Памятники всемирного наследия первой половины XX в.

Культура первого периода сохраняла относительную преемственность по отношению к культуре предшествующего времени. Период конца XIX — начала XX в. в общественном сознании цивилизованного мира ознаменовался ростом апокалипсических настроений. Прежняя механическая позитивистская картина мира не отражала всей полноты действительности, она вызывала чувство неудовлетворенности, заставляла искать другие объяснения. Открытие элементарных частиц и создание квантовой физики не смогли на этой стадии дать актуальные представления о новой картине мира. В сознании современников новые достижения науки разрушали привычные представления о материальном мире. Вместо мира, состоявшего из неделимых атомов, возникал мир, распадавшийся на отдельные сгустки энергии или волны. Природа этого мира утрачивала определенность и стабильность. «Исчезавший материальный мир» по версии физика Э. Маха находился в противоречии с завершившимся на Западе процессом индустриализации. Она породила новые технологии, создала новый тип крупных промышленных комплексов, требовавших высококвалифицированной рабочей силы, способной работать как единое целое.

На этой основе был осуществлен значительный военно-технический переворот. Среди памятников всемирного культурного наследия появляется такое военно-технические сооружение, как Линия оборонительных сооружений Амстердама. Простираясь на 135 км вокруг Амстердама, эта линия обороны, сооруженная в 1883-1920 гг., является единственным в своем роде укреплением, включающим гидротехнические сооружения.

Начиная с XVI в. народ Нидерландов использовал свое превосходное знание гидротехники для целей обороны. Центральная часть страны была защищена системой из 45 укрепленных фортов, которая могла быть усилена временным затоплением польдеров, для чего использовалась сложнейшая сеть каналов и шлюзов. Конечно, это не самое выдающееся фортификационное сооружения начала XX в., но в Список всемирного наследия эти оборонительные сооружения были включены в силу того, что демонстрируют военно-технические достижения нескольких исторических эпох и хорошую сохранность [Официальный сайт ЮНЕСКО. Список...].

Фундаментальные научные открытия, перевернувшие представление о механистической картине мира, легли в основу новейших технологий, используемых в промышленности. В этом обнаруживалась противоречивость общественного сознания. Новая научная картина мира не оказывала глубокого воздействия на общественное сознание, как это было в эпоху Просвещения. В обществе утвердилось потребительское отношение к науке. Общество интересовал научный результат, который мог бы дать непосредственную практическую отдачу, а не новое объяснение природных процессов, которые зачастую не были заметны человеку в обыденной жизни.

Противоречивое впечатление вызывала сама цивилизация, прикрывающая эгоистические стремления высокими словами об идеалах прогресса и ценностях христианства, интересах нации и государства. Жесткая дисциплина машинного производства, стандартизация и рационализация условий повседневной жизни, формализм демократии в сочетании с провозглашенными либерализмом идеалами свободы личности порождали раздвоение сознания, вызывали представление о цивилизации, чуждой человеку. Все более частыми становились попытки определить сущность возникавшего процесса дегуманизации.

Осознание дисгармонии проявилось в наступлении эпохи декаданса, в возраставшей популярности психологизма произведений Ф. Достоевского. В преддверии мировой войны европейские интеллектуалы заново открыли для себя полузабытые сочинения экзистенционалиста С. Кьеркегора, религиозно-философские доктрины, возвращающие религии мировоззренческие функции. Жизнь казалась непостижимой, а ее становление — алогичным. Рационализму науки противопоставлялась «философия жизни», понимаемая то как «воля к власти» (Ф. Ницше), то как «космический жизненный порыв» (А. Бергсон). Открытия в физике воспринимались как крушение материалистической картины мира. Знакомство с теософией Е. Блаватской и антропософией Р. Штейнера привело к увлечению мистикой и оккультизмом.

Символом надлома классических традиций в европейском искусстве на рубеже XIX-XX вв. стал декаданс (упадок), у истоков которого стояли голландский писатель Жорис-Карл Гюисманс, издававший журнал «Декаданс», провозгласивший принципиальную непознаваемость мира, и французский поэт Шарль Бодлер. Его роль в истории поэзии до известной степени сходна с ролью Эдуарда Мане в истории живописи. Стоя на последнем рубеже классического искусства, оба расчистили дорогу для всех последующих новаторских движений. Ростки нового мироощущения легко отыскать в произведениях импрессионистов и символистов, в которых основное содержание составляло «впечатление», поиск неосознанного смысла и истинного содержания в человеке, задавленного мощным пластом общественного конформизма. Новое мироощущение рождало смутное чувство тревоги, страха перед возможной катастрофой цивилизации и ее последствиями для человека.

Попытками преодоления отчуждения человека от нового, антигуманного мира явились усилия по гуманизации мира средствами искусства: модерн стремился вернуть органичность эстетике, опираясь на вдохновляющий пример образов прошлого или красоту природы. В разных формах, продиктованных национальными особенностями, модерн стремился сделать мир удобнее для человека и приспособить индустриальные формы к человеческому представлению о прекрасном: ар нувов Бельгии, югендстилъв Германии, либертив Италии, северный модернв России и странах Северной Европы, сецес- сионв Австрии.

В Списке всемирного культурного наследия стиль позднего модерна представлен особняком брюссельского банкира А. Стокле (Бельгия), построенным в 1905-1911 гг. одним из самых радикальных представителей венского сецессиона Й. Хофманом. В историю европейской архитектуры стиль вошел как своеобразный водораздел между модерном и модернизмом. Фасад здания близок к простым индустриальным геометрическим формам. Интерьер выдержан в стиле модерн и украшен панно художников венских мастерских — Климта, Мозера и Мецнера [Официальный сайт ЮНЕСКО. Список...].

Для модерна характерно выявление функционально-конструктивной основы здания, широкое введение кривых линий и сопряжений в подражание природным формам с использованием для этого ковкости металла и особенностей железобетона, широкое применение стекла и майолики. В то же время модерн широко прибегал к «цитированию» архитектурных стилей, характерных для различных исторических эпох. Все это, несомненно, воплотилось в новых характерных образах зданий и их интерьерах.

В модерне было также много стилизаторского декоративизма, склонности к показному иррационализму. Помимо прекрасных художественных образов, возникших на этой почве, модерн использовал выдающиеся достижения инженерной мысли для значительного подъема строительной культуры, некоторые элементы которой так и не удалось превзойти в последующее время. Примером является творчество Антонио Гауди — выдающегося испанского (каталонского) архитектора из Барселоны. В Список всемирного наследия включены многие творения Гауди.

Дом Висенс — частный жилой дом, построенный в 1883-1885 гг. в Барселоне для семьи М. Висенса. Это первый крупный заказ Гауди. Дом построен из необработанного камня в сочетании с производимыми заказчиком кирпичом и полихромными изразцами, расположенными в шахматном порядке с растительными орнаментами. В плане дом представляет собой правильный четырехугольник, форму которого нарушают лишь столовая и курительный салон. При строительстве дома Гауди использовал много различных декоративных элементов, таких как башенки, эркеры, балконы, выступы фасадов, заимствованные из мавританского стиля мудехар. Несмотря на простоту формы здания, удалось добиться удивительного богатого объемного решения.

Дворец Гуэля в Барселоне — городской жилой дом, построенный по заказу почитателя таланта и друга, каталонского промышленника Э. Гуэля. В проекте дворца впервые нашли отражение соединение декоративных и структурных элементов, ставшее впоследствии характерной чертой творчества Гауди. В декоративном оформлении использовались стальные несущие конструкции. Во дворце были спроектированы плоские византийские своды. На фасаде здания выделяются две пары больших ворот, через которые конные экипажи и повозки могли следовать непосредственно в нижние конюшни и погреба, в то время как гости могли подниматься по лестницам на верхние этажи.

В этом творении Гауди отчетливо прослеживается стремление архитектора отказаться от эклектического стиля в поисках новых форм.

Если фасад еще в некоторой степени напоминает венецианские палаццо, то внутренние интерьеры дворца открывают богатую обстановку, сочетающую в себе произведения декоративно-прикладного искусства, интарсии и мебель, изготовленную по специальному заказу. Отличается своеобразием и оформление стен и сводов дворца. Дымоходы на крыше дворца выполнены в форме различных фигур. И конструктивное, и декоративное решения здания выполнены под влиянием стиля мудехар, однако в оформлении здания явственно ощущается свойственное более позднему Гауди стремление к поиску новых форм и декоративных элементов. В этой работе выявляется стремление Гауди к созданию архитектурного ансамбля, в котором важна каждая деталь, поэтому он сам спроектировал оригинальные решетки ворот, окон и балконов и выполнил эскизы интерьеров. Работа сделала архитектора знаменитым.

Парк Гуэля — знаменитый парк в верхней части Барселоны, созданный Гауди в 1900-1914 гг. Представляет собой сочетание садов и жилых зон, площадь парка составляет около 17 га. Центральный вход украшен двумя сказочными по облику домиками. Левый павильон с пинаклем, увенчанным типичным для Гауди пятилучевым крестом, был предназначен под контору администрации парка, правый павильон был построен для привратника. Парадная лестница с фонтанами ведет в гипостильный зал, известный как «Зал ста колонн». На нижней площадке лестницы помещен любимый персонаж Гауди — мозаичная саламандра. Средняя площадка украшена медальоном с каталонским флагом и головой змеи, а на верхней террасе, являющейся центром всего паркового ансамбля, находится длинная, изогнутая в форме морского змея, скамья. Ученик Гауди Ж-М. Жужолъ создал знаменитые коллажи из осколков керамических изразцов, битого стекла и других строительных отходов, создав яркую и праздничную волну.

«Зал ста колонн» содержит 86 дорических колонн и имеет хорошую акустику. Его потолок, имеющий замысловатую форму, украшен мозаикой в потолочных медальонах. Под главной эспланадой находится скрытая система ливневой канализации, использовавшейся для водоснабжения парка: вода попадала в специальную цистерну по трубам, помещенным внутри колонн. От главной площади парка и вокруг него протянута сеть пешеходных дорог и тропинок, ведущих в прогулочные аллеи, построенные Гауди из местного камня и за свой причудливый вид получившие название «птичьих гнезд». Они выступают из склонов холма и кажутся сросшимися с ним. На территории парка расположен дом-музей Гауди. Он был открыт в его бывшем особняке в 1963 г. Обществом друзей архитектора и содержит образцы мебели, созданной по рисункам Гауди.

Дом Мила — жилой дом в Барселоне. Проект этого здания стал новаторским: продуманная система естественной вентиляции позволяет отказаться от кондиционеров, межкомнатные перегородки в каждой из квартир дома можно перемещать по своему усмотрению, имеется подземный гараж. Здание представляет собой железобетонную конструкцию с несущими колоннами без несущих и опорных стен. Уникальные кованые решетки балконов стали результатом импровизации Ж.-М. Жужоля.

Три внутренних дворика — один круглый и два эллиптических — являются характерными элементами оформления, используемыми для наполнения помещения светом и свежим воздухом. Все жилые комнаты выходят на улицу либо во внутренний двор квартала, окна хозяйственных помещений и комнат прислуги выходят во внутренние дворики [Официальный сайт ЮНЕСКО. Список...].

Другой испанский архитектор, творения которого были включены в Список всемирного наследия, — Луис Доменек-и-Монтанер: Дворец каталонской музыки — концертный зал в Барселоне построен архитектором в стиле каталонского модерна. Фасад включает в себя элементы традиционной испанской и арабской архитектур, украшен скульптурой и мозаикой. Концертный зал дворца является единственным залом в Европе с естественным освещением. Потолок представляет собой купол из цветной стеклянной мозаики. Стены представляют собой в основном витражи из цветного стекла. Театр был открыт в 1908 г. В 1997 г. Дворец каталонской музыки вместе с больницей Сан-По был включен в Список всемирного наследия ЮНЕСКО [Официальный сайт ЮНЕСКО. Список...].

К наиболее известным творениям модерна относятся городские особняки архитектора Виктора Орта: Отель-Тассель, Отель-Сольве, Отель- ван-Этвельде, а также собственный дом-мастерская Орта (Музей Орта) в Брюсселе. Революционная смена стилей в архитектуре этих зданий выразилась в их открытом плане, в эффекте рассеивания света, а также в органичном сочетании округлых линий декора со структурой всего здания [Официальный сайт ЮНЕСКО. Список...].

Несмотря на основательность и «уютность» модерна в архитектуре, декаданс как художественно-эстетическое и философское течение в культуре сохранил свое господствующее положение. В XX в. «европейское человечество» впервые столкнулось с глобальностью катастроф, с утратой традиционных этических и эстетических ценностей. Все это породило трагический разлад в душах даже крупнейших самобытных художников, привело к девальвации образцов, к отсутствию авторитетов. Каждый более или менее оригинальный мастер XX в. стремился породить свою манеру, утвердить свой почерк.

Утрата ценностных ориентиров, характерная для культуры XX столетия, нашла свое отражение в модернизме — искусстве авангарда, порывающим с традицией и считающим формальный эксперимент основой своего творческого метода, выступающим с позиций открытия новых путей, и потому именуется авангардом. Все авангардистские течения имеют одно общее: они отказывают искусству в предметной изобразительности, отрицают познавательные функции искусства. В 1905 г.

на выставке в Париже художники Анри Матисс, Андре Дерен, Морис Вламинк, Алъбер Марке, Жорж Руо, Ван Донге и др. экспонировали свои произведения, которые за резкое противопоставление необыкновенно ярких цветов и нарочитую упрощенность форм критика назвала произведениями «диких»lesfauves, а все направление получило название «фовизм».

У фовистов с их пониманием соотношения пятен чистого цвета, сведенным к контуру лаконичным рисунком, простым, «по-детски» линейным ритмом оказались огромные возможности для решения декоративных задач. Наиболее выдающимся представителем фовистов был, несомненно, Анри Матисс (1869-1954).

Среди авангардистских направлений начала XX столетия, возможно, одним из самых сложных и противоречивых является экспрессионизм. Это направление сложилось в Германии. Его идеолог Э. Л. Кирхнер считал экспрессионизм направлением, специфически свойственным германской нации (само латинское слово expressio — выражение — толковалось как внутреннее выражение торжества духа над материей).

Начало экспрессионизму как художественному направлению было положено в 1905 г. организацией в Дрездене объединения «Мост» студентами архитектурного факультета Высшего технического училища Э. Л. Кирхнером, Э. Хеккелем и К. Шмидт-Ротлуфом. К ним примкнули Э. Нолъде, М. Пехштейн, Ван Донге и др. В своем творчестве они стремились выразить драматическую подавленность человека в мире — в геометрически упрощенных, грубых формах, через полный отказ от передачи пространства в живописи. Их творчество, полное страха перед действительностью и будущим, ощущений безнадежности и беззащитности в этом мире, построенное на деформации, на остром рисунке, на внешней эмоциональности, по сути своей, как это ни неожиданно при всей экзальтированности, в итоге холодно и проникнуто рационалистическим расчетом.

В 1910 г. В. Кандинский и Ф. Марк создали альманах под названием «Синий всадник», а в следующем году организовали выставку под тем же названием, которая положила начало второму объединению экспрессионистов «Синий всадник» (1911-1914). Его главными фигурами были Василий Кандинский и Франц Марк.

Становление другого направления авангардизма — кубизма — связано с творчеством французских художников Пабло Пикассо и Жоржа Брака. В 1907 г. в Париже была устроена посмертная выставка Поля Сезанна, имевшая огромный успех. Схематизация форм, которую увидели будущие кубисты в Сезанне, и геометризация, привлекшая их внимание в только что открытой европейцами африканской скульптуре, были толчком для создания этого направления. Кубисты также считали пространство иллюзорным, фетишизировали конструкцию картины, поставив во главу угла строгое конструирование предмета, представленного на плоскости открытым для обзора со всех сторон. Кубисты любили подчеркивать, что они пишут не как видят, а как знают, причем в соответствии с современным развитием естественных наук. Формы предметного мира разрушаются, человеческая фигура превращается в сочетание вогнутых и выгнутых плоскостей. С кубизмом связаны первые формотворческие опыты в скульптуре — изобретение контрформы (замена выпуклых частей вогнутыми или пустотами), скульптур о-живопись (соединение разных материалов и их раскраска), «лепка светом» (ажурная скульптура с подсветкой изнутри).

Футуризм явился первым откровенно враждебным реализму направлением. В 1909 г. в парижском «Figaro» были опубликованы итальянским писателем Филиппо Томмазо Маринетти «11 тезисов Маринетти», в которых провозглашался апофеоз бунта, «наступательного движения», «лихорадочной бессонницы», «гимнастического шага», «оплеухи и удара кулака», а также «красоты быстроты», ибо в современном мире «автомобиль прекраснее Самофракийской Победы». Манифест этот в расширенном виде был повторен в 1910 г. и имел очень большой успех у молодежи. Футуристы отрицали искусство прошлого, призывали к разрушению музеев, библиотек, классического наследия: «Долой археологов, академии, критиков, профессоров». Отныне страдания человеческие должны интересовать художника не больше, чем «скорбь электролампы». Родина футуризма — Италия, поэтому и больше всего футуристов среди итальянских художников: У. Боччони, К. Карра, Л. Руссоло, Дж. Северини, Дж. Балла и др. Они стремились к созданию искусства — апофеоза больших городов и машинной индустрии. Футуризм (от лат. futurum — будущее) выступил с апологией техники, урбанизма, абсолютизацией идеи движения.

Наиболее крайняя школа модернизма — абстракционизм сложился как направление в 10-е гг. XX столетия. Художники этого течения отказываются от показа предметного мира, абстракционизм называют еще беспредметничеством. Одним из основоположников абстракционизма был Василий Кандинский (1866-1944). Он создал свои первые «беспредметные» произведения еще раньше кубистов. Казимир Малевич (1878-1935) обобщил творчество предшественников в изобретенном им супрематизме (от фр. supreme — высший). Малевич прошел через увлечение импрессионизмом, затем кубизмом, в десятые годы XX в. испытал влияние футуристов. В 1913 г. он создал свою собственную систему абстрактной живописи, выраженную им в картине «Черный квадрат», назвав эту систему «динамическим супрематизмом». В своих теоретических работах он говорит о том, что в супрематизме «о живописи не может быть и речи, живопись давно изжита и сам художник — предрассудок прошлого».

Абстракционизм не был последним из авангардных течений, возникших в первые десятилетия XX в. В феврале 1916 г. в Цюрихе эмигрантская богема организовала артистический «Клуб Вольтера». Его основателем был поэт Тристан Тзара, румын по происхождению, который, найдя в словаре слово «дада» — игра в лошадки, дал этому объединению название «дадаизм». После того как центр дадаистов переместился в Париж, к нему примкнули поэты А. Бретон, Л. Арагон, П. Элюар, художники М. Дюшан, Ф. Пикабия, X. Миро и др.

Вторым очагом дадаизма, так называемого политического, слившегося с послевоенным экспрессионизмом, была Германия. Дадаизм — самое хаотичное, пестрое, кратковременное, лишенное всякой программы выступление авангардистов. Так, на Нью-Йоркской выставке 1917 г. М. Дюшан выставил разнообразные коллажи («readymade» — готовые изделия, вводимые в изображение, например наклеенные на холст опилки, окурки, газеты и т. д.), в которые был включен даже фонтан в виде писсуара. Демонстрация сопровождалась «музыкой» — стучали в ящики и банки — и танцами в мешках. Влияние дадаизма, несмотря на заявления об абсолютном новаторстве, можно легко обнаружить в современных постмодернистских инсталляциях.

Моральные и политические принципы европейского либерализма рухнули в траншеи Первой мировой войны. Кровавая, небывалая по своим масштабам и жестокости трагедия потрясла до основания здание европейской цивилизации, которое возводилось веками. Александр Блок писал о том времени: «Утратилось равновесие между человеком и природой, между цивилизацией и культурой» [Блок, 1982, с. 334].

Кризис, зревший на протяжении нескольких десятилетий, стал очевидным для большинства. Современникам он представлялся настолько глубоким и системным, что охватывал все основы общества, которые считались незыблемыми на протяжении нескольких веков. Томас Манн в статье «Гёте и Толстой. Фрагмент к проблеме гуманизма» писал в годы войны: «Мы... присутствуем при конце эпохи, эпохи буржуазно-гуманистической и либеральной, которая родилась в эпоху Возрождения, достигла расцвета в период Французской революции, и сейчас мы присутствуем при ее последних судорогах и агонии» [Манн, 1960, с. 598].

Усилившийся кризис европейского общества лишь подтвердил избранный путь иррационализма в искусстве. На почве дадизма и на первых порах только как литературное течение возник сюрреализм (от фр. surrealisme — сверхреальное). Этот термин впервые прозвучал в 1917 г. в предисловии Гийома Аполлинера к своему произведению, хотя он не был ни поэтом, ни теоретиком сюрреализма. В 1919 г. журнал «Litterature», вокруг которого группировались дадаисты во главе с Андре Бретоном, становится центром сюрреализма. После распада группы дадаистов все их журналы были заменены одним журналом «LaRevolutionsurre’aliste», первый номер которого вышел в 1924 г. Тогда же появился «Первый манифест сюрреализма». Из литературы сюрреализм переходит в живопись, скульптуру, кино и театр.

Сюрреалистическое направление в искусстве родилось как философия «потерянного поколения», чья молодость совпала с Первой мировой войной. Его представляла в основном бунтарски настроенная художественная молодежь. В 1930-х гг. в среде сюрреалистов появляется художник, который воплотил в своем творчестве кульминацию этого направления, — Сальвадор Дали.

Модернизм наиболее ярко отразил общую черту духовной ситуации того времени — критическое отношение широких слоев общественности к основам буржуазного общества. Еще в годы Первой мировой войны для значительной части интеллектуалов, чье сознание не было втянуто в текущую политическую борьбу, стало очевидным, что общество зашло в тупик и начались процессы его саморазрушения, не обошлось и без человеческих жертв. Академик Владимир Иванович Вернадский, член Государственного совета, член ЦК партии кадетов, в 1915 г. пришел к выводу о том, что причины войны коренятся в несправедливом характере общественного устройства и для их устранения необходимо изменение самого общества [Вернадский, 1922, с. 130]. Это был вывод не политика, а ученого-натуралиста, но тем очевиднее он отражал достаточно распространенные представления интеллигенции. В художественном творчестве осознание тупика общественного развития выражалось в констатации нарастания антигуманистических тенденций, в обезличивании общественных институтов.

Ранее многих и с философской глубиной отразил это «состояние мира и души» Франц Кафка: «Конвейер жизни несет человека куда-то — неизвестно куда. Человек превращается в вещь, в предмет, перестает быть живым существом...» [Кафка, 1983, с. 180]. Отчуждение человека от общества и самого себя представлялось испытанием духа, при котором радикальное преобразование общества казалось естественным выходом из положения. Революцию считали единственным способом прекращения войны и предотвращения ее в будущем. В 1917 г. во Франции огромную популярность приобрел роман Анри Барбюса «Огонь», написанный с антивоенных позиций, ярко показавший деградацию общества в условиях войны. Проведший те годы во Франции и Англии Эрнест Хемингуэй вспоминал: «В те дни мы, верившие в нее (революцию), ждали ее с часу на час, призывали ее, возлагали на нее надежды...» [Хемингуэй, 1983, с. 55]. В августе 1920 г. появился «Призыв к пролетариату» Анатоля Франса, в 1921 г.— «Диктатура пролетариата» Бернарда Шоу. Конечно, эти статьи не были революционными манифестами марксистского содержания, но каждый из авторов по-своему представлял себе необходимость революции, разрушающей ценности либерально-буржуазного общества [Франс, 1960; Шоу, 1922].

Критический подход к действительности, ее основополагающим элементам достиг максимального накала. В творчестве И. Бехера, Г. Манна, Э. Синклера, М. Андерсена-Нексе, С. Льюиса и других критика милитаризма, эксплуатации, формализма государственной системы соединяется с идеей революции, способствующей изменению сознания людей и рождающей надежду на разумное преобразование общества. Исповедуя гегелевскую феноменологию, они исходили из закономерности общественного прогресса, из признания активной роли деятельности человека, который преобразует реальность в соответствии со своим опытом и своими представлениями.

Нигилистическое отношение к буржуазной действительности проявилось и в творчестве французских сюрреалистов А. Бретона, Л. Арагона, П. Элюара, немецких экспрессионистов Г. Кайзера, Э. Толлера и др. Бунт интеллигенции против все возрастающей обезличенности человека, чувство бессилия, отчаяния сочетались в их произведениях с надеждами на нравственное возрождение человечества. Представители этих художественных течений претендовали на роль пророков будущего общества, на революционное обновление искусства. Как и представители российского пролеткульта, они считали предшествующую культуру враждебной человеческой природе. Революция грезилась им как истинное проявление человеческого духа. Инструментом такого творчества являлся «свободный поток сознания», «автоматическое письмо» вне контроля разума, «чистый психический автоматизм, имеющий в виду выражение или словесно, или письменно, или любым другим способом реального функционирования мысли» [Андреев, 1972, с. 60].

Таким образом, представители различных мировоззрений, художественных течений и социальных слоев в то время зафиксировали свое негативное отношение к существующим условиям общественной жизни, приверженность революционному обновлению.

Революционный кризис в Европе явился наиболее ярким проявлением переломного момента в процессе развития человеческой цивилизации. Грандиозные перемены, происходившие в мире на рубеже веков в невиданном до этого темпе, обусловили такое количество глубинных и масштабных проблем, что разрешить их в исторически короткие сроки оказалось невозможно.

Вместе с тем эти перемены породили в обществе большие надежды на скорое разрешение извечных проблем человеческой жизни, резко подняли уровень притязаний к реализации общественных идеалов, которые зачастую не могли быть реализованы немедленно. Избыточные ожидания вызвали дестабилизационные процессы. Одновременно критический анализ практически всех областей человеческой деятельности позволил выявить многие новые проблемы, стал исходным пунктом для рождения новых идей и позитивных программ. Так, например, критика Эрнстом Махом абсолютного пространства и абсолютного времени явилась отправной точкой становления теории относительности Альберта Эйнштейна, определившей во многом пути развития физики в XX в.; антивоенный пафос революционного движения впервые заставил политиков взглянуть на проблему предотвращения войны как универсальную задачу; пристрастие модернизма к броским, смелым и неожиданным сопоставлениям, к эксцентрике и гротеску не прошло бесследно для литературы, живописи и театра последующих лет, использовавших эти художественные приемы. Однако нигилизм сам по себе не мог обеспечить созидательную тенденцию исторического процесса.

Окончание гражданской войны в России и переход к нэпу, стабилизация экономики и социально-политических отношений в Европе означали переход к процессам эволюционного развития. Осознание новой реальности проходило в условиях обострения разногласий среди леворадикальной интеллигенции, усиления активности представителей реакции. Нигилизм бунтарства не мог удовлетворить людей творческого, созидательного склада. Демонстративное противопоставление иррационального разумному, разрыв с традициями классической национальной культуры не мог быть продуктивным ни в политике, ни в творчестве. В середине 1920-х гг. падает значение и радикальных литературно-художественных направлений. Лишившись революционного содержания, они сохраняли модернистские формы, придавая им самостоятельное значение. На смену органичному образу приходит откровенный конструктивизм. Резко возрастает роль метода, приема. В авангардистском искусстве, будь то живопись, литература, музыка, театр, архитектура, условность не преодолевается, а выставляется напоказ.

В 1925 г. знаменитый испанский мыслитель Ортега-и-Гассет в эссе «Дегуманизация искусства» подверг резкой критике нигилизм и его антигуманную сущность в искусстве. Прежде художники высказывали глубокий интерес к реальному миру и жизни людей, теперь «поглощенность человеческим содержанием стала в принципе несовместимой с эстетическим наслаждением. А это означает постепенное освобождение от человеческого, слишком человеческого элемента, который господствовал в творчестве романтиков и натуралистов (реалистов)» [Ortega- y-Gasset, 1948, р. 6].

Современный человек Запада, утверждал автор, преисполнился жгучей злобой к своей собственной истории, ненавистью к искусству, науке, государству, цивилизации как к целому. Абсолютизация отрицания приводит к тому, что человек лишается того, что составляет часть его духовности, может быть, важнейшую. Культура, творцом и носителем которой является человек, формирует гуманистическое содержание исторического процесса. Отрицание культуры предшествующих эпох неизбежно ведет к смещению человека на периферию интеллектуального развития, освобождению его от собственных взглядов, привычек, от имени, превращению его в чистую условность. Человек превращается в анонимную функцию в искусстве, да и в общественном сознании того времени. Проблема не сводилась только к формам искусства или политическим взглядам — она коренилась в условиях послевоенного мира и особенностях рационалистического мышления, утвердившегося в то время.

После Первой мировой войны европейцы и американцы жили в условиях мира, который почти открыто был «сконструирован» на их глазах в Версале. Жизни целых народов и государств, вся система международных отношений родились не стихийно, а в результате интеллектуальных усилий политиков и дипломатов. В сознании народов это было одним из выдающихся доказательств того, что человек на разумной рациональной основе может создать новые условия жизни. Более того, они понимали, что в России осуществляется попытка создания общества на основе теории. И какое бы мнение в отношении самой теории они ни имели, но после стабилизации положения в СССР никто не ставил под сомнение саму идею перестройки общества в соответствии с рациональной теорией. «Конструирование политических процессов» воспринималось почти так же, как и конструирование машин.

Глубина пережитого кризиса предопределяла необходимость обращения в культуре к изначальному смыслу человеческого бытия, его естественной природе и духовному содержанию, основам мироздания и закономерностям его развития. В центре общественного внимания оказалась проблема гуманизма в новых исторических условиях. Острая потребность в выработке общего взгляда на мир, синтезирующего различные фрагменты современной культуры, и реальный социальный опыт людей обусловили повышение интереса к философской проблематике со стороны различных общественных слоев.

Интеллектуальное содержание приобретает литература. Писатели обращаются к широким философским обобщениям, стремясь выразить смысл и содержание переживаемой ими исторической эпохи. «Литература белокожих народов, — писал Л. Фейхтвангер, — примерно с двадцатых годов начинает постепенно обретать содержание, освещать войну, революцию, расцвет техники. Писатель и читатель ищут не выражение субъективных чувств, но рассмотрение объекта — жизни времени, изображенной наглядно, в ясной форме. Эротизм отодвинут в сторону, социологическое, экономическое, политическое — в центре... Писателя и читателя приковывает изображение непосредственно воспринимаемого — морали и обычаев восходящего пролетариата, институтов Америки, фабрик, концернов, автомобилей, спорта, нефти, Советской России» [цит. по: Анастасьев, 1989, с. 78]. Появляются интеллектуальные кумиры, влияющие не только на сознание людей, но и на реальные общественные движения. Художественное творчество, благодаря общественному вниманию, становилось явлением политической жизни.

Человек добился выдающихся успехов в сфере материального производства и техники. Это возрождало веру во всемогущество прогресса, который, казалось, чуть ли не автоматически решит все проблемы цивилизации. Уверенность покоилась на убеждении, что со всем «иррациональным» в истории уже покончено, что развитие прогнозируемо, а результат его может быть в главном предопределен заранее. Распространение машинной индустрии, развитие систем образования и научных исследований, утверждение принципов парламентаризма и разделения властей, формирование устойчивых транспортных коммуникаций и комфорта городской жизни, прочих рациональных нововведений — все это обеспечивало перспективы безграничного прогресса. Хозяйственное освоение новых территорий, развитие новых отраслей промышленности позволяло создать рабочие места для новых поколений. Рост материального производства, квалификации работающих обеспечивали улучшение условий труда и повышение благосостояния общества. Это создавало больше возможностей для согласования интересов различных социальных слоев общества. Либеральные идеи еще не обнаружили своей уязвимости перед лицом истории. Для большинства образованных европейцев и североамериканцев религия утратила прежний всеобъемлющий характер, стала инструментом поддержания морали, правил поведения, общественных институтов. Либеральная теология превратила Иисуса в проповедника общественной морали.

Однако большинство государств так называемой классической демократии оставались расистскими государствами. Относительная территориальная узость «цивилизованного мира» не внушала опасений, рассматривалась как достаточная предпосылка для распространения его культуры по всему миру. Экономическая и военная мощь метрополий служила гарантией стабильности прогресса. Имперское мышление являлось основой геополитической доктрины, определявшей внешнеполитические приоритеты государств. Во имя веры в «цивилизаторскую миссию белого человека» закрывались глаза на бесчинства, творимые в колониях, а их жертвы лицемерно воспринимались как неизбежная плата за прогресс.

В восприятии искусства того времени ведущее положение заняли реализм и натурализм, в философии — естественно научный материализм. Значительную роль в утверждении нового мышления играла промышленная революция, которая на протяжении жизни нескольких поколений существенно изменила условия жизни, резко ускорила ее темп. Основным источником рационалистического мышления по-прежнему оставался научно-технический прогресс. Но если в предшествующий период главное свое воздействие на общественное сознание он оказывал благодаря расширению фундаментальных знаний о мире и отдельным достижениям техники, то теперь воображение волновали успехи рационализации производства и достигнутые на их основе качество и массовость потребления готовых промышленных изделий, новый образ жизни.

По образцу индустриального прагматизма происходит рационализация всех сфер жизни и в Европе. Человек, не особенно осознавая происходящее, следуя моде, приобретает новых кумиров: звезд спорта, кино, оперетты, джаза. Необычайно популярными становятся авто- и мотогонщики, летчики, исследователи Арктики и Антарктики. Они становятся символами идеалов масс. Демократическая революция происходит в области моды, массовым становится увлечение молодежи физической культурой, туризмом, техническими видами спорта. Меняется стиль отношений между людьми, демократичнее становятся нормы поведения.

Новое поколение, считая наследие отцов лицемерным, отказалось от «патриархального» европейского гуманизма, привычных норм нравственности. Оно утверждает принцип предметного, материального отношения к миру, внедряя практицизм, логику, целесообразность, узко понимаемую полезность. «Новый реализм» в США или «NeueSachlichkeit» («новая деловитость», или «новая вещественность» -— так называлась художественная выставка в Мангейме, продемонстрировавшая подчинение архитектурных форм идее функциональности) в Германии становятся признаками нового стиля, характерного для деятелей литературы и искусства разных идейных направлений.

Выдвижение на первый план факта, его протокольная констатация, описание в духе делового сообщения, лишенное на первый взгляд оценки и эмоций в литературе, — все это становится весьма распространенным. Лаконизм, расчет, подчеркнутая простота и стерильная холодность, подражание индустриальному стилю в архитектуре — все это было характерно для таких направлений, как конструктивизм в России, Баухауз в Германии, для творчества выдающихся архитекторов Франции и США.

Самым значительным направлением архитектуры западных стран в 1920-е гг. явился функционализм, выросший из рационального направления модерна и воплощенный в Баухаузе — идеологическом, производственном и учебном центре художественной жизни не только Германии, но и всей Западной Европы; глава и идеолог направления — Вальтер Гропиус. Первый этап истории Баухауза — высшей школы строительства и художественного конструирования — связан с Веймаром (1919-192 гг.), второй — с Дессау (1925-1932 гг.). Классический пример этого направления — здание Баухауза в Дессау (архитектор В. Гропиус, 1925-1926 гг.) [Официальный сайт ЮНЕСКО. Список...].

Функционализм — противоречивое архитектурное направление, что выражается во многих его крайностях: в утилитаризме, техницизме и рационализме, которые грешат монотонностью, нарочитой индустриальностью, отсутствием яркой художественной формы. Способствовал распространению принципов функционализма Ле Корбюзье (1887-1965 гг.), начавший свой творческий путь с кубистами, один из крупнейших архитекторов XX в. Он внес принципиально важные как функциональные, так и формально-эстетические решения, под знаком которых архитектура развивалась в течение десятилетий. Приветствовал разрушение храма Христа Спасителя в Москве. «Пять принципов» Ле Корбюзье определяют во многом современную архитектуру: дом на столбах; сад на плоской крыше; свободная планировка интерьера; горизонтально-протяженные окна; свободная композиция фасада. Но Корбюзье никогда не абсолютизировал функционализм.

Промежуточным явлением между модерном и функционализмом явился стиль, который выразился более всего в оформлении интерьера, в костюме, моде, утвари — «Ар Деко», возникший после выставки «Декоративное искусство» в Париже в 1925 г.: смесь неоклассицизма, модерна, отголосков дягилевских «Русских сезонов», экзотики Востока — при превалировании прямых линий и жесткой конструкции функционализма баухауза. Все сооружения Ле Корбюзье правительство Франции включило в Список на представление Комитету всемирного культурного наследия.

Оригинальным памятником в списке всемирного наследия представлены Нидерланды. Дом Шрёдер — здание в Утрехте, построенное в 1924 г. Герритом Ритвелъдом для госпожи Т. Шрёдер и ее детей. Архитектору удалось построить здание в редком стиле неопластицизма, являющееся самым известным объектом, выполненным в данном стиле. Двухэтажный дом компонуется вокруг винтовой лестницы, располагающейся в центре здания. Основная структура состоит из железобетонных плит и стальных профилей. Они окрашены в оттенки красного, синего, желтого, черного, белого и серого цветов (напоминает абстрактные картины нидерландского художника Пита Мондриана, соратника В. Кандинского). На верхнем этаже находится открытое пространство вокруг лестницы. Оно может быть разделено на три спальни и гостиную с помощью раздвижных створок. Мебель может складываться, и все пространство таким образом свободно трансформируется. Первый этаж спланирован традиционно, в силу существовавших тогда строительных норм [Официальный сайт ЮНЕСКО. Список...].

Эксперименты российского конструктивизма вывели в число лидеров советскую Россию, однако ни одно из всемирно известных творений отечественных зодчих не представлено в Список ЮНЕСКО. Модернизм по-новому подошел к решению проблем индустриального общества. Если раньше модерн стремился «замаскировать» от человеческого сознания индустриальные формы и технологии, то теперь они становились источником прикладного художественного образа, нарочито выставлявшего на показ индустриальные эстетические формы и технологии. Искусство приобретало утилитарность и «экономическую эффективность».

Процессы ломки традиционного стиля мышления были в значительной степени ускорены бурным развитием естествознания, которое все более становилось прикладным, аналитическим, феноменолистическим. На протяжении большей части XX в. интенсивное развитие получили научные исследования, связанные с опытно-конструкторскими и производственными задачами. Многие крупные фирмы и предприятия обзавелись собственными лабораториями и опытными производствами.

Солидные научные учреждения включаются в решение практических задач промышленности, сырьевых, энергетических проблем, вопросов, связанных с обеспечением безопасности транспортных средств, созданием новых образцов вооружений.

Наиболее ярко эта тенденция проявилась сначала в США, в конце 1920-х гг. в СССР и затем Европе. Вплоть до конца 1970-х гг. в научно- исследовательских и опытно-конструкторских работах основные усилия были сосредоточены на создании машин и агрегатов повышенной единичной мощности, обеспечении надежности их работы. Появились новые сплавы, искусственные химические (конструкционные) материалы с повышенными эксплуатационными характеристиками. Началось внедрение автоматических и полуавтоматических станков и оборудования. Создается новая инфраструктура: транспортные системы межконтинентального характера, обеспеченные надежной радио- и телеграфной связью, результатами географических и метеорологических исследований; высоковольтные линии электропередачи, позволяющие относительно легко обеспечивать энергетическую базу в освоенных районах планеты.

Наряду с железнодорожными и морскими коммуникациями, быстро развиваются линии воздушного сообщения, автомобилизация, телефонизация, радиофикация, кинофикация, а затем и распространяется телевизионное вещание. На этой технической основе возникает концентрированное крупносерийное производство с применением конвейерных методов. Это позволило с необходимой экономической эффективностью создавать большое количество сложных машин, быстро внедрявшихся в повседневную практику.

Однако наиболее значительные успехи в этот период были достигнуты в тех областях научных знаний, в которых экспериментальные и теоретические исследования шли параллельно. Наиболее яркий пример тому — история физики и генетики в XX в. Целый ряд выдающихся открытий совершается в результате теоретического осмысления достижений в различных отраслях научных знаний. Возникают новые, комплексные научные дисциплины, подобные, например, геохимии, физической химии и т. д. Достижения физики, химии, математики находят применение во многих сферах специальных научных знаний. Наука приобретает все более комплексный характер, а отсутствие координированного развития ее отраслей становится иногда существенным тормозом развития. Комплексное теоретическое обобщение позволяло обеспечить взаимосвязь различных научных дисциплин, добиться наибольшего прогресса в исследованиях междисциплинарного характера.

Более того, значение фундаментальной науки в XX в. определялось тем, что познание вторгалось в такие сферы бытия, где невозможно было оперировать понятиями, связанными с привычной для человека наглядностью и практичностью. Для отражения этой реальности естествознанию приходится прибегать к математическим абстракциям. Научная картина мира в восприятии человека становится в XX в. невероятно сложной, перегруженной специальными (для отдельных отраслей знаний) языками. Она утрачивает соприкосновение с картиной мира, созданной на основе так называемого «здравого смысла». Любая научная теория, любая аксиома в этих условиях выглядят для обыденной психологии не как отражение реальности, а всего лишь как способ выражения представления людей об этой действительности. К тому же, как и в прошлом, в XX в. лишь наиболее выдающиеся представители науки пытались подойти к формированию универсальной картины мира, значительная масса исследователей довольствовалась узкой сферой познания. Поэтому на протяжении всего XX в. наука, хотя и оперировала значительно расширенной базой эмпирических данных, но не пренебрегала и теоретическим осмыслением накопленного материала. Таким образом, с точки зрения научной деятельности принципиальных изменений не произошло.

Однако в обществе утверждается утилитарно-потребительское отношение к науке. От нее уже ждут не откровений о проблемах мироздания, а практического решения задач, выдвигаемых повседневной деятельностью человека. К тому же резко возросшее число экспериментаторов, технологов, т. е. ученых, нацеленных не на разработку фундаментальной научной проблемы, а на получение непосредственного практически значимого результата, оказало самодовлеющее влияние на научную среду.

Не случайно в XX в. очень остро встает проблема этики научного поиска, гуманистического значения науки, взаимодействия ученых и власти. Эта проблема была обозначена уже в научно-фантастической литературе второй половины XIX в., когда разрабатывалась тема личной трагедии ученого-естествоиспытателя в столкновении с условиями общественной жизни или непредсказуемости для общества последствий применения научных достижений.

Для рационалистического мышления, традиционно исходившего из автоматизма прогресса, глубоким потрясением было применение научно-технических достижений в разрушительных целях, антигуманизма, содеянного в войнах. Выход из сложившегося противоречия искали в признании абсурдности окружающего мира. Эмпирическое познание рождает человеческое представление о мире, которое является гипотетической конструкцией человеческого ума и не отражает подлинной сущности бытия. В мире нет абсолютной истины не потому, что человек ограничен в своих возможностях познания, а потому, что мир «непрозрачен» для нашего ума, не дает ответа на вопрос о цели существования, о смысле сущего.

Даже в неопозитивистских концепциях значимым признавался только результат, полученный в ходе эксперимента, непосредственный опыт, а не обобщение или абстракция. Группа преподавателей американских университетов, объясняя сущность неопозитивистской концепции «Нового реализма», констатировала: «Новый реализм представляет собой прежде всего учение об отношении между познавательным процессом и познавательной вещью...» [The New Realism, 1922, р. 2].

Таким образом, неореализм обладал многими признаками механистического материализма. Он абсолютизировал знание, полученное в результате опыта, не учитывал, что оно опосредовано физическими, физиологическими и социальными возможностями человека. Это приводило к тому, что в научной среде резко упал интерес к разработке общих теорий, а усилия были сосредоточены на получении эмпирическим путем конкретных знаний. Такая тенденция восприятия научного знания и сегодня утвердилась в политических и бизнес-кругах, свидетельствуя о кризисе мышления современных элит общества.

В XX в. сначала в США, а затем и в Европе наиболее популярным становится прагматизм, упрекающий общую теорию в созерцательности, в отрыве от жизни, в абстрактности и нежелании считаться с действительными потребностями людей. Гуманистическое содержание прагматизма его сторонники видели в том, что в реальной жизни познанием занят не абстрактный субъект, а живой человек со всеми его страстями и интересами, каждодневными потребностями. Ему вовсе не безразлично, каким окажется познаваемый мир. Активно вторгаясь в мир, человек делает из своего опыта такую реальность, которая ему нужна и которую он в состоянии создать. Поэтому в ряде конкретных случаев важно не столько знать, сколько уметь получить необходимый результат. Научная теория не является в этом случае отражением реальности, но люди пользуются ею потому, что так удобнее для овладения опытом. Интеллектуальная деятельность выступает как реализация потребности человека в проектировании наиболее эффективного ответа на внешнее по отношению к нему воздействие.

Таким образом, ученый вынужден либо вновь признать автоматизм прогресса, либо оставить вне контекста общественного развития вопрос о характере своей деятельности, цинично признав себя наемным поденщиком, либо пытаться сконструировать реальность, исходя из текущих возможностей и сиюминутных интересов, считая будущее непредсказуемым. В любом случае это приводит к ситуации «интеллектуальной несвободы», которая, по определению академика А. Д. Сахарова, является основным препятствием для развития науки как фактора прогресса человеческой цивилизации.

Стремясь преодолеть излишнюю жесткость рационалистических абстракций по отношению к личности, общественное внимание все более переключается на проблемы человека, понимаемого как исходный пункт всех политических, социальных и духовных процессов. Такой «антропологический» поворот был вызван представлением о том, что современное человечество страдает не столько от отсутствия знаний и научных истин, сколько от незнания природы самого человека и тайн его внутренней духовной жизни, не столько от уровня развития производительных сил, сколько от неумения использовать достижения науки и техники во благо человека. В полемике с механистическим натурализмом и априорным рационализмом складываются течения антропологического толка: феноменология, персонализм и экзистенциализм.

Их появление было подготовлено открытиями в области физиологии высшей нервной деятельности и психологии, совершенными в начале XX в., но получившими широкую известность в 1920-е гг. Исходным шагом был фрейдовский психоанализ: не ограничиваясь исследованием природных элементов человеческого существа, он был направлен на выявление психических влечений индивидуума, влияние культурных и социальных условий на формирование психической жизни человека.

Психика человека распадается на две противоположные сферы — сознательного и бессознательного. При этом бессознательное определяет ведущую черту психики личности. Общие принципы психоанализа легли в основу целого ряда доктрин и теорий: «психология бессознательного», иррационализм жизнедеятельности, конфликтность и расщепленность внутреннего мира человека, «репрессивность» культуры и общества.

Развитием фрейдовского учения явились работы Карла Густава Юнга. В центре его учения было представление об «архетипах» — бессознательно вырабатываемых стереотипах, носящих схематический характер. Они имманентно присущи всему человеческому роду и являются своеобразными символическими образами, которые вбирают в себя общечеловеческий опыт, воплощенный в культуре и традициях отдельных рас и народов, а также отражают естественную природу человека. Архетипы юнговского «коллективного бессознательного» носят наследственный характер, психологизируют общеисторические и социальные процессы. Считается, что они являются исходной основой формирования цивилизации определенного культурного типа, определяя стереотипы этнического сознания [Юнг, 1994]. Так психоанализ непосредственно был включен в сферу общественных наук.

Инструменталистский, утилитарный подход прагматизм распространялся на всю сферу культуры. В сфере социально-политических наук это проявилось в стремлении распространить методы естественно-научных дисциплин на исследование общественных процессов. Модными становятся профессии менеджера, социолога, политтехнолога, которые исследуют конкретные социально-психологические ситуации в сферах воспитания и образования, организации производства и маркетинга, предлагают решение проблем, основанное на психологических особенностях индивидуального и массового сознания. Уже не «окружающая действительность, а сам человек и его общество становились эмпирической «данностью» для научного анализа и практического применения к ней исследовательских методов (включая эксперимент). Утверждение науки об обществе, которая была отделена от мировоззренческого содержания, привело к возникновению структурализма [Levi-Strauss, 1931, р. 28].

Полученные результаты уже в 1920-30-е гг. были широко применены в педагогике, рекламной деятельности и в политике. В наши дни они распространены на все сферы человеческого бытия. Практика использования результатов научных исследований убедительно показала, что в отрыве от мировоззренческой, а следовательно, нравственной основы расширение знаний о человеческой психологии, об обществе приводит к тому, что эти знания используются для ограничения человеческой свободы. Они способны манипулировать сознанием и психикой личности в интересах элит, включая государственных деятелей.

Поворот в психоаналитическом движении от биологической обусловленности человеческого поведения к его социальной и культурной детерминации явился толчком для бурного развития социологических и политологических исследований. На основе психоанализа стремились построить новые теории общественного развития: «сексуально-экономическая теория» В. Рейха, «социологически ориентированный психоанализ» К. Хорни, «программа гуманизации общества» Э. Фромма — все предполагали приспособить психологию человека к реалиям общества, а общество — к психологии человека [Reich, 1964; Reich, 1970; Horny, 1939; Fromm, 1968].

«Сексуальная революция» второй половины XX в. была спрогнозирована и методологически подготовлена еще до Второй мировой войны. В искусстве и литературе второй половины XX в. она привела к преувеличению роли инстинкта в ущерб человеческому чувству и интеллекту. Это упростило процесс коммерциализации сферы культуры, так как обычно искусство инстинкта проще и примитивнее, а следовательно, легче продается. Но подлинным масштабным и глубоким успехом во всех отношениях до сих пор пользуются произведения искусства, которые наиболее полно отражают богатство человеческой природы и общественное признание личности. Они имеют статус культурных ценностей.

Учение о «первичных влечениях», в основу которого был положен комплекс Эдипа, нашло отражение в публицистике и произведениях таких авторов, как Т. Манн, Cm. Цвейг, А. Цвейг, Р. Роллан, С. Дали. Перенесение принципов психоанализа на общественные явления было характерно для плеяды теоретиков «кризиса культуры» А. Вебера, Г. Зиммеля, Ф. Тенниса, О. Шпенглера. Всеядность психоанализа была воспринята как некая объективная основа для целого ряда теорий общественного развития. В практическом применении методы психоанализа способны разбудить любые грани человеческой натуры, ибо человек — это микрокосм, в котором можно найти все. И здесь мы вновь сталкиваемся с нравственно-общественной дилеммой — кто и для чего использует научные знания, в какие жизненные условия поставлен человек, какова степень его гражданской и социальной ответственности.

Доверие к историческому прогрессу, уверенность в гуманистической линии развития истории были подвергнуты сомнению. Первая мировая война подточила веру в прогресс не столько своими жертвами (ибо неизбежность исторической жертвы во имя прогресса признавалась), сколько очевидной бессмысленностью этих жертв. Еще более жутким и непонятным, чем сама война, казалась интеллектуалам та легкость, с которой ее забыли в 1920-е гг. Установился беззаботно-циничный стиль жизни, утвердилась не оглядывающаяся назад деловитость.

Ощущение, что в истории действует сила, соединяющая в себе бессмысленную жестокость и цинично-расчетливую деловую энергию, было выразительно показано О. Шпенглером в книге «Закат Европы» [Spengler, 1923]. Развитие представлялось как последовательная смена стадий «цивилизации» и «варварства». При всей симпатии автора к европейской культуре и при всем неприятии грядущего «нового варварства» он считал неизбежным именно такое направление развития исторического процесса. Такая концепция была созвучна послевоенной деморализации значительных слоев населения.

Ситуация усугублялась социальной катастрофой, разразившейся под влиянием мирового экономического кризиса 1929-1933 гг. Уже в начале 1930-х гг. многие представители либеральной интеллигенции обращают внимание на патологические изменения массового сознания. Потеряв устойчивые внутренние убеждения, социальную опору в обществе, люди становились легкой добычей различных пропагандистских стереотипов, демагогических обещаний и политических авантюристов. Никому из интеллектуалов не удалось предложить отчаявшимся людям (вне рамок революции или войны) такую перспективу, которая могла бы их увлечь.

Наиболее радикальные последователи Шпенглера рассматривали окружающий мир как лишенный гуманистического смысла, где человек изначально не представляет собой ничего духовного, ему присущи только физиологические функции и некие психологические стереотипы. В этом мире ставились под сомнение нравственные ценности: совесть объявлялась химерой, дух — ложью, а сила — проявлением человеческой воли. Огромный пласт культуры, формирующий человека как личность, объявлялся утратившим значение.

Между тем и в этой среде не могли не понимать, что подобный мир чреват саморазрушением. Для преодоления возникавшего хаоса общественного сознания необходимым считалось обратиться к национальной традиции и национальному духу как системообразующим факторам. Человек объявлялся носителем национальной идеи, соединенной со способностью к твердому проявлению воли. Борьба за выживание нации во враждебном ей мире становилась самоцелью. Задача ее реализации приобретала привычные рационалистические формы, отводя человеку роль средства достижения цели.

Попытка сформировать систему духовных ценностей, основанных на приоритете национальной идеи, вылилась в доктрину фашизма. Государство объявлялось основой национального единства, универсальным регулятором политических, экономических, социальных и духовных отношений в обществе. Общество, сохраняя свою структуру, могло обеспечить стабильное развитие путем подчинения личности интересам нации. Государство в этих условиях приобретало всеобщий (тоталитарный) характер. Но мир в целом от этого не становился устойчивее.

Более того, столкновение национальных интересов вело к конфликтам, приобретавшим, как показала история, масштабы грандиозных военных столкновений, которые, в свою очередь, приводили к неизбежной дегуманизации общества. К тому же сама национальная идея, приобретая в деятельности государственного аппарата самодовлеющее значение, лишила человека права на свободу реализации собственного выбора в рамках ответственности его перед обществом. Фашизм возник не в стороне от европейской культуры, он являлся частью этой культуры, поэтому первоначально не вызвал отторжения в западном мире. Расизм не был чужд большинству европейских народов, Гитлера отличал оголтелый антисемитизм, но эти настроения существовали и в демократических западных странах.

В духовной жизни европейских народов одним из способов постижения общественного бытия было выявление роли человека в историческом развитии — проблема, которая становится предметом размышления в 1920-е и особенно в 1930-е гг. Национальной идее противопоставляется идея единства человеческой цивилизации. В европейской литературе 1920-х гг. пробуждается интерес к восточной философии и литературе. В произведениях Л. Фейхтвангера, Р. Роллана, Г. Гессе, А. Дёблина и других утверждается мысль о движении европейского мироощущения к индийскому мировоззрению. Л. Фейхтвангер в романах «Успех» (1930), «Иудейская война» (1932), «Сыновья» (1935) утверждал идею бесконечного многообразия мира и господства в нем разумного начала. Шовинизму он противопоставляет «мировое гражданство» как гуманистическое царство духа и разума, как синтез западного и восточного мировоззрений. Такая трактовка элитарного интернационализма получила широкую поддержку в немецкой демократической литературе: в статьях Т. Манна «Космополитизм» (1925) и Г. Манна «Исповедание национального» (1933). Во второй части трилогии Л. Фейхтвангер отказался от космополитической идеи и связал решение национальной проблемы с социальным освобождением человека.

Идея «наднационального гуманизма» получила дальнейшее развитие в беллетризированной биографии Эразма Роттердамского С. Цвейга. В ней представителю мировой интеллектуальной элиты противопоставляется «фанатичный Лютер и с ним — неодолимые силы национального народного движения» [Цвейг, 1984, с. 7]. С позиций исторической правды С. Цвейг, конечно, заблуждался: Лютер был таким же гуманистом для своего времени, как и Эразм Роттердамский. Но последний представлял интеллектуальную элиту, а лидер Реформации — широкие слои общества, находившиеся на нижних ступенях политической лестницы средневековой Европы. В наднациональном интеллектуализме автор видел идеал, который «возрождает в сердцах человеческую мечту о торжестве человечности» [Цвейг, 1984, с. 7].

В стихийном народном движении, лишенном интеллектуальной мощи, С. Цвейг усматривает угрозу утверждению гуманистических идеалов, сравнивая народные силы с племенами германцев, разрушивших Рим. Таким образом, источником антигуманизма общества объявлялись не только природа человеческого инстинкта, но и народная национальная традиция, основанная на нем. После Второй мировой войны идея ограничения «народного суверенитета» из-за его якобы национализма и агрессивности, необходимости преодоления «источника» войн между народами легла в основу идей трансформации ООН в мировое правительство или европейской интеграции.

Значительное влияние на формирование новой концепции оказали труды Анри Бергсона. В них впервые были разработаны идеи «открытого» и «закрытого» общества [Bergson, 1932]. Бергсон утверждает, что человек по природе своей — существо общественное: природа создала его естественным коллективистом, подобно муравью или пчеле. Но этот замысел природы был рассчитан на жизнь в маленьких, закрытых и неподвижных коллективах, управляемых инстинктом. Характерные и неуничтожимые черты «закрытого» общества — замкнутость, сплоченность, иерархия, абсолютная власть вождя, дисциплина. Столь же «естественный» характер носит и война между этими обществами. Каким бы глубоким ни был культурный слой, он не может упразднить воздействия природной основы на это общество. Но свобода выбора, которой природа наделила человека, позволяет отдельным личностям воспринимать «божественное откровение» и нести его остальным людям в форме общественной морали и нравственности, определяющих открытое божественному откровению общество: представление о человеческом братстве, выходящем за пределы замкнутого общества, авторитет морального героя, за которым люди следуют добровольно и сознательно, свобода творческой личности.

Эту концепцию впоследствии использовал и сделал широко известной американский философ и социолог Карл Поппер, отказавшись от мистического обоснования концепции А. Бергсона [Поппер, 1992].

В художественных произведениях современников А. Бергсона естественным выходом казалось обращение к личности, способной противостоять враждебности окружающего мира. В целом ряде художественных произведений утверждалась моральная сила человека, противостоящая несовершенству общества. Но герои М. Пруста, Р. Олдингтона, Г. Гессе, Э. Хемингуэя могут проявить себя только в условиях «сепаратного мира». Лучших из них отличает высокое моральное благородство и личное мужество. Именно поэтому они приобрели обаяние и стали идеалом послевоенного «потерянного» поколения, жившего в условиях крушения общественных устоев. Но нельзя вечно жить, стиснув зубы, занимая принципиальную позицию стороннего наблюдателя. Индивидуализм как самоценность не в состоянии компенсировать утраченные идеалы и неизбежно ведет к саморазрушению личности. Индивидуализм провозглашает наднациональные, надсоциальные гуманистические ценности, но он не в состоянии их реализовать вне общества.

В произведениях Г. Гауптмана, А. Дёблина. Э. Вайнерта, Э. М. Ремарка отражен кризис личности и трагедия послевоенного поколения, которое, несмотря на сохранившееся в них нравственное начало, не в состоянии адаптироваться к жизни в обществе. Мир, на который они возлагали свои надежды в окопах Первой мировой войны, не стал синонимом гуманного времени. Они не смогли реализовать в нем свою нравственную чистоту, вступили в острый конфликт с действительностью и потерпели сокрушительное поражение.

Неспособность демократических государств в условиях кризиса разрешить социальные проблемы, преодолеть формализм правовых норм и религиозной морали — все это в литературе тех лет не ставило под сомнение само право человека на свободу выбора между добром и злом. В исторических романах 1935 и 1938 гг. о Генрихе IV Г. Манн на фоне средневековой Европы показывает, как неверие в людей и фатализм порождают тоталитаризм. При этом идеология, религия, национальная и сословная принадлежность являются внешними факторами по отношению к характеристике места человека в истории. Зависимость его от исторических обстоятельств не исключает, по мнению Г. Манна, проблему выбора между войной и тоталитаризмом — с одной стороны, и трудом и интеллектом — с другой. Задача исторического деятеля заключается в том, чтобы сформировать такие жизненные общественные условия, в которых, помимо прочего, проявляется прежде всего человеческая одаренность, не отравленная жаждой наживы.

В пьесах Б. Шоу также звучит тема неизбежного превращения демократии в тоталитарное государство, если она окажется не в состоянии обеспечить людям условия для производительного труда и интеллектуального развития. В основе произведений Т. Манна, Р. Роллана, Т. Стейнбека, Р. Тагора, Лу Синя и многих других лежали различные национальные и религиозные традиции, но неизменным оставалось гуманистическое содержание. Г. Гессе писал о Гёте: «Гёте был гражданином и патриотом в интернациональном мире мысли, внутренней свободы, интеллектуальной совести...» [Гессе, 1987, с. 57]. Тем самым автор подчеркивал неразрывную связь национального, интернационального и гуманистического. Вопрос ведь состоял не в том, что считать определяющим — общее или особенное (в действительности одно без другого не существует и только в нашем сознании приобретает самостоятельное значение), а в том, что составляет их содержание и какая роль отводится в нем человеку.

Без народной традиции, без национальной основы нет, и не может быть подлинной культуры, действительного, а не умозрительного гуманизма. Но рабское следование догме или традиции, слепое подчинение обстоятельствам, даже если они предопределены природными факторами или традицией, порождают сон разума, превращают общество в толпу, ведут его к катастрофе.

Попытки найти гуманистическое содержание выхода из кризиса, охватившего общество, предприняла философия экзистенциализма, в частности в вышедших на рубеже 1920-30-х гг. произведениях М. Хайдеггера, К. Ясперса, Так, Ясперс считает процесс взаимодействия и взаимовлияния западной и восточной цивилизаций благотворным для личности [Jaspers, 1932, s. 15]. В этом взаимодействии Ясперс видит решение одной из сложнейших проблем экзистенциализма: соотношения свободы и произвола. В общественной жизни невозможно отличить одно от другого, что порождает нелегкую дилемму: либо формальная рационализация бюрократического общества, не оставляющая места для свободы, либо бунт против разума, разрушающий само общество. Для себя Ясперс решает проблему путем синтеза экзистенциальной внутренней свободы личности, идущей с Востока, и регулятивной внешней функции разума, приходящей с Запада [Jaspers, 1942]. В послевоенные годы немецкий мыслитель назвал этот симбиоз «философской верой».

Для общественного сознания Европы и Северной Америки великие культуры Азии, однако, по-прежнему оставались чем-то неизвестным, экзотическим и пугающим. Отсутствие устойчивых и широких культурных связей между цивилизациями рождало незнание. А неизвестность была чревата естественной психологической реакцией — страхом перед огромной и непонятной культурой Востока. В силу этих обстоятельств выводы Ясперса не оказали сколько-нибудь существенного влияния на духовную жизнь западных стран. Но на экзистенциалистской основе в предвоенные годы рождается дух «общественного оптимизма», возникший на основе успехов индустриального развития, которое внушало надежды и на социальный успех. В обществе популярными становятся разного рода интерпретации на тему классической «Золушки».

С середины 1930-х гг. под влиянием достижений индустриальной экономики утверждается так называемый большой стиль, или интернациональный стиль. Исходным фактором появления этого стиля стало развитие мегаполисов с конца XIX в. Обжитой, согретый воспоминаниями старый город сохранялся отныне как музейное достояние, а вокруг вырастали десятки и сотни километров урбанизированных жилых территорий, где были вокзалы, кинотеатры, промышленные предприятия и аэропорты. Все они требовали сложной инфраструктуры и современных коммуникаций. Постепенно эти урбанизированные территории, раскинувшиеся вокруг Парижа и Лондона, Берлина, Нью-Йорка, Чикаго и Сан-Франциско, все более «цивилизуются». Они требуют широкого применения индустриальных методов строительства, позволяет воплощать масштабные градостроительные проекты, обширные пространства площадей. Символом этого стиля стали американские небоскребы, сооружения, создававшиеся по генеральному плану реконструкции Москвы, павильоны Всемирных выставок в Париже 1937 г. и Нью-Йорке 1939 г., крупное индустриальное строительство, трансконтинентальные перелеты и т. п.

«Индустриализация» быта, характерная первоначально для модернизма с ее фабриками-кухнями и фабриками-прачечными, уступила место внедрению бытовой техники в традиционные формы жилья — городские квартиры и индивидуальные дома. «Электрический дом» компании Форда, демонстрировавший возможности бытовой техники с 1928 г., в середине 1930-х гг. стал все чаще воплощаться в развитых странах в реальность. Стиль предполагал монументальность, использование широких перспектив, укрупненных архитектурных деталей, разнообразных фактур материала, сложных строительных технологий. Он должен был продемонстрировать возросшую мощь человека, его способность реализовать самые грандиозные проекты, продемонстрировать оптимизм, «претворить сказку в быль». Провозглашенная перспектива порождала надежду на определенность и стабильность. «Оптимистический реализм» в СССР назывался «социалистическим реализмом», но под этими терминами скрывались самые разнообразные художественно-эстетические течения. Им нужна была другая ситуация для вдохновения, чем для «крайне левых» в 1920-е гг. Надежда на лучшую жизнь была определяющей тенденцией общественных настроений того времени. Однако продемонстрированный оптимизм не смог предотвратить мировую войну.

В первой половине XX в. сохранилась устойчивая тенденция развития материальной культуры, в основе которой значительную роль играл научно-технический прогресс. На этом фоне все более отчетливо стало проявляться отставание гуманитарного развития человеческого общества. Рационалистическое мышление, получившее исключительно большое распространение, утвердило в обществе потребительское отношение к духовным ценностям, прагматически понимаемую целесообразность в отношении морали и нравственности. Попытки светского обоснования гуманизма не удались. Человек, как основа жизни общества, был достаточно подробно детерминирован, но не синтезирован как личность, обладающая способностью к развитию. Ни одной из предложенных в то время систем общественно-политической практики не удалось сконцентрировать внимание на человеке. Противоречивые тенденции развития индустриального общества, неоднозначность и политизированность критериев гуманитарного прогресса тех лет, очевидно, являются определенным препятствием на пути включения памятников эпохи в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >