Эрозия Вестфальской системы и хаотизация международных отношений

Из всех изменений, вызванных современными трендами в международной системе, отход от вестфальских принципов является одним из самых заметных и важных.

Названные принципы составляли основу системы в течение трех-четырех столетий. Начало Вестфальской системе международных отношений положило подписание мирных договоров 1648 г. по итогам Тридцатилетней войны в Европе. В результате разрозненный и «разорванный» средневековый порядок (в эмпирическом смысле) уступил место государственно-центристской модели с унифицирующим принципом, по которому нация-государство признается основной структурной единицей.

Вестфальская система международных отношений претерпела несколько модификаций, каждая из которых была результатом крупных военных потрясений.

  • 1. Венская система международных отношений. Она связана с наполеоновскими войнами, которые завершились разгромом Наполеона коалицией европейских держав. Венский конгресс 1815 г. закрепил очередной передел мира и образовал «Священный Союз».
  • 2. Следующим потрясением Вестфальского мирового порядка стала Крымская война 1854—1856 гг., закончившаяся поражением России и Парижским конгрессом 1856 г. Конгресс закрепил новый передел мира на Балканах и в акватории Черного моря не в пользу России: она была вынуждена вернуть Карс, согласиться с нейтрализацией Черного моря и уступить Бессарабию.
  • 3. Франко-прусская война 1870—1871 гг., закончившаяся поражением Франции и победой бисмарковской Германии; она привела к установлению недолгого Франкфуртского мира.
  • 4. Версальско-Вашингтонская система международных отношений. В Первой мировой войне (1914—1918) поражение потерпели Турция и Германия, а также Россия. В результате сложился Версальский мир, в котором впервые в истории была предпринята серьезная попытка создать универсальную международную организацию, хотя бы в масштабе европейского континента, несущую ответственность за мир и безопасность в Европе, — Лигу Наций.
  • 5. Ялтинско-Потсдамская система международных отношений. Вторая мировая война вовлекла в военные действия и те страны, которые не были частью Версальского мира. По итогам войны образовался Ялтинско-Потсдамский мировой порядок. Сформировалось биполярное мироустройство, в котором доминировали и соперничали друг с другом две сверхдержавы — СССР и США. Биполярный мир, сложившийся после Второй мировой войны, представлял собой мир ограниченных суверенитетов (кроме суверенитетов двух противостоящих сверхдержав) и в этом своем качестве коренным образом противоречил Вестфальской системе.
  • 6. Биполярный мир рухнул в 1991 г., сразу же после распада СССР. В мире осталась лишь одна сверхдержава — США. Это позволило ей укрепить свои позиции и распространить влияние, в том числе и на бывших идеологических противников. Однако это не помешало становлению сложной взаимозависимой структуры, в состав которой входили не только государства. Но нет единства в определении наименования системы международных отношений на нынешнем этапе. Определенная часть исследователей считает приемлемым название «беловежская эпоха», остальные придерживаются названия Post Cold-War era.

На этом этапе особенно заметной становится эрозия Вестфальской системы международных отношений.

Достигнув своего пика (по крайней мере, по географическому охвату), Вестфальская система начинает подвергаться эрозии, что обусловлено двумя основными причинами: 1) активным и «массовым» выходом на мировую арену негосударственных транснациональных акторов; 2) политическим разнообразием государств, вошедших в систему. Разберем эти причины более подробно.

1. Начиная со второй половины XX в. в недрах государственно-центристской модели мира стали активно действовать негосударственные акторы — межправительственные организации, международные неправительственные организации и движения, ТНК, внутригосударственные регионы, мегаполисы и т.п., получившие название негосударственных транснациональных акторов (ТНА).

Одними из первых, кто обратил внимание на деятельность негосударственных ТНА на мировой арене, были Р. Кохэн и Дж. Най. Они увидели в этой деятельности признаки кардинальной трансформации политической системы. Государства, оставаясь главными акторами на мировой политической арене, стали вступать в сложные отношения не только между собой, как было ранее, но и с другими транснациональными участниками.

Деятельность негосударственных ТНА в последние годы нередко приводит к тому, что можно назвать «феодализацией», т.е. к растаскиванию по кусочкам политической сферы. Причем от государства стали «уходить» такие области, которые всегда принадлежали ему, прежде всего безопасность. В то же время нередко функции государства в таких сферах, как экономическая и социальная, напротив, расширяются.

Распад Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений, окончание биполярного противостояния и «холодной войны» привели к изменениям, которые начали затрагивать сами принципы устройства мира. Прекращение силового противостояния и исчезновение сложных систем политического сдерживания позволили экономическим акторам мировой политики оказывать критическое влияние на суверенные государства. Падение «железного занавеса» способствовало развитию неправительственной дипломатии и началу формирования глобального сетевого общества.

Деятельность ТНА привела к тому, что границы национальных государств становятся прозрачными, что ставит под удар национальный суверенитет. Это и составило суть глобализации, а также повлекло за собой эрозию, а затем и предкризисное состояние Вестфальской системы мира. Обладая значительными ресурсами влияния на мировую политику, причем не обязательно материальными, транснациональные акторы порождают в ней «внесистемные явления».

Негосударственные ТНА сформированы длительным этапом исторического развития внутри Вестфальской системы. Важно также отметить, что новыми, как порой называют ТНА, они являются лишь в смысле принципиально иных масштабов деятельности и влияния на мировые политические процессы в конце XX — начале XXI в.

2. После обрушения колониальной системы произошло буквально одномоментное расширение Вестфальской системы. Часть новых государств по своим основным параметрам были «невестфальскими», т.е. внешне у них имелись все необходимые атрибуты государственности, но реальные политические отношения выстраивались на основе родо-племенных, клановых и других принципов, имеющих свою систему ценностей.

Эти государства оказывались нестабильными. Они также весьма условно готовы были разделять вестфальские принципы международного взаимодействия. Конечно, и ранее к Вестфальской системе присоединялись «невестфальские государства», но во второй половине XX столетия принципиально иными оказались масштабы и скорость расширения. В итоге резко возросла «критическая масса» «невестфальских государств» в Вестфальской системе.

Любые вмешательства во внутренние дела «невестфальских государств», по крайней мере с формальной точки зрения, становится реализовывать совсем не просто. Международное право, исходя и принципа суверенитета, защищает не только отдельные государства, но главное — саму государственно-центристскую систему мира как таковую, а значит, и слабые, авторитарные, коррумпированные и другие государства.

Активизация негосударственных ТНА и разнородность государств в рамках государственно-центристской системы развиваются на фоне научно-технической революции, которая, по выражению Дж. Розенау, «спустила с поводка процесс глобализации», сделав национальные границы прозрачными и облегчив взаимодействие различных акторов. Продукты научно-технической революции позволяют сегодня небольшой группе людей наносить остальным огромный ущерб, который ранее способно было нанести только государство.

С. Нанн видит особую опасность в том, что «в отношении этих группировок в большинстве случаев не действует принцип ядерного сдерживания, который обеспечивал международную стабильность в годы «холодной войны». Теория сдерживания работает, когда мы говорим о государствах как главных участииках игры, но она перестает действовать, если ядерное оружие попадает в руки негосударственных игроков»[1].

Как следствие, эти изменения обусловливают возникновение «сшибки» международных норм и принципов. В противоречие вступают такие принципы, как право нации на самоопределение, с одной стороны, и сохранение целостности государства — с другой; прав человека — с одной стороны, и национального суверенитета — с другой.

Процесс размывания международных норм начинает затрагивать наиболее опасные области, в частности ядерное нераспространение.

Предкризисное состояние государственно-центристской политической системы мира проявляется и в том, что четкое разделение на внешнюю и внутреннюю политику перестает работать даже в традиционных сферах. Внутригосударственные регионы все чаще выходят на международный региональный уровень, а порой пытаются действовать и на глобальном уровне, а международные организации активно вовлекаются во внутренние проблемы, в частности, для урегулирования конфликтов. Все это ведет к тому, что стало называться «ослаблением суверенитета».

Предкризисное состояние политической системы мира проявляется также во многих других явлениях:

  • • все большая сфера отношений в мировой политике оказывается в так называемой «серой» зоне, где переплетаются, с одной стороны, законные, прозрачные действия, а с другой — незаконные;
  • • США проводят политику ограниченного суверенитета;
  • • миграционные потоки (второе «великое переселение народов»), в свою очередь, стремительно разрушают идентичность сложившихся национальных государств Европы и Америки.

Г. Киссинджер в интервью немецкой газете «Ди Вельт» заявил: «Вестфальский порядок находится в состоянии системного кризиса. Невмешательство во внутренние дела других стран отброшено в пользу концепта всеобщей гуманитарной интервенции. Или всеобщей юрисдикции. Не только США, но и многие западноевропейские страны это осуществили... Принципы Вестфальского мира, которые базировались на суверенитете государств и рассматривали нарушение международных границ международными структурами как агрессию, уходят в прошлое»[2].

Таким образом, кризис Вестфальской системы во многом вызван теми изменениями, которые принято связывать с феноменами глобализации и транснационализации. В связи с этим представляется необходимым пояснить данные концепты и определить их место в современной системе.

В научной литературе термин «глобализация» приписывается Т. Левитту. В 1983 г. в «Гарвард бизнес ревью» он опубликовал статью, в которой под глобализацией понимал деятельность крупных многонациональных компаний по слиянию рынков отдельных продуктов[3]. Таким образом, первое определение глобализации стало основанием для зарождения того, что сегодня называется узкой трактовкой глобализации, т.е. как процесса интеграции финансовых и экономических процессов и систем.

Расширил понятие глобализации Кеничи Омаэ. В книге «Мир без границ» (1990) он подвергает сомнению определяющую роль государств в современном мире и особенно в экономической сфере. По его мнению, возрастает значение таких субъектов, как индивиды, фирмы и рынки[4]. Такое понимание дало начало широкой трактовке глобализации как планетарной интеграции, сближению стран и народов в политической, экономической, финансовой, научной, технологической, культурной и других сферах жизни на основе новых средств коммуникации и информационных технологий.

Основной характеристикой глобализации А.С. Панарин справедливо считает единство, целостность и взаимосвязанность мира, становление мира как системы. Именно на это обращает внимание А.Н. Чумаков, когда пишет, что глобализация выступает «в качестве объективной реальности, которая заявляет о себе замкнутостью глобального пространства, единым мировым хозяйством, всеобщей экологической взаимозависимостью, глобальными коммуникациями и т.п. и которая в таком качестве никем не может быть проигнорирована»[5].

Рассматривая уровень отдельного человека, важно обратить внимание на глобализацию, происходящую в сознании. Если раньше интерес рядового индивида ограничивался семьей, ближайшим окружением и процессами, происходящими в среде его непосредственного существования, то сейчас осознание наличия глобальных проблем заставляет человека все чаще обращаться к процессам глобального уровня. В результате происходит становление глобального сознания, глобальной культуры, глобального образа жизни.

Эта особенность проявляется и в политической сфере. В первую очередь стоит упомянуть «космополитизацию» представлений о мире и мировой политике. Речь идет о рассмотрении мира как взаимосвязанной общности, как единой мировой системы.

А.Г. Франк и Б.К. Джилле подводят под это понимание историко-теоретические основания. Представление о том, что уже пять тысяч лет назад мир представлял собой единую систему, неизбежно создает интеллектуальную основу для «космополитической практики», преодолевающей современные «национализ- мы» в пользу антропо- и даже экоцентризма. Представление об общей судьбе и истории дает серьезные основания видеть будущее человечества как неизбежно единое, основанное не на конфликте, но на понимании и диалоге.

В то же время названные аналитики далеки от того, чтобы приравнивать западные «прогрессивные» принципы организации к универсальным. Напротив, они уверены, что «рассмотрение предельных основ мировой системы пять тысяч лет назад в Азии, вместо того чтобы находить их пятьсот лет назад в Европе, добавляет большего размаха критике европоцентризма»1. Теория пяти тысяч лет мировой системы подвергает сомнению по меньшей мере три «предрассудка»: 1) что мировая система зародилась в Европе; 2) что «подъем Запада» был основан на европейской исключительности; 3) что европейцы после 1500 г. инкорпорировали весь остальной мир в созданную ими «современную мировую систему».

Подтверждением данной гипотезы, с точки зрения Франка, выступил подъем Китая в последнее десятилетие. По его мнению, это говорит о возвращении центра миросистемы в ее естественное состояние, ведь доминирование Запада было лишь

«интерлюдией» в длительной истории мировой системы с азиатским центром.

Однако неверно было бы сводить глобализацию ко всеобщей унификации по некоторому («универсальному» или «западному») образцу, как делают некоторые исследователи. Для преодоления этих заблуждений был разработан концепт «глокализа- ции», выражающий связь глобальных событий с локальными. Дело в том, что в эпоху глобализации глобальные тенденции не просто обустраиваются в неизменном виде на местном уровне, но и претерпевают соответствующую трансформацию. Например, глобальная практика фастфудов в российской локальности выливается в становление ресторанов быстрого питания, предлагающих блюда традиционной русской кухни. Противоположная ситуация наблюдается, когда в западные общества проникают элементы восточной культуры (философия, религия и т.п.).

Одним словом, глобализация — это не замена национальных особенностей неким единым стандартом, а размывание границ в различных областях и перемешивание компонентов внутри них.

Оценка процесса глобализации среди исследователей отличается в зависимости от идеологических ориентаций. Один из спорных вопросов: является ли глобализация явлением закономерным, или же это состояние, созданное целенаправленными действиями определенных сил? Правильнее, наверное, было бы рассматривать глобализацию как единство объективного и субъективного. С одной стороны, это объективный процесс, ставший продуктом закономерного развития человечества (он был подготовлен Великими географическими открытиями, формированием мирового рынка, появлением международных организаций), с другой — он обусловлен субъективными интересами ТНК, политических элит и т.п.

С глобализацией связано понятие транснационализации. Это один из важнейших аспектов глобализации, который в общем виде выражает современную практику «переступания» границ и трансграничных взаимодействий. В политическом аспекте он связан с выходом на мировую арену транснациональных акторов. Но наиболее известным аспектом транснационализации является ее экономическая ипостась. В этом смысле транснационализация определяется как постепенное расширение деятельности и возможностей фирм, банков и других финансово- экономических игроков, а именно их выход за пределы отдельных стран, что приводит к превращению национальных акторов в транснациональные. Таким образом, основными субъектами транснационализации можно считать транснациональные корпорации — компании, имеющие хозяйственные подразделения в нескольких странах и функционирующие на основе системы принятия решений, позволяющей им проводить согласованную политику.

ТНК довольно независимы в своем поведении. Они большую часть времени функционируют как автономные акторы, и только во время кризисов и крупных конфликтов ищут защиту у государств, на территории которых они основали свою родословную. ТНК — это движущая сила экономической глобализации и стержень современной мировой экономики. Они сосредоточили в своих руках научно-исследовательские и конструкторские разработки. Исследователи, стараясь подчеркнуть влияние ТНК, часто ссылаются на то, что обороты многих из них сопоставимы с размерами ВВП некоторых стран.

Под транснационализацией также понимают качественно новый этап развития мирового хозяйства, который характеризуется изменением самого характера вовлечения акторов в международное разделение труда, когда мировой рынок de facto диктует стандарты качества и другие показатели для продукции компаний.

Глобализация и транснационализация — это мощные силы, трансформирующие международную систему. Результат этой трансформации — совершенно новое состояние, новая система международных отношений.

При анализе современной системы в первую очередь необходимо учитывать тот факт, что она все еще находится в стадии становления. Тем не менее отдельные новые черты системы уже нельзя игнорировать при анализе, прогнозировании и, соответственно, принятии политических решений.

Несмотря на то что все предыдущие стадии истории международных отношений рассматривались как системы, исследователи признают, что именно современный мир является взаимозависимой совокупностью элементов, целостностью, т.е. настоящей системой. Именно на этом акцентирует внимание Ю.М. Павлов, когда пишет, что «если раньше системность человеческих обществ существовала на уровне отдельных социальных элементов, то теперь она имеет тенденцию превращения во всеобъемлющую социальную систему»[6]. Поэтому современный мир можно рассматривать как систему, в которой «все различные части структуры функционально и необходимо взаимосвязаны; систему, которая функционирует в соответствии со своими собственными законами»[7]. Комплексная взаимосвязанность проявляется в первую очередь в том, что в современной системе нельзя навредить другим, не навредив при этом себе (в первую очередь в области экологии). Специфические же законы обусловлены несколькими основными характеристиками, которые приобрела система в том числе благодаря процессам глобализации.

  • 1. На международной арене появились новые акторы. Благодаря этому изменились функции национальных государств. Новые игроки стали выполнять многие из тех функций, которые раньше входили в исключительную компетенцию государств.
  • 2. Безопасность стала рассматриваться не только в военном измерении, но и в экологическом, продовольственном, культурном и других.
  • 3. Страны взаимосвязаны в области торговли, передачи капиталовложений, миграции, образования.
  • 4. В мировой политике усилились господство и доминирование.
  • 5. Появились новые формы империализма и эксплуатации.
  • 6. Снизился суверенитет государств.
  • 7. Страны «ядра» усилили свою мощь и возможности управления слабыми государствами.
  • 8. Война становится все менее приемлемой для сильных стран[8].

Новизна современной системы объясняется, прежде всего, крахом биполярного мироустройства в начале 1990-х годов. Результатом этого краха, как мы уже говорили, стал мир с единственной сверхдержавой — Соединенными Штатами. США оторвались от других стран по уровню своих возможностей. Становление новой международной системы потребовало от Америки обозначения новых целей. Теперь США как единственная сверхдержава имеют возможность выстраивать новый миропорядок. Внешняя политика США перестала быть внешней политикой в традиционном ее понимании, она превратилась в глобальную политику, т.е. такую, которая оказывает влияние на всю мировую политическую систему. А Мартин Шоу предлагает называть США «глобальным государством», потому что они не просто национальное государство, но и центр западного мира, центр глобальной власти.

Крушение биполярной системы означало также то, что финансово-экономическая архитектура, которая раньше присутствовала только в рамках одной из систем (капиталистической), распространилась теперь на весь мир. США обеспечивали функционирование мировых рынков, занимали особое положение в мировом разделении труда, а также поддерживали огромное влияние доллара и ФРС в мировой финансовой структуре. США и их ТНК буквально подчинили своему контролю социально-экономические ресурсы других стран.

По настоящее время США почти свободно реализовывают свои притязания на международной арене, направляя ход мировой политики и экономики. При этом международное право и мнение ООН они учитывают не всегда.

Глобальное лидерство США обеспечивают несколько компонентов. 3. Бжезинский, рассуждая на эту тему, называет четыре области доминирования США: военно-политическую, экономическую, технологическую и область массовой культуры. Дж. Мо- дельски добавляет еще два ингредиента глобального лидерства США — открытое общество и чувствительность по отношению к глобальным проблемам.

Концепция Дж. Модельски в определенном смысле легитимирует лидерство США в современной мировой системе, приравнивая их к историческим лидерам типа Португалии и Великобритании. И в то же время она предвещает будущий упадок США, как и любого лидера.

Тем не менее не все исследователи готовы признавать новую международную систему однополярной. Так, В.С. Малахов выдвигает несколько таких сомнений.

  • 1. Экономическое преобладание США над остальными акторами далеко не такое подавляющее, каким было экономическое могущество Британской империи в период ее расцвета.
  • 2. Военное могущество, которым располагают США, не играет такой роли, какую оно играло в XIX и XX вв.
  • 3. Меры устрашения, которые применяли в XIX в. колонизаторы (массовые казни), в нынешнем состоянии невозможны.
  • 4. Вторгаясь в исламские земли, США настраивают против себя мощную и постоянно генерирующуюся силу, подкрепленную национально-религиозными чувствами.

5. Нарушение национального суверенитета не может не провоцировать сопротивление в виде протестов ООН, средств массовой информации и других акторов[9].

Дж. Розенау разделяет положение о том, что с началом 1990-х годов в мире не была учреждена гегемония США. По его мнению, военные рычаги в современной системе значат гораздо меньше, чем раньше. Скачкообразное увеличение в современном мире количества полюсов влияния в виде союзов, ассоциаций, организаций и корпораций, подтверждаемое статистикой, а также их усиление приведут к снижению способности США направлять мирополитические процессы. А соперничество за внимание и лояльность граждан будет заставлять «сверхдержаву» применять совсем другие методы.

Компромиссной видится позиция А.Д. Богатурова, характеризующего современную систему как «плюралистическую однополярность». Эта позиция учитывает обе системные инновации, хотя нельзя не заметить значительные сдвиги в сторону преодоления однополярного элемента в международных отношениях последнего времени. Также нельзя не учитывать изменения, произошедшие с преодолением не только Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений, но и Вестфальской модели мира.

В связи с этим ставится вопрос о будущем национального государства, и в аспекте данного вопроса ученые видят это будущее по-разному.

Так называемые «гиперглобалисты» (К. Омаэ, М. Олброу, С. Стрейндж) считают, что всемирные и региональные институты управления постепенно вытесняют национальные государства. Скептики (П. Херст и Дж. Томпсон, Д. Месснер) занимают противоположную позицию. Они считают, что государства остаются очень сильными и останутся таковыми как минимум еще очень долго. Срединную и наиболее обоснованную позицию занимают большинство исследователей (У. Бек, Э. Гидденс, А. Мар- тинелли, Дж. Розенау, Д. Хелд и др.). Они считают, что государства остаются основными законными претендентами на обладание верховной властью в пределах собственных границ. Но государства уже не единственные центры, или главные органы, власти в мире.

Особый интерес в рамках третьего направления представляет концепция Джеймса Розенау. Исследователь считает, что выполнять в привычной форме системные функции посредством принятия внутриполитических конституций и внешнеполитических договоров государствам в современной системе не дают требования, связанные с деятельностью этнических групп и социальных движений, глобализацией экономики, микроэлектронными технологиями, глобальной взаимозависимостью и глобальными проблемами. Эти движущие силы способствовали сдвигам в локусах власти. Часть власти передается субнациональным коллективам, хотя в некоторых отношениях государства все еще полновластны.

Но Розенау не считает, что Вестфальская система исчезла или исчезает. Он говорит о так называемой «раздвоенной системе», где старый, государствоцентричный мир взаимодействует с новыми принципами, где есть место и нетрадиционным акторам. Так, в военной сфере до сих пор полное преобладание относится к государствам, но, когда мы обращаемся к экономическим, информационным и другим ресурсам, мы больше не можем игнорировать таких акторов, как неправительственные организации, эпистемные сообщества, бизнес-структуры.

Розенау считает, что движущей силой, повлиявшей на возникновение большого числа организаций, является «революция способностей», которую он определяет как «увеличение способности людей во всех сферах жизни знать свои преимущества и понимать, где они лучше всего применяются в конкуренции, отличающей как никогда насыщенную глобальную среду»[10]. В результате люди становятся более активными, осведомленными, образованными и для продвижения к своим целям объединяются в организации, специализирующиеся на вопросах экологии, прав человека и др. И каждая новая организация рождает новую «сферу компетенции».

Тьери де Монбриаль указывает, что «исторически государство как таковое возникло не так давно — в конце XV — начале XVI в. Возможно, что через сто лет появятся политические образования качественно нового типа, которые будут существенно отличаться от государств, даже если последние продолжат играть ту или иную роль в международной системе. В этом смысле Европейский Союз представляет собой своего рода экспериментальную лабораторию по созданию новых политических единиц и объединений»1.

Несомненно, что национальное государство испытывает кризис (подтверждением этому как раз и служат события в Европе) и даже движется к упадку, но ведь этот кризис и упадок могут длиться очень долго, не одно столетие. Пока что именно государство — крупнейший игрок на международной арене. Именно сдвиги во власти (power-shift Тоффлера), лишающие правительства полноты компетенции, заставляют исследователей говорить о закате государства, и именно это заставляет их называть современную систему «все еще формирующейся». Но возможно, своеобразие современного положения (современной системы) и выражается в этих динамичных сменах и смещениях, обусловленных взаимодействием многочисленных трендов.

Из-за нестабильного, кризисного и инновационного характера современной системы многие исследователи-международники воспринимают ее как переход к новой стабильности, построенной на совершенно ином качестве.

Ответные реакции на размывание Вестфальской системы идут в трех направлениях.

1. Попытки укрепления государственно-центристской системы мира. Это проявляется в разных формах, например в требовании строго следовать принципам национального суверенитета, в принятии законодательства, ориентированного на усиление государственных структур и придание им больших полномочий («Патриотический акт» в США), и т.п.

Однако усилия по укреплению суверенитета в целом не приводят к успеху, поскольку проблема носит системный характер. Более того, используемые методы весьма неоднозначны (пример — попытки государственного строительства в Афганистане и в Ираке).

  • 2. Разработка вариантов развития государственно-центристской системы, ее эволюционного перехода на качественно иной уровень. На сегодняшний день наиболее успешный вариант — опыт Европейского Союза.
  • 3. Разработка альтернативных проектов. Исламистский проект — наиболее известный сегодня. Сама же идея заключается в том, что политическое устройство мира на основе системы национальных государств не единственный вариант выстраивания политических отношений.

Начало XXI в. ознаменовало собой появление новых и возрождение «старых» альтернативных проектов. Вновь возник интерес к коммунистическим (социалистическим) идеям, что наблюдается в Латинской Америке.

Концепция Модельски видит новый этап развития международной системы как преодоление принципа неформального лидерства и замену его сетями формально выстроенной глобальной политической организации федеративного типа.

В настоящее время, полагает Модельски, человечество проходит второй цикл постзападноевропейской эры. Основная задача нашего времени — интеграция, т.е. заложение социальной основы глобальной организации. Результатом интеграции должно стать формирование глобального демократического сообщества, в рамках которого возможно найти альтернативу глобальной войне как механизму отбора лидера. Лидерство, следовательно, будет иметь место и в новой системе, однако его роль будет не такой важной, как на предыдущих этапах развития глобальной политики. Принцип лидерства будет сочетаться с новым принципом федералистской организации, носящей экспериментальный, незрелый и становящийся характер.

Одной из альтернатив Вестфальской системе является концепция глобального управления. Она исходит из того, что в современном мире происходит постепенное осознание принципа общей неэффективности государственного управления по сравнению с регулированием в глобальном масштабе. Появился новый критерий в оценке государственного суверенитета — критерий эффективности. Логическим следствием этого стало выдвижение идеи глобального управления как осознанной альтернативы миру суверенных государств.

Глобальное управление приобретает самые разные контуры и черты:

  • 1) этатистский подход, моделирующий мир по образцу государства и делающий акцент на мировом правительстве;
  • 2) глобальный неоимпериализм. Идея одностороннего доминирования ведущей державы мира;
  • 3) концепция институциональных трансформаций (например, усиление полномочий ООН и бреттон-вудских институтов);

4) концепция «управления без правительства», предусматривающая неформальные консенсусные механизмы принятия решений.

Таким образом, вариативность восприятия идеи глобального управления оказалась достаточно широка. Но в любом случае глобальное управление можно представить в более широком контексте с точки зрения нового, поствестфальского универсализма.

Большое значение приобретают дискуссии об «отраслевом» глобальном управлении, о выведении из-под суверенитета государств тех или иных специфических проблем.

Любой вариант политической организации мира — эволюционная модификация Вестфальской системы или альтернативный проект — должен отвечать ряду требований и учитывать имеющееся многообразие форм политической организации, ориентированных на разные нормы и системы ценностей, а также множество современных акторов. Это означает, что потребуются не только многосторонние институты и механизмы для решения глобальных проблем, но и многоуровневые. Последнее предполагает, что наряду с государствами во все эти процессы и механизмы должны быть включены негосударственные транснациональные акторы.

Основа для многоуровневого взаимодействия в сегодняшней системе сформировалась в результате кризиса политической организации досовременного мира. Это были имперские структуры (Рим, Ближний Восток, Индия, Китай), организованные по двухуровневому принципу «центр — периферия». В результате ломки имперской системы уровень «высшей культуры» разделился на два: региональные системы и глобальная система. Уровень «низшей культуры» распался на локальные и национальные системы. Таким образом, сформировался мир, разделенный на четыре взаимодействующих уровня: местный, национальный, региональный и глобальный.

В то же время предсовременный мир, как отмечает Дж. Раг- ги, представляет для системы нашего времени интересный объект исследования. Для феодального мира было характерно «лоскутное одеяло» накладывающихся друг на друга юрисдикций, образованное взаимодействием множества политических элементов (X. Булл относил к ним подданных, государей, королевства, народы и республики; Дж. Рагги добавляет к ним города, торговые ассоциации, коммерческие союзы, университеты, папство и империи). Со становлением же современной системы происходит «консолидация всей дифференцированной и персонифицированной власти в одну публичную сферу»[11]. «Отличительная особенность современной системы правления состоит в том, что она дифференцировала свой субъективный коллективизм в территориально определенные, устойчивые и взаимоисключающие анклавы легитимного господства»[12].

Таким образом, на стыке «предсовременности» и современности «мультиперспективный» мир трансформировался в «однонаправленную перспективу». Но то, что мы наблюдаем внутри Европейского Союза, можно назвать возрождением дифференцированной власти и пересекающихся юрисдикций в постнациональной (постсовременной) рамке. Поэтому ЕС, с точки зрения Рагги, — это первая в мире «постсовременная полития» (postmodern polity) с возрожденным принципом «мультиперспек- тивного управления» и многоуровневого взаимодействия. Именно ЕС, по Рагги, можно рассматривать как образец элемента новой системы.

Совет по внешней и оборонной политике (СВОП), разрабатывая стратегию для России, также прогнозирует трансформацию системы. Он акцентирует внимание на том, что идет процесс создания новой глобальной посткапиталистической системы, которая будет развиваться по своим особым правилам. К новой системе уже не применимы понятия «однополярность», «многополярность». Это динамичная многоуровневая международная система, решающая проблемы на основе многосторонних дискуссий и создающая для этого новые институты.

Подвергнуть сомнению в рамках современной системы можно не только «полярный» подход, но и само понятие «международная система». И.А. Чихарев даже предлагает вместо понятий «международная система», которое акцентирует внимание на взаимодействии государств, и «мировая политическая система», подразумевающая «выделение достаточно самостоятельной сферы глобального политического управления»[13], использовать концепт «мировая полития», рассматривающий взаимодействие всего разнообразия акторов на всех уровнях системы, причем политическая система слабо дифференцирована от других сфер.

Управление как неотъемлемый элемент системы в этой «поли- тии», следовательно, больше не может основываться на «международном», точнее, межгосударственном принципе. В современной системе формируется многоуровневое глобальное управление.

Изменение характера системы не могло не затронуть такой важный, обеспечивающий стабильность и сохранность элемент, как управление. Кризис государствоцентричного миропорядка и идеи «унитарности», видимый в современных глобальных и региональных трансформациях, приводит к появлению новых концепций управления (new modes of governance). Инновационные формы управления отличаются более мягким инструментарием, заменяющим принудительные практики горизонтально выстроенной коммуникацией и предпочтением необязывающих соглашений. Многоуровневое управление (multi-level governance или multi-tiered governance) является ярким примером новой традиции.

Понятие многоуровневого управления суммирует несколько важнейших сдвигов, произошедших в политических системах мира. В первую очередь это перераспределение власти от национального центра вверх — к нацнациональным структурам и вниз — к субнациональным органам. Эта ключевая характеристика дополняется размыванием границы между внутриполитической и внешнеполитической деятельностью.

Некоторые авторы полагают, что концепт многоуровневого управления размывает и другие теоретические границы. Кроме границы «внутреннее — внешнее» (1), преодолеваются также границы «центр — периферия» (2) и «государство — общество» (3).

Если представить данные измерения в виде осей, то образуется концептуальное пространство многоуровневого управления. В точке начала трех осей располагается идеально типическое суверенное государство. Первая ось (измерение «центр — периферия») показывает движение от унитарного устройства к федеративному или конфедеративному. Вторая ось (измерение «внутреннее — внешнее») показывает движение от суверенного государства, представляемого в терминах реализма и интергавер- ментализма, к моделям, подразумевающим международную кооперацию и регуляцию в духе неофункционализма.

Иными словами, это движение от анархии к режиму. Третья ось (измерение «государство — общество») показывает движение к преодолению четкого разделения между публичным и частным. Чем дальше от начала, тем больше группы задействованы в принятии важных политических решений. Причем первая и вторая оси образуют теоретическое поле, изучающееся в основном литературой «Европы и регионов», где акцент делается на формировании «третьего», регионального уровня принятия решений в Европе (наряду с национальным и наднациональным). Поэтому децентрализация (первая ось) здесь сочетается с возможностью выхода на международную арену без согласия «национального привратника» (третья ось). Второе поле образуется первой и третьей осями. Здесь изучается расширение возможностей участия гражданского общества в принятии важных решений, а также его взаимодействие с «деволюционными» процессами (процессами передачи власти). Вторая и третья оси описывают третью теоретическую область — область мобилизации транснациональных групп типа международных социальных движений. Это все рассматривается в связи с процессом европейской интеграции[14].

Изменения, фиксируемые концептом многоуровневого управления, проявляются на всех уровнях анализа. На уровне politics политическая мобилизация уже рассматривается не только в рамках институциональных границ и посредством конвенциональных процедур, но и преодолевая эти границы и процедуры. На уровне policy проведение политического курса не разделяет больше тех, кто «делает» политику (policy-makers), и тех, кто является объектом политического решения (policy-receivers). Нельзя уже радикально противопоставлять частных и государственных акторов. На уровне polity политические структуры больше не фиксированы, так как институты постоянно корректируются[15].

Генетически многоуровневое управление связано с понятием «глобальное управление» (global governance), которое фиксирует «распыление» компетенции в масштабах мировой системы, передачу ее на другие уровни и сектора. Некоторые аналитики (М. Стрежнева, А. Бовдунов) даже предлагают рассматривать многоуровневое управление как европейскую вариацию глобального управления, характеризующуюся в отличие от последнего наличием четких критериев выделения различных уровней. Действительно, при анализе многоуровневого управления ученые прежде всего обращаются к опыту структурной политики Евросоюза, результатом которой стало формирование трех относительно самостоятельных уровней: наднационального, национального и субнационального, внутри которых и между которыми происходят непрерывный диалог и взаимодействие.

Однако это не означает, что элементы многоуровневого управления отсутствуют в других региональных объединениях — мелких или более крупных, на уровне городов, в границах государства и в трансконтинентальном охвате. Скорее, наоборот, многоуровневое управление является более общим и абстрактным понятием, которое может быть конкретизировано в зависимости от масштабов исследования: глобальное, национальное, региональное, муниципальное и т.д. многоуровневое управление.

Одни из первых и крупнейших исследователей многоуровневого управления — Г. Маркс и Л. Хуг все существующие концепции, так или иначе связанные с децентрализацией и диффузией управления, разделили на пять блоков: 1) концепции исследования Евросоюза; концепции международных отношений;

  • 2) теории федерализма; 3) теории, относящиеся к исследованию местного правительства, и 4) теории, рассматривающие государственную политику[16].
  • 1. Исследование Европейского Союза. Сюда включают в первую очередь, «многоуровневое управление» в узком смысле. Именно с анализа структурной политики Евросоюза началось изучение «многоуровневого управления», но сейчас оно уже оторвалось от привязки к ЕС. В процессе анализа Евросоюза применяется также концепция «сетевого управления», которая акцентирует внимание на передаче полномочий принимать решения от центра к неформальным и пересекающимся политическим сетям. Ф. Шмиттер, описывая новые возможности для неправительственных акторов в Европе, ввел латинизмы «консор- цио» и «кондоминио». Все вышеперечисленные концепции занимаются Евросоюзом в качестве уникального объединения, в рамках которого, как в «глобальной лаборатории», реализуется основная масса смелых и перспективных диффузивных практик.
  • 2. Международные отношения. Исследователи из этой категории фиксируют становление элементов многоуровневого управления в международном и глобальном масштабе. Теоретики «многостороннего сотрудничества» и «глобального управления» первоначально занимались поиском условий, при которых государства создают международные режимы. Акселерация глобализационного механизма и его постепенная концептуализация создали этим концепциям важный материал для работы. В результате данные теории переключились на исследование того, как глобализация способствует перераспределению власти к субнациональным и межгосударственным институтам. Теоретически углубил исследование современных тенденций Дж. Розенау, который путем комбинации двух понятий — «фрагментация» и «интеграция» — и вывел неологизм «фрагмеграция». Дж. Рагги констатировал возврат средневекового порядка с его «лоскутным одеялом» пересекающихся и неполных прав в теории «мульти- перспективного управления».
  • 3. Федерализм. Большой массив литературы по федерализму содержит значительное число самых разных концепций, таких как «многочисленные юрисдикции», «многоуровневое правительство (или управление)», «многоцентричное управление», «матрица полномочий», «рыночный федерализм», «FOCJ» и др.
  • 4. Местное правительство. Исследования локальных правительств в Соединенных Штатах и Западной Европе часто также упираются в концепции многоуровневости, децентрализации. В исследованиях локальных многоуровневых принципов управления можно выделить две традиции. Основу первой составляет принцип «фрагментации». По мнению этих авторов, конкуренция между несколькими локальными юрисдикциями приводит к более эффективному обеспечению местных общественных услуг. «Консолидационисты» исходят из противоположных представлений. По их мнению, эффективность органов и институтов увеличивается, когда многочисленные пересекающиеся юрисдикции замещаются ограниченным числом муниципальных правительств.
  • 5. Государственная политика. В этой области спор двух традиций продолжается. Одни авторы возлагают надежды на рыночные механизмы, участие социетальных акторов в обсуждении и принятии решений и дерегуляцию, которые способствуют возникновению гибкого и самоорганизованного «управления посредством сетей», в том числе и на международной арене. Другие авторы, признавая важность вовлечения общественности и субнациональных акторов в управление, подчеркивают сохраняющееся доминирование правительств в деле принятия важнейших решений. В представлении этой группы исследователей «многоуровневое управление нужно рассматривать не как альтернативу, а скорее как дополнение к межправительственным отношениям»[17].

  • [1] Нанн С. Теория ядерного сдерживания не действует в отношении негосударственных игроков // Индекс безопасности. 2007. № 2 (82). С. 29—36.
  • [2] Цит. по: Коршунов С.В. Крушение Вестфальской системы и новый мировойпорядок // URL: http://www.zlev.ru/125/125_36.htm
  • [3] Кузнецов В. Что такое глобализация? // МЭИМО. 1998. № 2. С. 13.
  • [4] Ohmae К. The Bordless World — Power and the Strategy in the Interlinked Economy. Fontana, 1990.
  • [5] Чумаков А.Н. Глобализация: Контуры целостного мира.
  • [6] Павлов Ю.М. Мировая политика и международная экономика. М., 2001. С. 9.
  • [7] Павлов Ю.М. Указ. соч. С. 12.
  • [8] Там же. С. 5.
  • [9] Малахов В.С. Государство в условиях глобализации: Учеб, пособие. М.: КДУ,2007. С. 140-141.
  • [10] Малахов В.С. Указ. соч.
  • [11] Рагги Дж. Территориальная структура в конце тысячелетия // URL: http://www.worldpolit.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=75&Itemid=40
  • [12] Там же.
  • [13] Чихарев И.А. Многомерность мировой политики: к современным дискуссиям //Полис. 2005. № 1.
  • [14] Piattoni S. Multi-level governance in the EU. Does it Work? // Globalizationand Politics: A Conference in Honor of Suzanne Berger. MIT. May 8 and 9. 2009.P. 12-16.
  • [15] Ibid. P. 2.
  • [16] Hooghe L., Marks G. Unraveling the Central State, But How? Types of Multi-LevelGovernance. Vienna Institute for Advanced Studies Political Science Series 87. March 2003.
  • [17] Peters B.G., Pierre J. Multi-Level Governance: A Faustian Bargain? // Multi-levelGovernance, ed. Ian Bache and Matthew Flinders. Oxford: Oxford University Press,2004. P. 76.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >