Классификация концепций и стратегий глобального управления по количеству участвующих сторон

Обычно запросы на идеологические перемены сопровождаются требованием увеличить количество государств, подключенных к глобальному управлению (например, в международных институтах). Это два взаимосвязанных требования к существующему порядку. Разница только в том, что изменения количества участников реального глобального управления происходят гораздо чаще и ожидать перемен в этой области надежнее всего. А результатом перемен в этой сфере может стать перемена в «качественном», т.е. идеологическом, содержании глобального управления.

Большее число претензий вызывает стратегия доминирования сверхдержавы, когда миропорядок оказывается зависим от одной страны и ее ближайшего окружения в виде институтов и стран, стратегии которых оказываются жестко привязаны к стратегии сверхдержавы. Стратегия доминирования одной державы встречается в жестком и смягченном виде. Жесткое доминирование относится к стратегии унилатерализма (односторонности[1]), а смягченное — к стратегии «благожелательной гегемонии».

«Благожелательная гегемония» означает ситуацию, когда сверхдержава реально занимается глобальным управлением в одностороннем порядке, решает мировые проблемы, обеспечивает работоспособность глобальных институтов и перераспределяет блага между акторами мировой политики или хотя бы между союзниками. Теоретическая основа этого подхода — теория «гегемонистской стабильности». В соответствии с ней наличие в мире одного гегемона ведет к установлению стабильного экономического режима путем выработки лидером правил поведения. Наблюдается баланс между интересами сверхдержавы, которая благодаря контролю над глобальными организациями глубже укореняет свою власть, и интересами остального мира, который не берет на себя ответственность за миростроительство и связанные с этим издержки и траты, а лишь пользуется благами, создаваемыми сверхдержавой.

Унилатералистский стиль поведения подразумевает отказ от многих обязательств гегемона. Обычно термин «унилатерализм» употребляется в сочетании с прилагательным «американский»[2], так как применяется в основном для характеристики внешней политики США. Ю. Надточей верно отмечает, что односторонние действия наблюдаются и у других стран (в частности, у России). Но в рамках темы глобального управления важно изучить именно тот унилатерализм, который приводит к глобальным последствиям и увязан с глобальным управлением. Если верить М. Шоу, который утверждает, что США стали «глобальным государством», то можно предположить, что внешняя политика США перестала быть внешней политикой в ее традиционном понимании, она превратилась в глобальную политику, т.е. такую, которая оказывает влияние на всю мировую политическую систему. А значит, общестратегический унилатерализм США неизменно переносится и в область глобального управления.

Отметим, что вся классификация в этой главе будет в основном американоцентричной, поскольку глобальное регулирование, как правило, осуществляется по большей части супердержавой. Другой вопрос: сколько еще сторон помогают ей в этом деле.

Под унилатерализмом, на наш взгляд, целесообразно понимать линию поведения, при которой держава-лидер проводит глобальную политику самостоятельно, преследуя свои интересы и не учитывая позиции союзников. Некоторые исследователи разделяют унилатералистов на гегемонистов и изоляционистов. Разница между ними лежит в широте понимания национальных интересов США. Причем изоляционисты уже не говорят о необходимости какого-либо доминирования или даже лидерства в управлении миром. Поэтому мы сосредоточимся на гегемонист- ском понимании.

Унилатералистский нарратив базировался на представлении об уникальности постбиполярного положения США в мире, когда крах СССР значительно сократил зависимость Вашингтона от ближайших союзников и международных организаций. Крах противоположного полюса также означал, что открылась прямая дорога к однополярному миру и «новому американскому веку», а союзы, институты и договоренности, созданные в эпоху «холодной войны», стали рассматриваться в качестве тормоза. США перестали быть «благожелательным гегемоном», они направили все свои усилия на реализацию своих узкокорыстных интересов.

Западная Европа также сыграла свою роль в формировании унилатералистской стратегии глобального управления. Во-первых, европейские члены НАТО, обретя в отсутствие «угрозы с Востока» большую самостоятельность, выступили с желанием увеличить свое влияние в этой организации. Но в американском представлении запрашиваемая степень влияния была несопоставимой с вложениями европейцев в общую копилку коллективной безопасности. Во-вторых, европейцы противопоставили ге- гемонистской системе международных отношений свою «истинно мультилатералистскую» стратегию, предполагавшую общие правила поведения, которые должны были бы соблюдать все, включая США. Эти нажимы в совокупности с беспрецедентной военной мощью США вынудили страну отказаться от политики гегемонизма в пользу унилатерализма, основанного на игнорировании традиционных институтов внутризападной кооперации и предпочтении вместо этого «коалиций по случаю» (о которых будет сказано ниже)[3].

Как пишет Т.А. Шаклеина, унилатерализм означал «установление американской монополии на право продолжать жить по Вестфалю, позволяя другим делать то же самое по единоличному усмотрению Вашингтона»[4]. Поэтому неудивительно, что унилатерализм в бушевском варианте и как таковой почти что с момента своего появления, особенно на практике, вызвал единодушное неприятие как внутри США, так и за их пределами.

Критика не ограничилась словами. Возникло нечто, что можно назвать «реверсивным» унилатерализмом (или, скорее, «реверсией унилатерализма»). Если раньше США предпочитали решать проблемы «в обход мира», то позже наметился тренд к решению актуальных проблем «в обход США». Так, страны АТР активно строят объединения без американского участия (ШОС). Отдельные страны Латинской Америки производят политическую и экономическую переориентировку на Восточное полушарие. Россия уделяет больше внимания отношениям с Азией и Латинской Америкой, в том числе и в рамках клуба БРИКС, который заявляет о глобальных притязаниях и при этом не считается с мнениями ни США, ни стран Запада в целом.

Все это заставило Соединенные Штаты вспомнить о понятии мультилатерализма. Правда, в традиционном американском представлении это понятие не подразумевало никакого радикального отказа от односторонности. В американской трактовке мультилатерализм — это международный альянс, основанный на взаимном доверии и поддержке при сохранении доминирующей позиции США. Критика Б. Обамы стратегии Дж. Буша в основном сводилась к возрождению этого подхода. Обама говорил о том, что сегодня стало модно недооценивать ООН, Всемирный банк и другие международные организации. Но эти организации на самом деле не сдерживали американскую силу, как думалось до того, а увеличивали ее[5]. В связи с этими словами можно вспомнить позицию Макгрю о том, что создание ООН и бреттон-вудских институтов отвечало намерениям США учредить миропорядок, основанный на демократии и рыночной экономике. ООН, ВТО, МВФ, Всемирный банк являются основными организациями глобального управления, и через них США как глобальное государство проводят свою политику, поскольку они имеют огромное влияние в таких организациях.

На новом витке произошла реабилитация элементов старой практики «благожелательной гегемонии» и теории «гегемонист- ской стабильности».

Однако не все принимают такое толкование мультилатерализма. Европейцы спорят с американским пониманием и говорят, что мультилатерализм представляет собой многостороннюю систему управления, которая осуществляется в первую очередь международно-наднациональными организациями. Соответственно голос Америки в таких организациях уже не будет являться определяющим. То же касается и любой другой страны.

Для выяснения реальной сущности мультилатерализма следует обратиться к классическим его определениям. Р. Кохейн считал, что это «практика координации национальных политических курсов в группах с участием трех и более государств»[6]. Дж. Рагги определял мультилатерализм как «институциональную форму, обеспечивающую координацию отношений между тремя или большим числом государств на основании обобщенных принципов поведения. Речь идет о таких принципах, которые уточняют, в чем состоит должное поведение в отношении определенного класса действий без учета специфических интересов сторон или стратегических потребностей, которые могут возникать во всякой конкретной ситуации»[7]. В более поздней работе Рагги говорит о мультилатерализме так: это «международный порядок, при котором Соединенные Штаты стремились бы учредить некоторые организующие принципы мягкого коммуни- таризма и подчиняться им»[8].

Но в любом случае основные положения теории группируются вокруг подчинения индивидуального коллективному и необходимости выработки хотя бы минимальных институциональных форм.

Кризис унилатерализма сопровождался призывами к переходу к действительно коллективным формам глобального управления. В октябре 2008 г. в Эвиане президент Франции Саркози призывал создать новую систему глобального управления, которая отвечала бы реалиям нового века, т.е. учитывала значение восходящих рынков и центров силы. Д. Медведев на этой же конференции поддержал эту идею и подчеркнул значение «коллективных структур глобального управления». В. Путин и Д. Медведев не раз заявляли, что приоритет России — уже не «Большая восьмерка», а именно «двадцатка», которая адекватней отражает финансово-экономические реалии и соответствует «универсальному» идеалу мультилатерализма. Еще в 2004 г. Россия выступила против однополярного устройства миропорядка (наряду с Германией, Францией, Китаем и другими странами), а в 2007 г. родилась идея «коллективного лидерства» как противовес и альтернатива Америке.

«Постамериканская» стратегия России направлена на замену невозможной в настоящих условиях старой российской (советской) системы гегемонии, на создание некоего институциализи- рованного «концерта великих держав», который официально именуется «многополярным миром». Эта стратегия направлена на изменение американской системы доминирования изнутри и трансформацию ее в систему многостороннего сотрудничества путем проведения политики «мягкого одностороннего балансирования» и вовлечения России в международные институты.

Но особенно для нас важна позиция Соединенных Штатов, которая существенно изменилась в результате прихода к власти администрации демократов. «Стратегия национальной безопасности» 2010 г. отражает эти изменения. В ней речь идет о перенапряжении сил США в попытке консолидировать однополярный миропорядок. В документе встречается тезис, утверждающий, что ни одна страна не в состоянии нести бремя ответственности за весь мир в одиночку. Тем самым фактически признается, что идея «единственной сверхдержавы» не смогла эффективно воплотиться.

В новой «стратегии» был сделан упор на мультилатералист- ские методы принятия глобальных решений, которые подразумевают соблюдение международного права и взаимодействие в рамках международных институтов. Особенно это важно в контексте возрастания в мире числа новых «центров влияния», с которыми США планируют активно взаимодействовать в рамках «Большой двадцатки».

Однако понятие «мультилатерализм» слишком часто употребляется среди политиков и политологов для характеристики реальных курсов, чтобы везде означать одни и те же процессы и воплощаться в своем идеальном виде. Помимо разделения на американское и европейское понимания мультилатерализма можно вслед за некоторыми исследователями провести различие между «настоящей» и «ложной» (инструментальной) многосторонностями.1

Ю. Надточей считает, что для российской и американской внешнеполитических стратегий коллективизм не является самоцелью, а служит средством решения национальных внешнеполитических задач, т.е. данный мультилатерализм выступает инструментальным .

Благодаря этой терминологии можно даже более точно охарактеризовать перемену, произошедшую в американской стратегии, как переход от унилатерализма к «ненастоящему» мультилатерализму. Т.А. Шаклеина пишет, что сегодня США предпочитают использовать именно идеологические объединения, в которые будут входить только демократические государства, и они, соответственно, будут в преимущественном положении по сравнению с остальным миром. Пример такой организации — НАТО.

Стоит также упомянуть проект «лиги демократий», который выдвигал в своей предвыборной кампании Дж. Маккейн. Этот проект до предела радикализирует «североатлантическую» ориентацию внешней политики США и связывает ее с глобальным управлением, когда расширенный вариант НАТО, включающий только демократические государства, начинает выполнять функции ООН. Таким образом планировалось «изгнать» Россию и Китай как «недемократические государства» из управления глобальными процессами. Проект не получил развития, но очевидно, что в Вашингтоне подобные настроения никогда не угасали. Европа тоже до определенной степени заинтересована в таком «неправильном» мультилатерализме, ведь ее основной партнер и единственный настоящий надежный реальный союзник — именно Соединенные Штаты.

Североатлантический договор выступил важным пусковым механизмом в ситуации с Ливией. Интервенция в эту страну стала одним из первых проявлений multilateralism revival Соединенных Штатов, когда они разделили ответственность за операцию с Европой, одновременно воспользовавшись организационными ресурсами ООН и вполне легитимировав свои действия. А если Европу до этого отталкивало от Соединенных Штатов отсутствие «врага с Востока», то теперь, когда этот «враг» достаточно громко заявил о себе, Европа поспешно сближается со своим когда-то очень близким союзником.

Инструментальная многосторонность неразрывно связана с прагматичным и рациональным, в стиле realpolitik, поведением. Администрация Обамы по-прежнему подчеркивает ведущую роль США в обеспечении глобальной и региональной безопасности. Но теперь все меньше говорится об американском первенстве. Произошла смена моделей лидерства. Теперь для США этот вопрос связан не с унилатерализмом, а именно с мультилатерализмом, подразумевающим расширение взаимодействия с союзниками и активное использование тех международных институтов, которые находятся под влиянием США.

Важным мультилатералистским инструментом для Запада является также G8 с его элитарностью. Не стоит думать, что присутствие России в объединении намекает на «истинность» данного многостороннего формата, ведь российские лидеры исключены из ключевых экономических дискуссий в рамках параорганизации.

Т.А. Шаклеина характеризует G8 следующим образом: «Этот клуб вносит диссонанс в решение проблемы управления международными процессами, препятствует прогрессу в строительстве новых институтов, увеличивает политико-психологический разрыв между «группой элитных стран» (не ясно, считать ли Россию ее частью) и «остальным миром». Не исключено, что в этом «остальном мире» может более или менее стихийно структурироваться свой центр, новое ядро государств, которые в сегодняшней машине принятия глобально значимых решений представлены неудовлетворительно»1.

Восхождение именно этого «центра» наблюдается в настоящее время в лице БРИКС. Однако стоит сразу заметить, что не только «старые» лидеры, но и «новые» склонны применять именно инструментальную многосторонность. Может быть, они даже склонны больше полагаться именно на нее.

Идеологическое и стратегическое единство БРИ КС нередко ставится под сомнение. Это означает, что мультилатерализм этого клуба является «ложным» и желание сделать глобальное управление многосубъектным не является самоцелью, не реализуется ради мирового блага.

Например, Пекин призывает к созданию многополярного мира и требует увеличения влияния в мировых финансовых институтах ради того, чтобы его голос был лучше слышен на мировой арене. С Москвой он разрабатывает совместный план действий лишь по тем вопросам, где их позиции совпадают (санкции против Ирана, реформа Совбеза ООН, критика Западом нарушения прав человека). Призывая к многополярности (как устройству международной среды) и мультилатерализму (как типу поведения глобальных игроков), Китай проводит по преимуществу американоцентричную политику и, по сути, стремится создать не многополюсный, а двуполюсный китайско- американский мир. Независимый исследователь Б. Ло заключает в связи с этим: «Внешняя политика Пекина носит двойственный характер: ее фасад разукрашен всевозможными грандиозными принципами и лозунгами, тогда как содержание сводится к прагматичному отстаиванию узких национальных интересов»[9].

Настоящий мультилатерализм в современных условиях остается во многом идеалом. Он характеризуется рядом признаков:

1) отказ от ad hoc коалиций и взаимодействий, направленных лишь на удовлетворение временных интересов; 2) преобладание универсализма над партикуляризмом, неприятие «игры с нулевой суммой»; 3) преобладание нормы над силой, консенсуса над принуждением и 4) отказ от особых привилегий для отдельных членов и правовой дискриминации[10].

Даже ООН с его постоянными членами Совбеза не во всем соответствует заявленным требованиям. Близка к описанному состоянию европейская стратегия мультилатерализма, а также стратегия клуба G20.

Современные тренды восприняла стратегия, названная Ф. Ну- шелером новым мультилатерализмом. Она претендует на то, чтобы более точно отражать существующее положение вещей по сравнению со «старым» мультилатерализмом. Новая концепция подразумевает следующее:

  • 1) ставку на международное право;
  • 2) совместное решение глобальных проблем посредством использования глобальных и региональных регулирующих механизмов;
  • 3) реформирование ООН;
  • 4) увеличение роли негосударственных акторов, транснациональных сетей.

М.М. Лебедева, на наш взгляд, верно отмечает сходство данного описания с самой концепцией глобального управления1.

Можно отметить, что во многом эта концепция схожа с традиционным мультилатерализмом. Самое заметное отличие — учет новой концепцией интересов негосударственных акторов.

Новый мультилатетрализм подразумевает максимальное по сравнению с другими стратегиями расширение числа участников глобального управления. В том или ином виде должен быть услышан голос каждого, не должно быть никакого проявления дискриминации акторов в правах и возможностях высказываться, независимо от того, государство это или нетрадиционный актор.

В мире существует единственная организация, которая ставит своей целью подключить к глобальному управлению как можно больше акторов. Это Организация Объединенных Наций, в которую входят почти все существующие государства (192 страны). Не ставя вопроса эффективности такого управления, нужно отдать должное символической функции этой структуры. ООН является некой уменьшенной копией мира, причем построенного на демократической основе и нацеленного на сотрудничество. Каждый актор ощущает свою вовлеченность в управление мировыми делами. Дух нового мультилатерализма укрепляется тем, что ООН активно сотрудничает с неправительственными организациями, межгосударственными клубами и другими акторами.

Как ни странно, отражение концепции «новой многосторонности» можно встретить в официальных заявлениях политиков США, например госсекретаря США X. Клинтон. Она называет мир не многополярным, а «многопартнерским», где США взаимодействуют с другими государствами, реформированными институтами, частным сектором и неправительственными организациями[11]. С одной стороны, видно стремление Вашингтона переложить бремя ответственности за глобальное будущее человечества на других участников. В этом смысле новомультилатера- листские аспекты заявлений стоит понимать как настроенность действовать коллективно и не отставать от тенденций времени. С другой стороны, нужно помнить, что различные нетрадиционные акторы, о которых говорила госсекретарь (МПО, НПО, ТНК), в большинстве своем укоренены в США и привязаны к ним. Иными словами, вполне возможно, что за новым мультилатерализмом скрывается традиционная многосторонность в американском понимании.

Но есть и другие структуры, которые позволяют нетрадиционным участникам громче заявлять о своих позициях. Преимущества параорганизаций, клубов и форумов дают возможность государствам глубже взаимодействовать с этими акторами. Особенно это относится к параорганизациям смешанного типа (форумам). Именно форумы типа Давосского, Эвианского и Ярославского могут стать окном в настоящее глобальное управление для нетрадиционных акторов при условии, что они будут продолжать крепнуть и стараться играть большую роль в мире. Тогда таким демократическим структурам будет обеспечена большая легитимность и даже эффективность по сравнению с элитарными межправительственными форумами.

Идеи нового мультилатерализма получают все больше поддержки в мире с формирующейся многополярностью. Особенно популярна идея подключения все большего числа акторов к ми- рорегулирующим механизмам, даже если это относится только к государствам.

В первую очередь к этому призывают, конечно, страны БРИКС. На саммите в Китае эти страны высказали мнение, что действующая мировая финансовая структура не отвечает требованиям времени и не вполне адекватно представляет интересы развивающихся стран. На долю квинтета БРИКС приходится примерно 40% населения планеты, 18% глобальной торговли и примерно 45% развития мировой экономики. Поэтому, считают они, незыблемость существующего миропорядка возможна лишь при расширении роли этих крупнейших развивающихся стран в решении глобальных финансово-экономических задач.

В частности, проблема ограниченности относится к вопросу о резервных валютах. В. Путин на открытии Всемирного экономического форума в 2009 г. призвал к переходу к валютной корзине, так как зависимость от единственной резервной валюты создает многочисленные опасности. Мировые финансы должны строиться на существовании нескольких сильных региональных валют. К созданию «наднациональной» валюты на основе корзины основных валют призывают также и высшие лица КНР, в частности руководитель Народного банка Китая Чжоу Сяочуань и председатель КНР Ху Цзиньтао.

В ограниченности и неадекватности обвиняется также Совет Безопасности ООН, но особенно «Большая восьмерка».

Всю свою историю клуб глобализировался, включая все новых игроков. В 1998 г., когда к клубу присоединилась Россия, он стал истинно глобальным концертом, при этом в основном сохраняя образ демократической структуры. В настоящее время Китай, Индия и Бразилия, а также отчасти ЮАР и Мексика заметно усиливают свои позиции и G8 в своем нынешнем составе утрачивает возможности эффективно, быстро, репрезентативно и легитимно реагировать на мировые вызовы, так как более не располагает преобладающей долей мирового потенциала.

Выход из этой ситуации многие исследователи и политики видят в том, чтобы дополнить концерт за счет этих полюсов силы в случае, если «восьмерка» хочет остаться глобальной и все еще демократичной. Если она хочет остаться концертом. Ведь Г. Киссинджер задумал и создал G8 как глобальный «демократический концерт», а формат концерта подразумевает включение всех без исключения и только великих держав, на которых должно быть возложено решение глобальных проблем. Если «Группа восьми» не сможет удержать баланс между двумя ее основополагающими принципами (концертом и демократией), то, скорее всего, инициатива перейдет к «двадцатке», саммиты которой доходят до уровня лидеров.

Создание G20, можно сказать, отразило реальность многополярного мира и признание наличия в нем новых глобальных игроков — субъектов глобального управления. Поэтому некоторые говорят, что если «Большая восьмерка» не будет дополнена в этом направлении, она изживет себя[12].

Но важно услышать и противоположные точки зрения. Например, американский посол в ООН Сьюзан Райс озвучила одну из основополагающих дилемм глобального управления: Совет Безопасности должен отражать реалии XXI века с его многочисленными центрами силы, но его расширение не должно сказываться на эффективности[13]. Это относится и к «восьмерке».

По сути, размер и действенность, легитимность и эффективность представляют собой конкурирующие стратегии, лежащие в основе мирорегулирования.

Проблема численности относится именно к деятельности межправительственных организаций. У НПО и СД ситуация противоположная: чем больше численность этих структур, тем более эффективно будет воздействие. Это различие коренится в принципе работы этих структур: главы государств лишь принимают совместное решение, выполнение которого не представляет проблемы, а социальные движения воздействуют массой, и их первостепенная задача — протолкнуть некоторые принципы, которые они априори разделяют.

В результате этой дилеммы в межправительственных организациях наблюдается следующее. ООН легитимна, но неэффективна. «Группа восьми» эффективна в силу своей немногочисленности, но она не отображает реалий распределения населения, экономической, военной, дипломатической мощи и влияния, т.е. она нелегитимна[14].

Одним словом, представительность находится в прямой зависимости от легитимности и в обратной — от эффективности.

Произвести реформу формального института сложнее, чем неформального. Поэтому разрабатываются многочисленные проекты реформирования «двадцатки» и «восьмерки» и прогнозируется дальнейшее их развитие с учетом сохранения и обострения наблюдаемых претензий к глобальному управлению.

Например, Клаудиа Шмукер и Катарина Гнат выделяют три возможных сценария развития взаимоотношений между двумя вышерассмотренными форумами.

  • • Соревнование. Этот сценарий предполагает, что G20 поглотит G8 в силу того, что последний клуб теряет свою актуальность и легитимность. Таким образом, реализуется вариант «лидерской двадцатки».
  • • Сосуществование. Данный сценарий предполагает разделение труда между форумами (по крайней мере, в среднесрочной перспективе). Встречи на высшем уровне двух институтов последних лет показали, что разделение труда действительно произошло. G8 обсуждает в основном неэкономические проблемы (изменение климата, безопасность), и хотя на саммите G8 в г. Л’Акуила постоянно упоминался мировой кризис, финансово-экономические вопросы обсуждались в основном в рамках G20.
  • • Сотрудничество (G8 как «кокус» «Группы двадцати»). Этот сценарий рассматривает группы как взаимодополняющие друг друга и подразумевает их тесное сотрудничество. В соответствии с этим сценарием группы на саммитах могут даже дублировать обсуждаемые темы и привлекать одних и тех же участников. В последние годы такой вариант применялся: саммит в Л’Акуиле сыграл роль промежуточного этапа между саммитами G20 в Лондоне и Питтсбурге. Встречи «восьмерки» оказываются подготовительными перед более широкими встречами «двадцатки».

Авторы отдают предпочтение второму и третьему вариантам в их соединении. Иными словами, G8 не вытеснится «Группой двадцати». «Большая восьмерка» станет, скорее всего, более неформальным координационным форумом перед заседаниями G20. Первый форум будет специализироваться на вопросах безопасности и международных отношений, а второй — на экономической и финансовой проблематике. Некоторые вопросы типа изменения климата будут обсуждаться в обеих группах[15].

П. Хайнал и В. Панова называют другие возможные трансформации.

  • • Расширение «восьмерки», включение в нее новых участников. Существует предложение, подразумевающее расширение до «Группы шестнадцати» («Большая восьмерка» вместе с еще восемью развивающимися странами с демократическим правлением). 3. Бжезинский также придерживается варианта расширенной «восьмерки», но совмещенной с «Большой двойкой» в составе США и Китая. Отдельные исследователи предлагают преобразовать «Хайлигендамм- ский процесс» в полноценную «Группу тринадцати».
  • • Выживание формулы «G8+5». Страны БРИКС(АМ) могут не согласиться стать полноценными членами клуба самых влиятельных держав из-за возможного возникновения ассоциации с богатым Западом (Севером). Либо члены «восьмерки» не согласятся принять новых членов. Такой вариант может стать и центральной формулой глобального управления, если проект «двадцатки» провалится.
  • • Замена «восьмерки» каким-либо другим объединением. Рассматривается вариант замены «восьмерки» «четверкой» в лице США, стран Еврозоны[16], Китая и Японии (т.е. исключая Россию, Канаду и Великобританию). Другой вариант — объединение США, стран Еврозоны, Великобритании и Китая (исключая Россию, Канаду и Японию).
  • • «Большая двойка» в лице Соединенных Штатов и стран Еврозоны. «Двойка» будет сосуществовать с G20.
  • • «Изменяемая геометрия». Министр иностранных дел Италии Ф. Фраттини предлагает именно такой вариант, подразумевающий сохранение «восьмерки» как основы, но оставляющий место для более широкого участия (в зависимости от темы)[17].

Особого внимания заслуживает концепция «изменяемой геометрии», которая частично реализуется уже сейчас. Учитывая, что не всегда существует соответствие между экономическими и военными возможностями отдельных государств, а экологическое регулирование способна осуществлять лишь ограниченная группа стран, мы должны признать, что логичней было бы вовлекать акторов в зависимости от того, относится ли эта тема к ним или нет. То есть именно конкретные вопросы будут определять количество G, определять те группы, которые должны быть подключены к управлению. Например, иногда, по отдельным вопросам, G8 уже взаимодействует с G5[18].

Именно к этой перспективе примыкает предложение Тьерри де Монбриаля работать по различным вопросам в рамках Gn (в вариантах других авторов — Gx), «Большой п», т.е. не особо многочисленных параорганизаций, создание которых необходимо поставить на конвейер. Количество стран — участников параорганизаций будет определяться конкретными темами. Например, Китай и США могут решать какие-то вопросы вдвоем в рамках G2 на начальном этапе. Потом к ним могут подключиться другие страны. Если государство захочет вступить в клуб, то оно должно что-то сделать для него. Те вопросы, которые не могут быть решены в рамках Gn, будут решаться в рамках ООН, место для которой Монбриаль также отводит в будущем.

Именно стремление к эффективности приводит исследователей и политиков к мультилатерализму ограниченного типа, частично рассмотренного выше. Этот компромисс между односторонностью и многосторонностью получил название минилатера- лизма. Автор этого подхода — редактор «Foreign Policy» и сотрудник Фонда Карнеги Моисей Наим — определяет эту стратегию как строящуюся не на многосторонних (multilateral), а ограниченных, малосторонних (minilateral) отношениях. Дело в том, что, по словам исследователя, все многосторонние соглашения последнего времени ни к чему не привели, будь то договоры ВТО, соглашения о нераспространении ядерного оружия или «Цели тысячелетия» ООН. Использование же стратегии ми- нилатерализма приведет к переменам: «Под минилатерализмом я понимаю более эффективный, целенаправленный подход: мы должны вынести на повестку дня гораздо меньшее количество стран, которые заинтересованы в наиболее сильном влиянии на решение конкретной проблемы»[19].

Автор выводит «магическое число», равняющееся двадцати: двадцать стран обеспечивают 85% мировой экономики, на двадцать основных загрязнителей приходится 75% вредных выбросов, для решения вопросов нераспространения ядерного оружия достаточно 21 державы, заинтересованной в решении этого вопроса, и т.д.

Основной единицей глобального управления в стратегии ми- нилатерализма выступают параорганизации типа G8, G20, БРИКС. Такие клубы хороши тем, что собирают вместе тех, кто хочет сотрудничать. Однако их решениям сопротивляются те акторы, которые находятся вне этой системы. Примерами работающего минилатерализма являются Форум крупнейших мировых экономик по энергетике и проблемам изменения климата и Инициатива по безопасности в борьбе с распространением оружия массового уничтожения.

Переориентация всего глобального управления на такие параорганизации приведет к многочисленным сдвигам и проблемам. Введение элементов игры (как у Монбриаля) и научного анализа (как у Наима) в процесс отбора «глобальных управляющих» приводит к повышению роли экспертных сообществ как акторов мировой политики, на которых возлагается роль отбирающих и которым вручаются важные рычаги «власти — знания».

Проблемы не исчезают. Например, двадцать акторов — это все равно достаточно много для того, чтобы функционировать эффективнее, скажем, существующей «восьмерки». К тому же даже «научный» отбор не всегда оказывается пригодным. Многие государства потеряют даже то эфемерное ощущение сопричастности к глобальному управлению, которое давали такие мультилатералистские структуры, как ООН и ВТО. Решение глобальных вопросов узким числом акторов будет способствовать возникновению недовольства среди государств и других акторов, не вовлеченных в процесс принятия решений на глобальном уровне. Крейг Калхун, например, предостерегает, что если ни одна арабская страна не будет включена в альянс ведущих стран, то это может привести к серьезным последствиям.

В связи с этим кажется весьма полезным обратиться к высказываниям некоторых акторов глобального управления. Например, участники БРИКС считают, что они говорят от имени всех развивающихся стран. Можно вспомнить, что и альтергло- балисты примеряли на себя роль рупора, только на этот раз рупора глобального гражданского общества. То есть, по их словам, в их структурах происходит нечто вроде агрегации многообразных интересов какого-то слоя. Можно предположить, что эти разрозненные призывы сродни зарождению идей представительной демократии, которая действует по принципу классической афинской демократии, но только учитывает реалии современного мира. Конечно, БРИКС никто не выбирал, как и группы альтерглобалистов, но, по крайней мере, метафорическое сходство налицо.

Были и другие попытки соединить многочисленность акторов с эффективностью через введение глобальной представительной демократии. Эти попытки встречаются в проектах, призывающих в структурах типа G8 заменить страны ЕС единым представителем, а также подключить к глобальному управлению мировые регионы посредством включения в глобальные институты представителей Африки, Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии[20]. Но и эта стратегия вряд ли самая эффективная и далеко не самая тонкая.

С. Патрик предлагает смешанную стратегию, которая претендует на то, чтобы совместить эффективность минилатерализ- ма с легитимностью прямой глобальной демократии. Эта стратегия заключается в построении мультилатерализма на предварительных минилатералистских договоренностях. Проект Патрика стремится оправдать «лицемерие» современной национальной демократии или, скорее, вывести на глобальный уровень достоинства «железного закона олигархии» Михельса.

На примере Форума крупнейших мировых экономик по энергетике и проблемам изменения климата эта стратегия действует следующим образом: «Форум крупнейших экономик станет инструментом искреннего диалога между ключевыми развитыми и развивающимися странами, поможет обеспечить политическое руководство, необходимое для успешных результатов переговоров ООН по проблемам перемены климата, которые пройдут в декабре в Копенгагене, и продвинуть вперед процесс реализации конкретных инициатив и совместных проектов, направленных на поставки чистой энергии за счет сокращения выбросов вредных веществ»[21].

С. Патрик призывает Б. Обаму сторониться как минилате- рализма, так и мультилатерализма и взять на вооружение эту сочетающую достоинства обеих крайностей испробованную стратегию.

Такой эффект можно наблюдать в ООН и ВТО, где многое зависит именно от кокуса влиятельных сторон. Этим и воспользовался Запад при нападении на Ливию.

Но и «Незапад» постепенно осознает преимущества подхода, который, перефразируя Хантингтона с его «одно-многополярностью» (uni-multipolarity)[22], можно назвать минимультисторон- ностью. Само объединение БРИКС, по сути, выступает тем кокусом, который способен определять или серьезно влиять на результаты заседаний в G20. А если вспомнить прогноз К. Шму- кер и К. Гнат, то кокусом для G20 могла бы стать «Большая восьмерка», которая может взять на себя функции координационного и направляющего форума перед заседаниями G20.

Подводя итоги вышесказанного, следует сказать о мировых трендах в сфере вопросов «полярности» и «сторонности». Явно заметен закат эпохи, когда глобальный унилатерализм или даже гегемонизм мог бы существовать и определять глобальные процессы. Современная эпоха высвечивает новые феномены, а также старые явления в новом виде. Это касается того, что политологи называют «коллективным лидерством», явившимся результатом объективных процессов, зафиксированных, в частности, аналитиками «Голдман Сакс» (БРИКС). «Коллективное лидерство», скорее всего, приведет к мировой диверсификации и интенсивному распределению «сфер компетенции». Если этот процесс будет развиваться гладко, сложится система многосторонности в том или ином виде. Во многом это зависит от воли лидеров государств.

  • [1] Хотя российские исследователи подчеркивают, что перевод слов unilateralism иmultilateralism как «односторонности» и «многосторонности» не вполне передаетзаложенный в слова смысл. Унилатерализм — это больше, чем односторонность,это устойчивая практика, стиль поведения, стратегическая культура, почти чтоидеология.
  • [2] То же относится и к «благожелательной гегемонии».
  • [3] http://www.mosgu.ru/nauchnaya/publications/2008/abstract/Nadtochey_YI.pdf
  • [4] Шаклеина Т.А. Указ. соч.
  • [5] Obama В. Remarks. The Chicago Council on Global Affairs. Chicago: Illinois, 2007.April 24 // http://www.realclearpolitics.com/articles/2007/04/remarks_of_senator_barack_obam.html
  • [6] Keohane R.O. Multilateralism: An Agenda for Research // International Journal.1990. Vol. 45. P. 731.
  • [7] Ruggie J.G. Multilateralism: The Anatomy of an Institution // Ruggie J.G. (ed.) Multilateralism Matters The Theory and Praxis of an Institutional Form. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 11.
  • [8] Ruggie J.G. Winning the Peace. America and World Order in the New Era. N.Y.:Columbia University Press, 1996. P. 4.
  • [9] Ло Б. Указ. соч.
  • [10] Caporaso J. International Relations Theory and Multilateralism: The Search forFoundations // Multilateralism Matters: The Theory and Praxis of an InstitutionalForm / Ed. by Ruggie G. N.Y., 1993. P. 403-437.
  • [11] Clinton H.R. Foreign Policy Address at the Council on Foreign Relations. 2009.July 15 //http://www.state.gov/secretary/rm/2009a/july/126071.htm
  • [12] Геншер Г.-Д. Политика ответственности перед будущим // Internationale Politik.2009. Май.
  • [13] Rice S.E. Informal Meeting of the General Assembly on Security Council Reform(Speech. N.Y. 2009. February 19 //http://www.state.gOv/p/io/rls/rm/2009/117617.htm.
  • [14] Между тем некоторые считают, что по тем же причинам она еще и неэффективна.
  • [15] Schmucker С., Gnath К. From the G8 to the G20: reforming the global economicgovernance system // GARNET Working Paper. № 73/09.
  • [16] Таким образом, предлагается сотрудничать не с представителями европейскихстран отдельно, а заменить их одним представителем от Еврозоны.
  • [17] Хайнал П.И., Панова В.В. «Группа восьми»: модели реформирования и возможности для трансформации роли Европейского союза // Европейский союз и«Группа восьми»: совместная ответственность за глобальное общественное благо /О.Н. Барабанов, В.Н. Зуев, В.А. Картамышев и др.; Отв. ред. М.В. Ларионова.М.: ГУ ВШЭ, 2011.
  • [18] Можно также упомянуть исключение российской стороны из обсуждения отдельных вопросов.
  • [19] Nanm М. Minilateralism // Foreign Policy. 2009. July / August.
  • [20] Тем самым предотвращается угроза, о которой говорил К. Калхун.
  • [21] Сообщение Госдепартамента США, переданное в РИА Новости // http://eco.rian.ru/eco/20090329/166324030.html
  • [22] Huntington S. The Lonely Superpower // Foreign Affairs. 1999. March / April.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >