Идеологический подход к классификации концепций и стратегий глобального управления

Идеология является наиболее универсальным критерием для классификации и типологизации современных концепций глобального управления. Идеологическая направленность стратегий основных акторов, анализируемая в контексте глобального управления, смыкается с темой восприятия глобализации в глазах основных участников. Ведь анализ идеологий в глобальном масштабе почти всегда исходит именно от исследований глобализации.

На сегодняшний день существует два главных идеологических русла: либеральное и реформистское. Они противопоставлены друг другу, но одновременно имеют много сходства. Оба этих течения утверждают, что существуют универсально применимые идейно-политические системы. Только для либералов туда входят такие ценности, как индивидуальные свободы (экономическая, политическая и др.), соблюдение права частной собственности, политическая демократия. Для реформистов же это социальная справедливость, равенство возможностей, демократия как принцип управления и коллективное участие в принятии решений (партисипатизм).

О.Н. Барабанов прослеживает историю применения этих идеологий в глобальном управлении. В начале глобальными проблемами, в частности проблемой бедности Юга, занимались бреттон-вудские международные финансовые институты. Международный валютный фонд и Всемирный банк принимали меры по реструктуризации и списанию долгов беднейших стран. В начале 1970-х годов Всемирный банк провозгласил стратегию «перераспределения за счет роста», которая предполагала переток капиталов от богатых стран к бедным под наднациональным контролем. Но стратегия не оправдала себя и не была слишком эффективной, возможно, из-за слишком узкого акцента на исключительно финансовую помощь.

Но в 1980-е, а особенно в 1990-е г., когда активизировалась деятельность Программы развития ООН, обозначился новый подход, который во многом призван преодолеть недостатки старого, способствуя появлению глобального управления «с человеческим лицом». Проявление этого нового подхода — введение более широкой (не чисто экономической) категории для анализа уровня жизни в мире — индекса развития человеческого потенциала. Вместо стратегии транснациональной сети финансовых институтов и крупнейших корпораций предлагаются усилия, подчиненные совершенно отличным целям (в первую очередь новый подход озабочен адекватной реализацией всех человеческих потребностей в мире). Конкуренция между этими двумя стратегиями особенно разгорелась после финансового кризиса 1997—1998 гг., когда «традиционные» методы решения социально-экономических проблем, используемые МВФ, были подвергнуты критике и встал вопрос об их адекватности.

Барабанов верно сопоставляет эти два подхода, их полемику с традиционной для развитых западных стран противопоставленностью между либеральным и социально ориентированным политическим курсом. Безусловно, экстраполяция внутриполитических закономерностей на глобальный уровень влечет за собой многочисленные ошибки, но в данном случае эти два уровня человеческой деятельности копируют друг друга, и вместо национальных рынков в эпоху глобализации мы говорим о рынках глобальных, а вместо национальных социальных задач встают социальные задачи глобального масштаба. Поэтому глобальные идеологии не есть что-то особенное. И реальность, и особенности человеческого мышления ограничивают нас этими двумя альтернативами, если мы хотим остаться в дискурсе глобального управления.

Особенность либерального подхода к глобальному управлению заключается в том, что он не может быть отделен от мощной экономической составляющей. В глобализации либералы видят в основном экономическое явление. Особенно это касается изначально неполитических акторов, таких как ТНК. Побудительный мотив таких акторов — прибыль, а необходимые условия для этого — минимизация роли государства, открытие рынков, экономические свободы.

Политическая сторона либерального подхода связана с идеей распространения демократии западными странами. Эта идея не привязана к глобализационному тренду, так как зародилась значительно раньше наступления эпохи глобализации, но уже тогда она функционировала как глобальная сила.

Типичный и при этом один из сильнейших либеральных акторов глобального управления — «Группа восьми». В коммюнике своего первого саммита 1975 г. лидеры G6 так определяют центральную задачу объединения: защита своих членов и продвижение в глобальном масштабе ценностей свободной демократии, личной свободы и социального прогресса. Несмотря на идеологические расхождения между странами-участницами, все они привержены основополагающему принципу — принципу демократии.

Со дня своего основания клуб активно двигал мир к желательному для себя либерально-демократическому порядку. В 1975 г., после падения диктатуры Франко, «Группа семи» содействовала присутствию в правительстве Испании демократов и препятствовала вхождению коммунистов. Клуб способствовал мирному распаду СССР, созданию на постсоветском пространстве демократических государств. Он также много сделал для демократизации Балкан и Индонезии, поддержки демократии в Африке.

Идеологию и стратегию G8 важно учитывать сейчас, когда ставится вопрос о расширении клуба за счет новых, восходящих государств. Один из крупнейших исследователей G8 — Дж.Дж. Кир- тон пишет, что вопрос реформирования клуба может быть решен только с учетом основополагающих принципов, лежащих в его основе[1].

Либерально-глобалистское направление активно развивалось (как теоретически, так и практически) в Соединенных Штатах. Это обширное течение в США можно разделить на два направления: либерально-институционалистское и неоконсервативное. Неоконсерватизм является наиболее радикальной версией либерализма. Он представляет собой синтез штраусианства, троцкизма и грамшизма и предполагает распространение в мире западных ценностей (либерализма и демократии), установление повсеместно демократических режимов для того, чтобы обеспечить безопасность и мировое лидерство США, подавить распространение влияния коммунизма, в современности — исламского радикализма. Заметным влиянием концепция пользовалась в 1970—1980-е годы, но по-настоящему агрессивным и бескомпромиссным неоконсерватизм стал во времена президентства Дж. Буша-младшего, когда эта идея чуть ли не легла в основу внешней политики США.

В неоконсерватизме значительное место занимает военно- агрессивная составляющая, идея американского мессианства и единства американской нации, а также ориентация на возрождение традиционных социальных институтов. Но для нас важны такие позиции, как стремление к уменьшению государственного регулирования экономики, увеличение свободы частного предпринимательства, замена эгалитаризма элитизмом, свертывание социальных программ и нетерпимое отношение к недемократическим режимам. Неоконсервативный глобализм характеризуется бескомпромиссным «троцкистским» желанием перестроить мир на ультралиберальных началах (причем цель всегда оправдывает средства, такие как война, «глобальная» ложь и др.), которые не подразумевают ничего схожего с «глобальным перераспределением», поскольку люди первоначально не равны и всех благ заслуживает лишь самая либеральная нация (американская).

Неоконсерватизм, его методы и неудачи в 2000-е годы вызвали бурные дискуссии и трансформировали идеологическое поле западных стран, переориентировав тенденции. В частности, значительно сбавляла темпы тенденция к сближению позиций глобалистов из реформистского и либерального лагеря. Политика администрации Дж. Буша-младшего оттолкнула социал-демократов и ре- формистов-глобалистов от либерального течения, дискредитировавшего себя американским неоконсерватизмом на практике.

К середине 2005 г. американская «официальная» глобалистская идеология, основанная на ультралиберализме/неоконсер- ватизме, стала предметом критики со стороны практически всех существующих течений, в том числе либералов и консерваторов[2]. Мировое сообщество не приняло идеи об идеальности американской демократии и универсальности «американских ценностей». Для реализации основной функции глобального управления — решения глобальных проблем — либеральная стратегия не предложила эффективной программы, которая устраивала бы не только США и их союзников, но и другие страны[3].

Если, как мы сказали, либеральная стратегия мирорегулиро- вания берет начало в экономических интересах и концепциях, то политическую концепцию глобализации впервые выдвинули именно теоретики реформаторского глобализма[4]. В 1989 г. глобализация становится идеей официальной декларации главной реформистской организации мира — Социалистического интернационала[5]. Глобализация основывается на всемирных ценностях, таких как солидарность, справедливость, демократия, гуманизм, права человека, мир и международная безопасность. Экономика должна играть подчиненную роль в глобализации, и ее явно движущей силой должен быть не транснациональный капитал, а в первую очередь свободный человеческий дух братства, о котором писали еще философы эпохи Модерна.

Если основным носителем либеральной стратегии мироре- гулирования являются Соединенные Штаты, то у реформистской стратегии тоже есть свой оплот. Сегодня это Европейский Союз.

Многие авторы подчеркивают стабилизирующую роль ЕС по отношению к «американизированной» глобализации и «несправедливым» правилам современных международных отношений.

Уилл Хаттон пишет: «Приверженность ЕС идеям общественного договора, а также общедоступности высококачественных социальных услуг является маяком для остального человечества. В отсутствие уравновешивающей силы, обладающей достаточной мощью и готовой при необходимости использовать свои финансовые и политические мускулы, прекратится развитие многосторонних институтов и процедур, с помощью которых можно управлять глобализацией. Только ЕС обладает сейчас необходимым весом в мире, чтобы взять на себя такую роль»[6].

Конечно, в сегодняшних условиях значительным весом обладает Китайская Народная Республика, но, во-первых, западные исследователи вряд ли предпочтут Евросоюзу азиатского стабилизатора, а во-вторых, стоит помнить, что Китай вовсе не противостоит господствующим радикально либеральным трендам, чего не скажешь о позиции Европы.

Почему же многие европейские политики и исследователи критикуют существующую глобализацию? Очевидно, она подвергает опасности европейские ценности. И речь идет не только о социально-реформистском крыле европейской политики. Даже умеренные либералы Европы опасаются, что глобализация дестабилизирует общество. И в первую очередь она бьет по основополагающей ценности — по демократии. Европейцы оказываются даже больше американцев привержены демократическим ценностям. Дело в том, что «сегрегация» народов на центр и периферию, покушение на суверенитет нации и неподконтроль- ность избирателям глобальных центров принятия решений — это то, что приносит неограниченная глобализация, и то, что напрямую редуцирует демократические принципы. Глобализация не выражает интересов народа, она выражает либеральные стратегии политических организаций и экономических корпораций[7]. Этот пример отражает внутреннее противоречие западной идеологической и стратегической традиций, когда одна ценность нарушает другую, притом что обе прочно входят в размытую, но достаточно единую западную традицию[8].

Европейская реформистская стратегия желает поставить глобализацию на служение людям, стремится извлечь гуманистическую пользу из этого процесса и во многом «обелить» ее, восстановить ее изначальный престиж в духе Социнтерна. Для этого требуется, чтобы две ценности — интернационализация (пусть и в виде глобализации) и демократия — слились и не противоречили друг другу. Идея демократического контроля над глобализацией со стороны европейских политиков высказывалась, в частности, на саммите G7 в Лионе в июне 1996 г. Тогда президент Франции Жак Ширак вместе с канцлером и министром финансов Германии предлагали положить конец конкуренции ставок налогообложения и усилить контроль за деятельностью мировых финансовых рынков. Однако эти рекомендации не смогли найти отражения в итоговом коммюнике из-за противодействия США и Великобритании.

Конкуренция англосаксонской и континентальной стратегий идет и в рамках «Группы двадцати». На саммите 7 ноября 2008 г. американская администрация призывала к умеренному регулированию элементов финансовой системы, которое не смогло бы снизить эффективность системы и рост экономики. Мнение стран ЕС отличалось от мнения США. К саммиту они подошли с согласованными точками зрения. Позиция Европы в отношении регулирования глобализационных потоков заключалась в том, что «ни один институт, ни один сегмент рынка, никакая юрисдикция не должны избежать пропорционального и адекватного регулирования или, по крайней мере, наблюдения»[9]. Наиболее радикальной была позиция президента Франции Н. Саркози, который говорил о необходимости «полной перестройки системы в глобальных масштабах» и призвал к формированию «новой формы капитализма», в которой «финансы служили бы людям и компаниям, а не наоборот».

Как можно видеть из различия позиций внутри европейского сообщества, в реформистском течении, как и в либеральном, наблюдаются два субнаправления. В случае с реформистами это либерал-реформизм и социал-реформизм (социал-демократия).

Впрочем, такое деление было характерно скорее для XX в. В настоящее время эти два течения почти полностью слились. Причина такого поворота — исчезновение политико-идеологической альтернативы в виде социалистического содружества. Социал-демократы теперь не могли играть удобную роль третьей силы, и как результат — гомогенизация позиций элит.

Похожую ситуацию выявили Р. Барбрук и Э. Камерон, но только в сфере интернет-идеологий. Калифорнийская идеология в интернет-среде играет роль либерализма в глобализированном мире. Она говорит об освобождающем потенциале новых информационных технологий, которые позволят людям как творчески самореализовываться, так и зарабатывать. Эта идеология также близка к полному господству и также интегрирует в себя разнонаправленные идеологии: как «правых», так и «левых», как «яппи», так и «хиппи». Результатом этого становится частичная подмена ценностей для реформистски ориентированных деятелей.

Авторы так описывают эту ситуацию: «Люди по всему миру по-прежнему верят, что Калифорнийская идеология выражает единственный путь в будущее. Со всевозрастающей глобализацией мировой экономики многие члены «виртуального класса» в Европе и Азии испытывают все большее единение со своими калифорнийскими единомышленниками, нежели с рабочими в своей стране»[10]. Можно даже сказать, что слияние «новых левых» и «новых правых» вокруг Калифорнийской идеологии — «конкретный пример более широкого консенсуса относительно антигосударственного либерализма как политического дискурса в США»[11].

Это больше, чем конвергенция идеологий, о которой писал Д. Белл. Это кооптация реформистских сил в либеральный дискурс. Ведь как либерализм, так и Калифорнийская идеология после произведенного слияния противоположностей дрейфуют вправо, не имея поддержки слева и каких-либо сил и желания сопротивляться идеологическому «мейнстриму».

Проблема даже не в том, что движение левых реформистов потеряло всякие перспективы. Ничто не мешает ему воспрянуть на новой волне тенденций. Проблема заключается в том, что «левые» и «правые» на Западе оказываются не так радикально противопоставленными, как это принято изображать. У них есть общая целевая основа, и когда они осознают то, в чем принципиально сходятся, это оказывается более мощной силой, чем то, в чем они расходятся.

Интересное доказательство в связи с этим приводит Ф. Вой- толовский. Социнтерн, оказывается, находит много полезного и прогрессивного в либерализации рынков, снижении государственного контроля над финансово-экономическими процессами, разрушении механизмов перераспределения, ведь все это создает предпосылки для создания таких систем на глобальном уровне. В распространении же демократии он видит не столько внедрение либерализма, сколько демократизацию миропорядка и создание более открытых для многостороннего участия институтов наднационального управления[4]. Осознавая сходство двух стратегий, Социнтерн, как и многие другие социал-реформистские структуры и акторы, решает идти по пути наименьшего сопротивления.

Но даже пополнение рядов либерального крыла реформистского течения в 2000-е годы не вывело его на влиятельные места. Реформистский глобализм в эти годы стремительно терял поддержку в мире, уступая место, с одной стороны, различным модификациям либерального глобализма, стремительно вытеснявшим социал-демократию с позиций, завоеванных в 1960— 1970-е годы, а с другой — более радикальным и маргинальным преломлениям левой мысли и левого движения, которые развиваются в реформистско-стратегической традиции.

Очевидно, что радикальные идеологии не сводятся лишь к левым. Течение, которое можно обозначить радикалистским, включает почти несовместимые противоположности, в чем мы убедимся ниже. Но нахождение их в одной группе не случайно, ведь, отходя ненадолго от деления стратегий по идеологиям, можно разделить их по такому критерию, как отношение к существующему порядку. Тогда образуются следующие подгруппы: охранительные стратегии, реформаторские стратегии и радикальные стратегии. Корреляция с делением на идеологической основе несомненна, да и не случайна. Нельзя сказать, что эти две классификации будут всегда соответствовать друг другу (ведь ничто не мешает умеренному либерализму стать господствующей идеологией, заменив тем самым неолиберализм), но в данном случае они почти взаимозаменимы[13]. Эта зависимость связана с тем, что идеологическое измерение стратегий сегодняшнего дня — единственное измерение, где конкуренция выражается не в битве равных, а в борьбе с существующим порядком.

Сам по себе радикализм ориентирован на поворот, перемену, граничащую с отрицанием. В идеологическом срезе стратегий отрицание существующей глобализации проявляется в двух разнонаправленных видах: в стремлении ее изменить и в стремлении ее отменить.

Носители радикальных стратегий, как правило, — международные неправительственные организации и социальные движения, что неудивительно, если учитывать декларативный и демагогический характер деятельности этих акторов, когда прямые рычаги принятия решений им недоступны и они не несут ответственности за сколько-нибудь широкую социальную группу. Их основной ресурс символический. Символическое воздействие умножается глобальными СМИ, сообщая об их протестах на саммитах.

На данный момент почти все радикально настроенные к глобальному порядку акторы — это социальные движения. Но не все социальные движения являются радикальными. Они представляют фактически весь идеологический спектр: от движений, продвигающих мир и либеральную демократию, до движений, которые придерживаются коммунистических или неофашистских идей[14]. Но среди них именно альтерглобалисты и антиглобалисты — это отдельные и уникальные феномены, стратегии которых присутствуют только в этом типе акторов, и нигде больше.

Социал-альтернативистской стратегии привержены альтерглобалисты. Их иногда неверно называют антиглобалистами, хотя это два совершенно разных радикальных движения. Дело в том, что новое левое движение получило название антиглобалистского с легкой руки журналистов. На самом деле подавляющее большинство представителей этого движения выступают не против глобализации как объективного процесса, а против тех, кто в массовом сознании олицетворялся ответственным за негативные последствия глобализации (ТНК, правительства развитых государств, международные институты). Движение как раз поддерживает глобализацию, понимаемую как положительное объединение человечества не на основах неолиберальной экономики и эксплуатации: «Мы выступаем за интеграцию в интересах людей, культуры и природы, интеграцию, проводимую снизу и демократически. Вот почему мы будем стремиться писать о нас как об альтерглобалистах»[15].

В связи с подобным настроем представителей этого движения А. Галкин предлагает называть их иноглобалистами, в то время как А. Тарасов сообщает, что сами они называют себя новым антикорпоративным движением, новым антикапитали- стическим движением, но чаще всего — движением за глобальную демократизацию. Мы будем использовать более или менее прижившееся и в целом верно отражающее суть наименование — «альтергл обал исты».

Альтернативный взгляд на глобализацию начал зарождаться во второй половине 1990-х годов в США и Западный Европе. Сначала такого взгляда придерживались некоторые эксперты, идеологи и политики, потом настроения интеллектуальных и политических элит подхватили общественные движения и неправительственные организации.

Известно, что радикальные антибуржуазные движения существовали и ранее, достигнув особой массовости в 1970-е годы. Однако между бунтом 1970-х годов и бунтом 1990—2000-х годов существует важная для нас разница. Бунтари 1970-х не говорили, что их не устраивает миропорядок в целом, и именно поэтому они не были мирополитическим движением; у них не было избранной стратегии, так как они не выдвигали никаких альтернатив. Альтерглобалисты — это новое движение, потому что «представления о глобализации и ее направленности, о политическом и экономическом мироустройстве и его возможной коррекции стали системообразующими основами для их идейнополитических позиций»[16]. В то же время генетическая связь аль- терглобалистов и новых левых очевидна.

Можно даже сказать, что альтерглобалисты — это левые эпохи глобализации, эпохи глобального управления, которое позволяет коммунистам и анархистам развивать и проводить свои стратегии (пусть и в основном символического характера) в транснациональном масштабе.

Между тем «левые» — это весьма широкая категория, поэтому ни о каком созвучии взглядов альтерглобалистов не может быть и речи. Только несколько общих лозунгов (зачастую отрицательных) могут собрать в рамках конгломерата такие разные группы, как анархисты, троцкисты, маоисты, продолжатели идей новых левых, либертарианцы, природозащитники, пацифисты, борцы за права потребителей и меньшинств.

Весь этот конгломерат можно разделить по традиции на два подтечения — умеренное и радикальное. И зачастую между ними обозначается не просто количественная разница в степени радикальности, но и качественная, приводящая к конфликтам.

Нельзя сказать, что деятельность радикальных альтерглоба- листов приводит исключительно к отрицательным результатам. Своей популярностью альтерглобалисты во многом обязаны именно протестам радикальных групп. Они активно действовали вплоть до 2002 г., после чего среди альтерглобалистов стали преобладать умеренные.

Среди конкретных организаций умеренного крыла альтерглобалистов можно назвать Всемирный социальный форум и АТТАК (Движение за налог на финансовые операции в помощь гражданам). Первая известна тем, что интегрировала на своем фундаменте многие разрозненные альтерглобалистские движения, а последняя задает идеологически-стратегический фон всем проводимым форумам.

Ценности альтерглобалистов во многом сходятся с ценностями социал-реформаторов (права человека, защита окружающей среды, демократия как принцип организации общежития человечества в глобальном масштабе). Главное же отличие в том, что стратегии радикалов напрямую конкурируют с неолиберальными стратегиями, носителями которых выступают правительства, ТНК и межправительственные организации, которые устанавливают выгодные корпорациям правила игры.

Однако стратегии альтерглобалистов редко приводят к ощутимым сдвигам хотя бы в идеологическом измерении глобального управления. Можно поставить под сомнение не только эффективность символического воздействия и неконструктивных протестов альтерглобалистов, но и то, на чем держатся гордость и привлекательность этого движения, — их независимость. Ведь протестные форумы организовываются при поддержке европейских политических элит. Но не напрямую, а через посредничество французских леволиберальных идеологов. Столкновения альтерглобалистов с представителями власти никогда не были достаточно драматичными. Наоборот, зачастую удается примирить «радикалов» с лидерами развитых стран. Так, в 2001 г. между Давосом (местом проведения Всемирного экономического форума) и Порту-Алегри (местом проведения Всемирного социального форума) был устроен телемост. Также не стоит забывать о практике сотрудничества корпораций с альтерглобалистскими НПО и движениями. Вновь можно заметить, что различия между западными идеологиями не такие глубокие, как кажется на первый взгляд.

Все это подтверждается тем, что многие цели альтерглобали- стов и их «противников» схожи. Это касается роли государства в современном мире. Обе конкурирующие стратегии больше не видят в государстве эффективного средства перераспределения. Удивление вызывает и то, что альтерглобалистскому дискурсу практически не сопротивляются. Вполне возможно, что господствующая стратегия видит в альтерглобалистах эффективное средство «выпустить пар» и протолкнуть под вывеской глобального гражданского общества определенные ценности и идеи.

В целом появление альтерглобалистов стало результатом неспособности социал-демократии дать адекватные ответы на вызовы времени, господствующей стратегии и дискурса, а также упадка коммунистического движения после краха социалистического мира. Малоконструктивные радикалы и аморфное умеренное крыло по сути дискредитировали идеологическую оппозицию своей несостоятельностью.

Но еще более радикальной, по крайней мере по отношению к глобализации, является национал-нигилистская стратегия. Сразу же возникает трудность с тем, что эта стратегия не вполне является стратегией мирорегулирования. Глобальное управление как таковое не приемлется этой стратегией. Можно даже сказать, что эта стратегия и состоит в противодействии глобальному управлению и глобализации. Националистические деятели, руководствующиеся этой стратегией, считают глобализм, хоть в неолиберальном, хоть в социалистическом ключе, своим главным врагом. Поэтому вряд ли можно сказать, что существует некая «националистическая стратегия глобального управления». Именно поэтому мы называем ее национал-нигилистской. Но это не значит, что это идеологическое течение стоит отбросить. Во-первых, потому, что любое более или менее влиятельное идеологическое движение способно всколыхнуть нити глобального управления вплоть до их полной парализации. А во-вторых, потому, что международное взаимодействие, особенно в современности, нельзя отбросить.

Это приводит к тому, что националистам все равно приходится разрабатывать стратегии мирорегулирования, хотя эти стратегии и будут относиться не к глобальному управлению, а к международному (межгосударственному).

Националистически настроенные деятели стали нигилистами тогда, когда глобализация превратилась в основной тренд и узурпировала пространство мирового дискурса. Именно это сделало их изначально «домашний» подход глобальным. С середины 1990-х годов старые консерваторы Соединенных Штатов начали выступать с резкой критикой экономической глобализации, угрожающей, по их мнению, национальному суверенитету и идентичности (причем Америке в гораздо большей степени, чем другим странам). Парадоксальный на первый взгляд тезис они доказывали тем, что США в первую очередь вовлечены в глобальную экономику. Это создает угрозу для американской культуры и ценностей. В конце 1990-х годов почти то же самое про свои нации говорили европейские консерваторы: глобализация вредна для национальных экономик, культур и традиций.

Именно эти очаги несогласия стоит называть антиглобалистскими. Не стоит путать их с альтерглобалистами, которые в идеологическом измерении являются левыми, в то время как антиглобалисты — это праворадикальные силы, выступающие против разрушения традиционного образа жизни. Главное отличие между ними заключается в отношении к глобализации. Первые призывают ее скорректировать и углубить, вторые мечтают ее упразднить.

Несмотря на то что в массовом сознании эти два движения сливаются воедино под образом уличных бунтарей, протестующих на саммитах G8, эти движения очень разные. Были отмечены даже случаи столкновения между альтерглобалистами и антиглобалистами. Один из них имел место в 1999 г. на первомайской демонстрации анархистов и коммунистов в Праге. Протестуя против засилья транснациональных корпораций и операции НАТО в Югославии, они вошли в конфликт с правыми радикалами, пришедшими с противоречивым лозунгом «Нет капитализму и коммунизму!» и также протестовавшими против НАТО.

В этом движении тоже есть свои умеренное и радикальное крылья. Внутригосударственный идеал последних — этнократия, а мир представляет собой совокупность закрытых государств. Иногда к этим идеям примешиваются элементы расизма и шовинизма. Умеренные националисты видят международные отношения как сосуществование суверенных государств на основе баланса сил.

К умеренным национал-нигилистам относятся Национальный фронт Франции, европейские фермерские движения, группы американских неоизоляционистов из числа «старых консерваторов». Национал-нигилистская стратегия зачастую показывает свою результативность в рамках «своей» местности. Их представители пользуются поддержкой коренного населения и оказывают значительное влияние на принятие государственных решений.

Несмотря на все сказанное, не стоит радикально противопоставлять социал-альтернативистов и национал-нигилистов. Между умеренными ответвлениями обоих иногда происходит взаимодействие. Точкой пересечения стратегий выступает антиамериканизм. Помимо радикальности и антиамериканизма, движения сходятся в вопросе необходимости регулирования транснациональных финансовых потоков. Только антиглобалисты считают, что этим регулированием должны заниматься государственные механизмы, а альтерглобалисты говорят о глобальных механизмах.

Таким образом, существует несколько проверенных идеологических экранов, через которые воспринимается акторами глобальное управление. Это экономический, социальный и национальный экраны, причем непосредственно связанными с глобальным управлением оказываются только первые два. В основном противостояние идет по линии «стихийный рынок — направляемое развитие». Ф. Войтоловский считает, что насаждение и популяризация этих двух не таких уж противоречивых позиций отражает факт достигнутого во второй половине XX в. западного межэлитного консенсуса по поводу идеологических основ мира. Однако в рамках этой темы важно было бы узнать реалии идеологического процесса в незападном мире, который испытал на себе результат «межэлитного консенсуса» лишь косвенно.

Но последующий анализ стоит обогатить цивилизационной составляющей. Темы идеологии и цивилизации трудно и непродуктивно рассматривать сепаратно. Корреляции между идеологическим и цивилизационным преломлением глобального управления замечает Н. Косолапов, когда упоминает такие выражения, как «западная модель экономики», и в целом рассматривает противостояние «Запад — Восток» в контексте идеологий. Исследователь, кроме того, считает, что такие различия между цивилизациями, как раса, этнос, мировосприятие и религия, тоже следует считать идеологическими.

После многих лет доминирования западной модели мира сегодня наблюдаются реальные предпосылки для формирования экономически сильного, демографически и военно подкрепленного, ресурсно обеспеченного конкурента незападного происхождения.

Академик РАН С.М. Рогов писал: «Впервые глобальная система формируется не на основе единой, европейской или христианской, цивилизации, а на основе мультицивилизации»[17]. Концепция внешней политики РФ также больше не признает гегемонию западных стратегий, но, что для нас важно, акцентирует внимание на конфронтации: «Глобальная конкуренция впервые в новейшей истории приобретает цивилизационное измерение, что предполагает конкуренцию между различными ценностными ориентирами и моделями развития в рамках универсальных принципов демократии и рыночной экономики»[18]. Последнее замечание особенно примечательно. Но действительно ли заявление в официальном документе о наличии универсальных ценностей отражает суть мировых стратегических диспозиций?

Конец идеологической биполярности действительно привел к тому, что демократия и рыночная экономика стали признаваться универсальными ценностями. Однако, как замечает Н.А. Косолапов, коммунизм как проект на планете продолжается благодаря Китаю. И именно его возвышение, став сенсацией последнего десятилетия, подвело исследователей к мысли о цивилизационно-идеологической многополярности ближайшего будущего.

Мы имеем право рассматривать китайскую стратегию как серьезного конкурента господствующему западному дискурсу. Достаточно упоминания того факта, что каждый пятый землянин живет в «коммунистическом» Китае. Э. Экономи считает, что Пекин больше не может одновременно придерживаться завета Дэн Сяопина «Скрывайте талант, цените безвестность» и поддерживать высокие темпы экономического роста и внутриполитической стабильности. Поэтому началась кампания по «выходу вовне», «призванная изменить общепринятые нормы и международные организации. Преобразуя себя, Китай преобразует мир»[19].

В идеологическом плане Китай придерживается достаточно гибкого, альтернативного советскому варианта социалистической идеи. Китайский социализм сумел интегрировать культурно-цивилизационные особенности этой страны в виде конфуцианской этической системы и в то же время некоторые капиталистические механизмы Запада.

Китайские политики свое мирополитическое видение и стратегию пытаются связать с цивилизационной спецификой страны. В частности, цивилизационно-исторические корни якобы имеет внешнеполитический лозунг Китая о «гармоничном мире». Основы этого подхода сформулировал Ху Цзиньтао в апреле 2005 г. в Джакарте. «Гармоничный мир» предполагает создание демократичного, справедливого и равного миропорядка, обеспечивающего всему миру процветание в многообразии на основе доверия, сотрудничества, взаимопомощи наций и устойчивого развития. В настоящее время положение о «гармоничном мире» включено в программный раздел Устава Коммунистической партии Китая.

Заместитель директора Бюро переводов при ЦК КПК, глава Центра сравнительных политических и экономических исследований Юй Кэпин замечает большое сходство между китайской концепцией «гармоничного мира» и американской по происхождению теорией global governance: обе теории «коренятся в заботе об общей судьбе человечества, обе выступают против унилатерализма и гегемонизма, обе подчеркивают решение общих вопросов каждого государства через международное сотрудничество, обе выступают против «мира, управляемого Америкой», и подчеркивают повышение роли ООН, обе настойчиво утверждают новый мировой политико-экономический порядок... Это китайский взгляд на глобальное управление, это мировоззрение Китая в условиях новых реалий и тенденций в изменяющемся мире; его можно рассматривать как выдвинутую китайской официальной стороной версию «глобального управления»»[20].

Если вспомнить установки альтерглобалистов, которые, как мы замечали, имеют много общего с теорией глобального управления, то можно заметить, что именно оппозиционные и противопоставленные Западу акторы стремятся взять на вооружение концепцию global governance. В связи с этим многие положения критически-дискурсивного понимания глобального управления ставятся под сомнение[21].

Китай стремится, таким образом, перехватить у Запада инициативу в вопросах обсуждения тематики глобального управления, устойчивого развития, экологии. Идеологической основой такого захвата выступают издревле почитаемые китайской цивилизацией конфуцианско-гуманистические принципы гармонии, взаимопомощи, приверженности золотой середине, неприятия двойных стандартов. Эта концепция явно противопоставляется силовой политике США и даже шире — всего Запада.

А. Тойнби в связи с этим писал: «Как бы ни различались между собой народы мира по цвету кожи, языку, религии и степени цивилизованности, на вопрос западного исследователя об их отношении к Западу все — русские и мусульмане, индусы и китайцы, японцы и все остальные — ответят одинаково. Запад — скажут они — это архиагрессор современной эпохи, и у каждого найдется свой пример западной агрессии»[22]. И кажется, именно в противоположность этой западной стратегии Китай отстаивает идею невмешательства в чужие дела, многообразия путей развития, древнекитайский идеал «единства без унификации».

Мы тем не менее не склонны считать, что будущее Китая — это конкуренция мирового масштаба с западным порядком, в которой эта страна будет пытаться реализовать свои концепции, сместив западные модели. Уже сам «восточный» идеал китайцев препятствует такому повороту событий. И ожидать от Китая мирового лидерства было бы банально и наивно. Весь ход истории «Незапада» доказывает, что стратегии этих стран — особые. Они не предполагают экспансионистского характера в западном стиле, для «Незапада» характерно «воздержание от волюнтаристской активности (крайнее воплощение — концепция древнекитайской философии у-вэй («недеяния»)); в восточном мире нет «деятеля» (преобразователя) в западном смысле, там человек следует ходу вещей, великому космическому закону»[23].

Эти основы, однако, не есть лишь философско-духовные, чуждые практическому расчету. Восточный (в частности, китайский) образ действия — это стратегии в самом практическо- утилитарном смысле. У данных стратегий есть особое название — «стратагема». Большинство китайских стратагем ориентированы на достижение эффективной и «ресурсонезатратной» победы[24]. Причем зачастую они предполагают рецепты побед для стороны с заведомо слабой позицией. Для этого предлагается вместо наращивания собственной силы использовать силу противника, уже созданные им средства в своих целях.

Как мы знаем, в плане идеологий, например, «Незапад» заимствовал идеологические разработки и теории у Запада, сделал их официальной идеей своих государств. Россия, являясь во многом Западом, также известна своим стремлением заимствовать западные изобретения[25].

Возможно, именно поэтому Китай стремится скорее встроиться в существующую систему, чем выстроить свою. Например, свое информационное наступление он ведет из штаб- квартиры на Таймс-Сквер в Нью-Йорке (информационное агентство «Синьхуа»).

Относительная слабость Китая оборачивается победоносной стратагемой, может быть не вполне этически приемлемой для «еврохристианского» сознания, но эффективной. Путем подстраивания под существующую систему Китай заставляет остальное человечество работать на себя: «Вместо того чтобы решать застарелые проблемы в торговой и инвестиционной отрасли, Китай использует слабости и изъяны системы регулирования и правового режима для создания еще больших конкурентных преимуществ своим компаниям. Присвоение интеллектуальной собственности других фирм — это менее затратный путь с точки зрения финансов и времени»[26].

Встраиваясь в существующую западную систему, Китай меняет ее. А если точнее, то активирует «архетипы», всегда присутствовавшие в западной истории. Некоторые исследователи выделяют помимо глобального Запада и Востока еще и внутри- западные Запад и Восток, а отдельные ученые признают только последние: «Вопреки широко распространенному убеждению, подразделение на «Запад» и «Восток» относилось не ко всему миру... но к еврохристианской его части»[27]. Как бы то ни было, ясно, что Китай во многом будет действовать в рамках внутри- западного Востока, если его стратегия «встраивания» не переменится на стратегию конструирования.

Но даже стратегия встраивания, по признанию некоторых специалистов, не сможет обернуться для Китая доминированием без поддержки других стран и блоков. На данный момент большим потенциалом обладает клуб Б РИКС.

Отдельные журналисты и эксперты признают за этим объединением Бразилии, России, Индии, Китая и Южноафриканской Республики контуры альтернативной модели глобальных властных отношений. Они считают, что блок призван стать альтернативой «западному порядку» и его задача — контрбалансирование Соединенных Штатов по всем вопросам глобального управления.

В цивилизационно-культурном отношении, считает Б. Мартынов, страны БРИ КС оказываются во многом схожи и поэтому могли бы противопоставить часто критикуемому «западному порядку» свои «восходящие цивилизации» с уважением ценностей коллективизма, духовности и государственности, а в идеологическом плане — такие идеи, как утверждение многополярности, сбалансированное развитие экономики и торговли и внедрение элементов социальной справедливости[28].

Изначально эта параорганизация была настроена исключительно на экономическое взаимодействие, но благодаря усилиям России, а потом и одинаковому голосованию по резолюции Совета Безопасности ООН 1973 г. она стала политизироваться и даже «секьюризироваться». Федерико Рампини пишет в статье, опубликованной в газете «La Republica», что именно критика в

Совете Безопасности ООН по поводу бесполетной зоны в Ливии сделала нарождающиеся экономики единым фронтом в сфере внешней политики, единым дипломатическим альянсом. Бразилия, Россия, Индия и Китай воздержались при голосовании по резолюции, а когда начались военные действия, они сразу же выступили с критикой действий войск НАТО. Лишь один представитель БРИ КС — ЮАР — поддержал создание бесполетной зоны, но потом выступил с критикой ее применения.

На третьем саммите БРИ КС, проходившем 13—14 апреля 2011 г., ЮАР была официально принята в клуб. Кроме того, впервые страны БРИ КС согласовали позиции по таким важным вопросам глобального управления, как всеобъемлющая реформа ООН, скорейшее включение России в ВТО и сотрудничество в Совете Безопасности по вопросу мирного урегулирования ситуации в Ливии.

Мы видим, что в плане конкурентности и конфронтационное™ по отношению к Западу группа БРИ КС действует не особенно настойчиво. Сказываются многочисленные трудности.

Во-первых, России трудно позиционировать себя как члена параорганизации, противопоставленной «западному порядку», хотя бы потому, что она входит в «кокус» западного политического общества — в «Группу восьми»[29].

Во-вторых, политические интересы стран БРИКС зачастую разнонаправлены. Индия и Китай, например, имеют территориальные споры, а Бразилия — традиционная сфера влияния США.

В-третьих, скептики считают, что БРИКС — это не политический, а тем более не идеологический и не цивилизационный антагонист Западу; БРИКС — это группа, стремящаяся вместе, согласованно защищать свои экономические интересы, добиваться больших выгод для своих государств.

Эксперты отмечают, что заявления лидеров БРИКС о схожести их интересов означают на самом деле лишь специфические преимущества для их собственных экономик. Например, в то время как российские лидеры стремятся увеличить привлекательность своей экономики для иностранных инвесторов, китайские создают искусственные препоны для внешних инвестиций.

Вопрос о БРИ КС трудно отделить от вопросов о G5 и о расширении «Большой восьмерки». G5 — это группа пяти развивающихся стран (Китай, Бразилия, Индия, ЮАР, Мексика)[30], которые не входят в центральный орган глобального управления (G8), но претендуют на вступление и часто проводят с ним совместные сессии[31].

Мы можем говорить, что «Группа пяти» — это больше чем совокупность стран, стремящихся провести свои интересы. Часто заметны претензии G5 к идеологическому наполнению решений «Группы восьми». Страны G5 считают, что помимо защиты интересов инвестора важно принимать во внимание и интересы стран — реципиентов инвестиций. Есть и другая проблема: сами развивающиеся страны сталкиваются с ограничениями своих инвестиционных возможностей на западных рынках. G5 считают, что транснациональные компании должны быть социально ответственны (в этих вопросах надо исходить из инициатив ООН, таких как «Глобальный договор»), а также скептически смотрят на рыночные механизмы как на единственную панацею для развития инновационных процессов.

Так как БРИКС и G5 связаны между собой[32] своей альтернативностью по отношению к доминированию западных стратегий в мировых организациях и непризнанным потенциалом, то иногда встает вопрос о подключению к БРИКС таких акторов, как Мексика, а иногда и Южная Корея. Если подобные инициативы увенчаются успехом, то цивилизационная и идеологическая стороны объединения будут все более выхолащиваться.

Идеологическая альтернативность также играет не последнюю роль в данных организациях. Не только стратегии Китая, но и бразильские установки сильно тяготеют «влево». Это касается всей Латинской Америки, где события последних лет стали обозначать как «левый поворот». А. Тарасов даже предлагает называть возникшие левые режимы «антиглобалистскими»[33].

Но не стоит поддаваться названию и считать, что альтергло- балистская идеология где-то имеет государственную или даже региональную власть. Конечно, в Латинской Америке к власти демократическим путем пришли Лула да Силва[34], У. Чавес, Э. Моралес, иногда даже своим президентским постом они были обязаны альтерглобалистским группировкам, но во многом их политика компромиссна. Это стало причиной раскола южноамериканских альтерглобалистов, радикальная часть которых начала рассматривать «левых» президентов как ренегатов и оппортунистов. А президенты, в свою очередь, вынуждены были применять полицейские методы для успокоения радикалов.

Но все же многие альтерглобалисты переориентировались на не совсем свойственные им внутриполитические, государствозащитные и пропрезидентские позиции. И если считать «антиглобалистские» режимы действительно альтерглобалистскими, то только очень умеренными, близкими к социал-реформизму из второй группы стратегий.

Некоторую цивилизационную конфронтационность иногда приписывают Шанхайской организации сотрудничества. Она бросает вызов уже не экономической однополярности, американизму и господству Запада в финансово-экономических организациях, но цивилизационной безальтернативности в области эффективного обеспечения безопасности. Однако, несмотря на то что ШОС иногда воспринимается как противовес НАТО, на самом деле объединение восточных стран пока не планирует столкновения с центрами силы. По сути, страны ШОС хотят, чтобы глобальное управление безопасностью строилось на стратегии сосуществования нескольких центров обеспечения мира, во многом привязанных к цивилизационным очагам.

После теракта 11 сентября 2001 г., когда нашла свое «эмпирическое подтверждение» теория С. Хантингтона о «столкновении цивилизаций», политологическое сообщество заговорило о конкуренции, даже конфронтации двух цивилизаций —западной и исламской (как части «Незапада»). Именно в этом столкновении политологи видели главный цивилизационный конфликт настоящего, да и будущего.

Но исламский мир и исламская внешнеполитическая культура очень отличаются от китайской или индийской. Исламская цивилизация гораздо меньше приемлет глобализацию (а особенно американизацию), чем другие незападные миры. Исламские стратегии не подразумевают стратагемного встраивания, они предполагают неизбежный конфликт — настоящее «столкновение цивилизаций», столкновение западного глобализационного проекта и варианта исламской глобализации — «всемирного халифата», отличающегося почти что «неоконсерваторской» инто- лерантностью и пренебрежением к международному праву. Только ислам, по мнению этих идеологов, способен стать заменой «колонизаторской капиталистической глобализации»[35]. Проект имеет целью одно — возврат в золотую эпоху халифата (идеалом выступает Мединское государство 622—632 гг.[36]).

По сути, исламское восприятие международных отношений сочетает бескомпромиссность неоконсерваторов и нигилизм на- ционалистов-антиглобалистов. Несмотря на наличие определенной программы, исламский проект не выглядит конструктивной альтернативой. На практике эти исламские стратегии, как правило, оборачиваются голой деструкцией. Если пользоваться терминологией, которую предлагает, в частности, А. Воскресенский, то исламская стратегия является скорее стратегией «антилидерства», чем стратегией «контрлидерства»: антилидеры — это «страны, способные при определенных условиях противостоять доминанту и даже проводить решения, которые идут вразрез с его политикой». Но самое главное — «антилидерам трудно преобразовывать свой разрушительный импульс в созидательный». Антилидера в отличие от контрлидера характеризует «принципиальная невозможность превратиться в доминанта или гегемона. Для этого ему сначала нужно получить значительную поддержку в своем регионе, т.е. стать региональным антилидером и начать формулировать не только «отрицательную», но и «положительную» «повестку дня»[37].

Соединяя вместе идеологическую и цивилизационную конкуренцию в мире, надо сказать, что современный миропорядок (с его доминированием западнолиберальной модели американского типа) характеризуется отсутствием явных альтернатив, позиционирующих себя именно как что-то «другое» с разработанной системой предложений и идей, желающих и способных его изменить.

Оппозиционные идеологически-цивилизационные стратегии хотят либо а) искоренить существующий порядок бесплодным и недальновидным методом партизанской войны, либо б) «встроиться» в существующий и контролируемый Западом мировой порядок на выгодных для себя условиях. Используются методы не конфронтации, а торга. Такие структуры, как ШОС и БРИКС, не ставят под сомнение западные организации типа ВТО и МВФ, они стремятся глубже внедриться в них и расширить в их рамках свои права. Итак, из «осязаемых» стратегий практически ни одна не стремится и не в состоянии в) изменить структуру глобального управления.

Что касается будущего, то перспективы изменения могут быть связаны с тем, что: либо 1) «внедренные» незападые акторы будут стараться изменить ориентацию политики глобальных институтов; либо 2) укрепившиеся реформистские стратегии будут исходить из самого «центра» при поддержке умеренных общественных сил; либо 3) усилия реформистского Запада и стратегии «Незапа- да» соединятся и взаимоусилят друг друга в рамках глобальных институтов и приведут в конечном счете к сдвигам.

Однако необходимым условием сдвигов выступит не сильная воля наиболее крупных акторов и не насыщенность дискурса теми или иными идеями, а реальная необходимость, актуальность той или иной стратегии. Это может переплестись с выдвижением на передний план «новых» идеологий, таких как концепция устойчивого развития, продвигаемая ООН, различных экологических доктрин.

Кипевшая долгое время идеологическая борьба будет постепенно ослабевать, идеологии будут терять радикалистский и непримиримый характер. Никто не говорит, что между идеологиями будет достигнут консенсус. Полной конвергенции не произойдет, но будет определен разумный базис для дальнейшего развития1. Стратегии станут относиться друг к другу более терпимо, и произойдет это тем скорее, чем раньше человечество откажется от экономически детерминированного деления стратегий и идеологий в пользу, скажем, актуальных идей «устойчивости» и «стабильности».

XX век поставил свою задачу перед человечеством — достижение всеобщего счастья. Идеологии выстраивались в соответствии с этой задачей. XXI век актуализирует уже несколько другие вопросы, более фундаментальные, в том числе и для задачи XX в., которая все еще жива.

Однако мировой порядок не такой гибкий и не такой слабый, чтобы поменяться от малейшего стимула. Он инерционен и имеет свой господствующий регламент, одно из положений которого — англосаксонские социально-экономические ценности, другое — западный универсум. Первое, скорее всего, если не исчезнет или не видоизменится, станет фундаментом для новой идеологии (если такая появится). Второе, видимо, останется доминировать, укрепляться и расширяться (потом и дробиться), так как мирополитические действия акторов будут разворачиваться именно в рамках этого универсума и дискурса. Дробление западного порядка будет связано, очевидно, с внедрением в него незападных элементов и акторов, которые, если и будут позиционировать себя как «Незапад», на самом деле, выражаясь постмодернистским языком, будут создавать лишь «симулякры» Востока. Ведь этот дискурс Востока будет реакцией на дискурс Запада, а следовательно, будет от него целиком зависеть.

  • [1] Киртон Дж.Дж. Система «Группы семи / восьми» и глобальное управление //Европейский союз и «Группа восьми»: совместная ответственность за глобальноеобщественное благо / О.Н. Барабанов, В.Н. Зуев, В.А. Картамышев и др.; Отв.ред. М.В. Ларионова. М.: ГУ ВШЭ, 2011.
  • [2] См.: Lowry R. Reaganism vs. Neo-Reaganism // National Interest. 2005. № 79.
  • [3] Войтоловский Ф.Г. Идеологическая рефлексия мировой политики.
  • [4] Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада.
  • [5] Даже на символическом уровне стратегия глобализации Социнтерна противопоставлена либеральному варианту (их globali Sation против американской globali Zation).
  • [6] Хаттон У. Мир, в котором мы живем. М.: Ладомир, 2004. С. 279.
  • [7] Мутаян МЛ. Идеология глобализма и современный мир // http://www.allrus.info/ main.php?ID=205780&arc_new= 1
  • [8] Примерно то же противоречие выявляется в конфликте либерализма с социализмом, который, в частности, определял политико-идеологическую картинувсего XX в.
  • [9] Цит. по: Европейский союз и «Группа восьми»: совместная ответственность заглобальное общественное благо. С. 159.
  • [10] Барбрук Р., Камерон Э. Калифорнийская идеология // http://www.zhumal.m/4/califfi.htm
  • [11] Нс зря Калифорнийскую идеологию иногда называют киберлиберализмом. См.:Чеботарева Е. Глобалистическая идеология: онтология рая // Антиглобализм иглобальное управление: Доклады, дискуссии, справочные материалы. М.: МГИМО (У)МИД России, 2006.
  • [12] Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада.
  • [13] Пока что приставка «реформизм» прикреплена к умеренно либеральным и социал-демократическим силам, как если бы их оппозиционное положение быловечным.
  • [14] Makarychev A., Sergunin A. Globalization and Global Governance // http://www.policy.hu/makarychev/eng 14. htm
  • [15] Альтерглобализм — теория и практика «антиглобалистского движения» / Подред. А.В. Бузгалина. М.: УРСС, 2003.
  • [16] Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада. С. 422.
  • [17] Рогов С.М., Кременюк В.А., Супян В.Б., Гарбузов В.Н. Россия и новый этап развития международных отношений. М.: ИСКРАН, 2008. С. 7—8.
  • [18] Концепция внешней политики Российской Федерации. 12 июля 2008 года //http://kremlin.ru/acts/785
  • [19] Экономи Э. Фактор, меняющий правила игры // Россия в глобальной политике.2011. 14 февр. http://globalaffairs.ru/number/Faktor-menyayuschii-pravila-igry-15107
  • [20] Цит. по: Борох О., Ломанов А. Скромное обаяние Китая // http://www.polit.ru/research/2008/04/07/china.html
  • [21] Так как критически-дискурсивное понимание предполагает разоблачение концепта «глобальное управление», направленного якобы на закрепление доминирования США и западных стратегий.
  • [22] Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. М., 1995. С. 156.
  • [23] Воскресенский А. Незапад в дискурсе мирополитической компаративистики //Международные процессы. 2004. Т. 2. № 3 (6). Сентябрь—декабрь.
  • [24] То есть победы в наименьшее количество ходов. Им чуждо понятие «пирровапобеда», победа во что бы то ни стало, как и чуждо «западнопрометеевское»желание навязать «лучшее устройство» всему миру. В этом смысле «восточные» стратегии гораздо более эгоистичны и деидеологизированы в традицияхrealpolitik.
  • [25] Во внутрироссийской политико-философской дискуссии многие мыслители,несмотря на то что часто осуждали заимствование западных идей и нравов, вомногом считали стратегически верным пользоваться научно-техническими достижениями Запада и учиться на его ошибках.
  • [26] Эконом и Э. Указ. соч.
  • [27] Косолапов Н.А. Идеология и международные отношения на рубеже тысячелетий //Богатуров А.Д., Косолапов Н.А., Хрусталев М.А. Очерки теории и методологического анализа международных отношений. М., 2002. С. 228.
  • [28] Мартынов Б. «Групповой портрет» стран быстрого развития // Международныепроцессы. 2008. Т. 6. № 1 (16). Январь—апрель, http://www.intertrends.ru/sixteenth/004.htm
  • [29] Отметим, что российские лидеры несколько раз заявляли, что G8 уже не приоритет для Российской Федерации, так как существует параорганизация, которая гораздо точнее представляет мировые политико-экономические реалии (G20). Кроме того, такое раздвоенное положение России отражает ее цивилизационную сущностькак площадки диалога двух мировых цивилизаций (западной и незападной).
  • [30] Иногда встречается обозначение B(R)ICSAM.
  • [31] Появилось даже обозначение G8+5, или «Хайлигендаммский процесс».
  • [32] Особенно если понимать G5 как B(R)ICSAM.
  • [33] Тарасов А. «Антиглобалисты»: ликбез // http://scepsis.ru/library/id_2287.html
  • [34] На президентском посту его сменила Дилма Русеф, однако это не привело кидеологической переориентации политики: Лула да Силва целиком поддержалкандидатуру Русеф. Кроме того, они состоят в одной партии — Партии трудящихся, а сама Русеф является бывшей революционеркой, какое-то время онасостояла в радикальной фракции Социалистической партии.
  • [35] Аль-Хатыб, А. Глобализация: обман в определении и дикость в практике //http://halifat.info/analysis/world/636-globalization-kapitalism.html
  • [36] Коновалов В.Н. Толерантность / интолерантность в контексте глобализационных процессов.: http://www.congress2008.dialog21.ru/Doklady/09510.htm
  • [37] Воскресенский А. Китай в контексте глобального лидерства // Международныепроцессы. 2004. Т. 2. № 2. Май—август, http://www.intertrends.ru/five/002.htm
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >