 В этом рассказе Одоевский выразил ту мечту, которую лелеяли любомудры. В диалоге Веневитинова «Анаксагор» Платон высказывает твердую уверенность в том, что наступит «эпоха счастья, о которой мечтают смертные». «Тогда пусть сбудется древнее Египетское пророчество! Пусть солнце поглотит нашу планету, пусть враждебные стихии расхитят разнородные части, ее составляющие!.. Она исчезнет, но, совершив свое предназначение, исчезнет как ясный звук в гармонии вселенной»1.

В апологах Одоевский раскрыл перед читателями лучшую половину своего «я», свое возвышенное парение в область чистых идеалов, в мир красоты и совершенства, некоторые апологи, по словам П.Н. Са- кулина, написаны с «увлекательным лиризмом и с большим подъемом идейного настроения».

Ранние произведения Одоевского - апологи - стали своеобразным источником для многих последующих произведений писателя. Картины идеального, небесного мира, мира гармонии, который часто виделся автору в образах музыкальных, мы затем встретим и в «Сильфиде», и в рассказе «Душа женщины», и на страницах «Себастияна Баха». Напряженная устремленность в этот высший мир и составляет сущность лиризма всего последующего творчества Одоевского.

П.Н. Сакулин считает, что «ранние произведения Одоевского ценны именно своей внутренней красотой. В старые литературные формы он вложил новое содержание... В них чувствуется трепет еще неостывшей мысли неофита, который рвется в мир поэтических грез и философских дум»2. Уже в апологах определяется главная особенность философствования Одоевского - лирико-поэтическая.

В.Н. Касаткина в книге «Романтическая муза Пушкина» видит «своеобразие русской философии, столь плодотворно проявившееся в пушкинское время, в художественно-поэтическом ее воплощении». Исследовательница отмечает:

«Лирико-поэтический способ философствования избавлял русских мыслителей от умозрительности и схематизма логических построений немецких философов. Литературный образ как бы представлял «живую жизнь» с ее внутренними противоречиями, неисчерпаемостью богатства духовного мира личности. Лирический способ философствования уводил и от абстрактной созерцательности, позволял в процессе художественной практики воздействовать на самое бытие, а именно на личность читателя, внушать ему философскую истину. Философия использовала лирическую суггестию; поэт внушал, гипнотизировал, подчинял своему настроению, своим чувствам-идеям. Философская истина не декларировалась и не доказывалась, а была спрята-

  • 1 Сочинения Д.В. Веневитинова. Проза. - М. 1831. - С. 23.
  • 2 Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Кн. В.Ф. Одоевский.
  • - Т.
  • 1.-Ч. 1. - С.241-242.

на в поэтических образах, полных очарования, влекущих к себе, завораживающих»1.

  • [1] Мерзляков А.Ф. Краткое начертание теории изящной словесности. - М.1822,- С. 117.
  • [2] Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Кн. В.Ф. Одоевский. - Т.1.-Ч. 1,- С. 242.
  • [3] Письмо от 31 августа 1827г. // Пушкин. Акад. 13. С.340-342. Об авторстве Одоевского см: В память о кн. В.Ф. Одоевском. - С.54.
  • [4] Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного, изданные Л. Тиком. - М. 1826. - С. 249 - 250.
  • [5] Мир звуков // Московский вестник. - 1927. - Ч. iv. - С. 43-45.
  • [6] Мир звуков // Московский вестник. - 1827. - 4.IV. - С. 46.
  • [7] Минута свидания // Московский вестник. - 1827. - Ч.Н. - С. 145. - Подпись: Каллидор.
  • [8] Смерть и жизнь // Северная лира на 1827 год. - М., 1827. - С. 105-108. -Подпись: К.. В. Одоевский. Два дня в жизни земного шара // Московский вестник. - М., 1828. - С.128.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>