Полная версия

Главная arrow Прочие arrow Писать поперек

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ОБРАЗ ЕВРЕЯ-СОВРЕМЕННИКА В РУССКОЙ ДРАМАТУРГИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX — НАЧАЛА XX ВЕКА1

Изображение евреев в русской драматургии второй половины XIX — начала XX в. уже не раз становилось предметом исследовательского внимания. Историками литературы и театра были охарактеризованы наиболее известные пьесы на эту тему и отразившиеся в них социальные проблемы[1] [2].

Поэтому сразу же укажу причины моего обращения к указанному вопросу. Их три. Во-первых, работая в специализированной библиотеке с богатым фондом русских пьес, я столкнулся с тем, что многие из них, имеющие прямое отношение к указанной тематике, не привлекаются исследователями. Созданная Российской государственной библиотекой искусств, Российской национальной библиотекой и Санкт-Петербургской театральной библиотекой электронная база данных «Драматургия», включающая пьесы XVIII—XX вв. (по 1923 г.), сделала корпус пьес этого периода легко обозримым, собственная же моя работа над подготовкой каталога коллекции литографированных пьес РГБИ (и просмотр при этом de visu около пяти тысяч пьес) дала возможность создать обширную, достаточно репрезентативную подборку пьес, представляющую различные типы изображения евреев. Поэтому выводы в данной статье делаются на основе существенно большего числа пьес, чем в предшествующих работах, при этом многие из них впервые привлекаются к рассмотрению[3].

Во-вторых, в данной статье используется иная методология. В упомянутых выше работах авторы исходят из того, что драматургия отражает жизнь, идущие в обществе процессы. На мой же взгляд, литература (и, в частности, драматургия) отражает не «жизнь»,

«реальность» и т.п., а мир человеческих ценностей, представлений, стереотипов. Кроме того, в литературе очень большую роль играют жанровые, стилистические и т.п. условности и традиции. Поэтому при сравнении литературы и «действительности» нужно учитывать наличие большого числа «преломляющих призм».

И наконец, в-третьих, исследователи обычно пишут о евреях как о части населения, резкой границей отделенной от русских. Характерно, что пьесы русских по рождению авторов В. Левитина рассматривает в книге «Русский театр и евреи», а пьесы евреев по рождению, но пишущих на русском языке, — в книге «“...И евреи — моя кровь”: Еврейская драма — русская сцена». Аналогичным образом членят материал и другие авторы. Получается, что факт рождения, «крови» обуславливает национальную идентичность, хотя история культуры, в том числе и история евреев, свидетельствует о ином. Условно говоря, и евреи по происхождению писали «русские» по подходу пьесы, и русские по происхождению писали пьесы «еврейские».

В русской драматургии евреи долгое время появлялись, за редкими исключениями, только в пьесах на темы Библии: «Дебора, или Торжество веры» (1810) А. Шаховского (при участии Л. Неваховича), «Маккавеи» (1813) П. Корсакова, «Кровная месть» (1836) М. Михайловского и др.'1 С одной стороны, театральная цензура противодействовала негативному показу евреев (как, впрочем, и представителей других национальностей) и не позволяла выводить на сцену современных евреев[4] [5], с другой стороны, из-за наличия черты оседлости евреи очень редко появлялись за ее пределами, поэтому в пьесах, действие которых происходит в столицах или в центральной части России, они, по определению, не могли появиться.

Можно сказать, что на сцену вывел еврея во второй половине 1860-х гг. Павел Вейнберг, автор и исполнитель юмористических сценок из еврейского быта. Они имели громадный успех у зрителей, он объехал с ними многие города России и выпустил книгу «Сцены из еврейского быта» (СПб., 1870), которая многократно переиздавалась (еще 7 изданий до конца XIX в.) и вызвала многочисленные подражания[6]. Персонажи сценок Вейнберга — люди корыстолюбивые, готовые на все ради денег, но при этом глупые, не знающие обычаев и порядков страны проживания, плохо говорящие по-русски и т.д. Изображены они в этих сценках в антисемитском ключе, но антисемитизм этот мягкий: евреев не любят, но ненависти к ним не испытывают. Они смешны, но не страшны. Это бытовой антисемитизм; если еврей принимает европейские (русские) нормы поведения, отношение к нему становится достаточно лояльным.

В подобном ключе евреи изображались в многочисленных комедиях. Например, в водевиле И.М. Кондратьева «Шалости молодежи, или Жид оболванен» (1880) одно из главных действующих лиц — пожилой ростовщик-еврей, желающий вступить в брак с молодой русской девушкой. Он показан иронически, но не без симпатии (так, он не хочет креститься). Молодые бездельники обещают помочь ему и выманивают деньги. В юмористической сценке П.К. Перваго (псевдоним П.К. Козьмина) «Прием у доктора больных» (1881) один из персонажей — еврей, торговец платьем на рынке, который пришел на прием к зубному врачу. Он искажает русские слова, от него пахнет чесноком, но ничего плохого он не совершает и выступает в качестве комической фигуры. В фарсе Е.Н. Залесовой «Чудо механики, или Невеста с музыкой» (1891) немалую роль играет изображенный скорее в положительном свете Янкель Янкелевич Шельмензон, «человек на все руки», который организует небольшую махинацию (механическое пианино, чтобы продемонстрировать, что невеста хорошо играет) с целью устроить брак. В «шутке» И.И. Климова «Долой антрепренера!» (1892) есть Семен Семенович Карбункул, «репортер местного “Листка”», который пишет и театральные рецензии. Человек меркантильный (занимает у актеров деньги и не отдает), шустрый, он представлен как комическая фигура. В комедии С.К. Ленни (С.К. Алафузова) «Наши жены» (1897), переделанной из пьесы немецкого драматурга Ф. Мозера, важную роль играет Моисей Иосифович Топоровский, «комиссионер на все руки», «прилично одетый господин. По лицу и по речи положительно еврей, но желает все это скрыть». Он называет себя православным, а в конце пьесы говорит: «Мой папинька был действительно еврей, и маминька была еврейка, а я чистокровный малоросс». Тем на менее этот персонаж призван вызывать смех и некоторую симпатию. В комедии А.О. Гзовского «Гастролер-экспроприатор» (1909) действует фактор Янкель, готовый за большие проценты дать в долг деньги и в итоге остающийся без них. Таким образом, в комедиях было принято изображать евреев как смешных персонажей, наделенных чертами отрицательными (но не очень), а нередко при этом и положительными — инициативностью и умением найти выход в трудной ситуации. В ряде случаев евреи изображены нейтрально, как в фарсах А.П. Морозова «Дядюшкино наследство» (1888) и Е.Н. Залесовой «Черт в юбке» (1895). В фарсе П.Н. Волховского «Семеро ворот да в один огород» (1887) актер Шлюбов, в голосе которого «слышен еврейский акцент», — это положительный персонаж, страстно влюбленный в театр.

Более негативно обрисован еврей в «комедии-шутке» Д.А. Манс- фельда «Прогадал!, или Шлэхте Гешефте» (1881). Но не исключено, что отрицательное отношение автора к нему вызвано тем, что он выкрест. Заводчик Осип Абрамович Мошка меркантилен и, кроме того, ухаживает за дочкой помещика, принуждая к браку, поскольку отец ее должен ему большую сумму денег. Та соглашается, однако в итоге заводчика обманывают и долг не отдают.

Разумеется, в российской действительности были и меркантильные, и нечестные евреи, но ошибкой было бы считать, что названные пьесы «отражают» реальность того времени. За ними стоит давняя литературная (и даже фольклорная) традиция представления еврея. М. Вайскопф на основе анализа большого числа литературных произведений Николаевской эпохи пришел к выводу, что в них «преобладает бегло пренебрежительная (чаще шаржированная, реже — благодушная) рисовка эпизодических еврейских фигур, особенно современных: всевозможных извозчиков, портных, цирюльников, мелких торговцев, шинкарей»[7]. Этот типаж восходит к «русской комической интермедии 18 в. и отчасти к вертепно-фарсовой и исторической школьно-театральной традиции, усвоенной через польско-украинское посредство»[8].

В пьесах же серьезных, «проблемных» евреи обычно изображаются резко отрицательно. Здесь можно было встретить банкира, готового, чтобы склонить замужнюю женщину к сожительству с ним, заплатить долг ее мужа (в драме Н.А. Потехина «Злоба дня», 1875), или занимающуюся темными делами сводницу (в пьесе И.В. Шпа- жинского «Ложь до правды стоит», 1881). Однако чаще акцент делался на готовности совершить любой (даже нечестный и незаконный) поступок ради денег, причем в ряде случаев речь идет и о серьезных преступлениях. Например, в драме А.Ф. Писемского «Ваал» (1873) выведен Симха Рувимыч Руфин, который служит приказчиком у крупного предпринимателя-мошенника и помогает ему обделывать свои дела. Он корыстолюбив и сластолюбив, готов с любовницей хозяина обокрасть его и сбежать за границу. В «сценах из народного быта» Е.Н. Залесовой «Солдат Яшка» (1892) мы встречаем Янкеля Лейбовича Липского, «управляющего большим винокуренным заводом», который «говорит с сильным еврейским акцентом» и все время искажает русские слова («на шамава шередина моего шея», «минэ нужны гельды, а не шлезы»). Упомянут и исходящий от него чесночный запах. Он корыстолюбив и хочет взять содержанкой девушку. Для того чтобы скомпрометировать возлюбленного девушки, он посылает своих людей подбросить бочонок с вином, чтобы потом обвинить молодого человека в краже. В финале все его замыслы терпят крах. Липского называют «еврейской харей» и «черным тараканом», что демонстрирует резко отрицательное отношение к нему. Апогея эта тенденция достигла в драме В.А. Крылова и С. Литвина (С.К. Эфрона) «Сыны Израиля» (1899; шла в театрах под названием «Контрабандисты»). В ней еврейское население пограничного местечка было изображено как скопище контрабандистов и убийц. Постановка пьесы сопровождалась скандалами по всей стране, вызвала резкую поляризацию в обществе по отношению к еврейскому вопросу и стала во многом переломной в изображении евреев в русской драме[9].

Любопытно, что в качестве контрабандистов, отравителей, святотатцев и шпионов евреи изображались еще в первой половине XIX в.[10] [11] М. Вайскопф отмечал, что «лишь только <...> резко повышается удельный вес какого-либо еврейского лица, как вместе с укрупнением плана срабатывает механизм демонизации, приводимый в действие религиозными шаблонами и юдофобским фольклором»11.

Но чаще всего с середины 1870-х гг. в качестве негативных еврейских персонажей выступают финансисты и биржевые игроки, призванные наглядно продемонстрировать ассоциируемый с евреями меркантилизм. Характерно, что в уже упоминавшейся пьесе С.К. Ленни «Наши жены» один из персонажей говорит про другого: «...совсем похож на еврея, впрочем, банковские дельцы почти все евреи»[12]. В «Не чаял, не гадал, а в просак попал» (1893) С.И. Напойкина есть Исаак Александрович Эделынтейн, владелец торговой конторы в Москве. В комедии Д.А. Мансфельда «Нам нужны деньги» (1887) представлена атмосфера биржевой лихорадки. Все, даже дамы, покупают акции. А обеспечивает их акциями «Лев Соломонович Аронштейн, биржевой заяц», «средних лет, еврейского типа, одет несколько пестро, но по последней моде, юрок, тараторит, говорит с акцентом, но без ужимок»[13], который всех уговаривает купить акции сомнительных обществ и, кроме того, дает деньги в рост под большой процент. В пьесе П.А. Россиева «Цари биржи» (1899) о биржевых деятелях подавляющее большинство биржевиков — евреи-мошенники (второе название пьесы — «Каиново племя»). В комедии И.И. Колышко «Большой человек» (1909) два крупных банковских деятеля — Шмулевич и барон Вассенштейн — изображены в негативных тонах. Марк Соломонович Розенштерн в «Пиратах жизни» (1912) А.В. Бобрищева-Пушкина — крупный финансист, делающий попытку путем махинаций приобрести предприятие за бесценок.

Однако постепенно формируется и принципиально иной образ еврея. Уникальным явлением была в то время пьеса популярного драматурга В.А. Дьяченко «Современная барышня» (1868), в которой умными, порядочными и бескорыстными людьми были изображены не только крестившийся еврей-врач Александр Штейнберг, но и его отец — верующий иудей бердичевский купец Янкель Штейнберг. Пьеса, в которой были высмеяны антиеврейские предубеждения и которая завершалась женитьбой младшего Штейнберга на дочери помещика, шла в Александрийском и Малом театрах и была, по-видимому, первым позитивным изображением современных российских евреев на отечественной сцене.

В основном же положительный образ еврея создавали драматурги еврейского происхождения. Обращаясь к русской аудитории и изображая еврейскую среду, они рисовали персонажей преимущественно такого типа, критикуя либо дискриминацию евреев, либо замкнутый еврейский быт, нежелание евреев принять перемены, усвоить современные обычаи. Авторы использовали мелодраматические сюжеты, чтобы показать, что еврей — такой же человек, как и представители других народов, что он тоже любит, чувствует и т.д. Пьесы эти не имели широкого резонанса и на сцену не попадали.

В «драматической повести» Л.О. Мандельштама «Еврейская семья» (1872), действие которой разворачивается в Прибалтике, речь идет о дискриминации евреев со стороны живущих там немцев. Еврейский портной изображен старательным и умелым мастером, берущим за свою работу меньше, чем немецкие портные, но страдающим из-за преследований корпорации портных-немцев. Раввин предсказывает:

Не вечно будут эти муки [евреев],

Уж близко время искупленья:

Оно настанет — и тогда, —

Как посмеемся мы, мой друг,

При общем правды торжестве,

Над прежнею враждой племен!..[14]

В конце пьесы с помощью русского князя справедливость торжествует, и завершается действие апофеозом царю.

О.К. Нотович в пьесе «Брак и развод» (1870), в основе которой мелодраматический любовный сюжет, немало места уделяет изображению как антисемитизма, так и конфликта в еврейской семье между отцом-традиционалистом и сыном — кандидатом прав, сторонником приобщения евреев к современному образу жизни. И тут ясно выражается надежда, что благодаря действиям правительства и отказу евреев от замкнутости евреи станут равноправными. Сын говорит: «Благодетельное правительство начинает вторгаться в замкнутую среду наших единоверцев, и, судя по некоторым реформам, которые оно уже сделало в нашу пользу, мы можем уверенно возложить на него все наши надежды в будущем»[15].

В драме В.С. Баскина «На распутьи» (1880) речь идет об умном и благородном еврее — студенте-филологе, который влюбляется в дочь помещика, подвергается из-за этого антисемитским насмешкам и издевательствам со стороны родителей девушки и их знакомых и в результате кончает с собой.

Таким образом, в 1860—1890-х гг. в русской драматургии сосуществовали два образа еврея — отрицательно изображенного чужака (создаваемый драматургами русского происхождения) и положительно изображенного благородного человека (создаваемый преимущественно драматургами еврейского происхождения). Первый был представлен на сцене (в основном как периферийный персонаж), второй существовал почти исключительно в литературе, но зато тут был в центре повествования.

Однако к концу XIX в. произошли заметные перемены. Определенную роль сыграло изменение эстетических установок. Во второй половине XIX в. русский театр постепенно отходит от жестких сценических амплуа и достаточно условных сюжетов и жанровых схем; в качестве идеала выступает «реализм», предполагающий жизнепо- добие, верность «жизненной правде». Следствием этого был отход от единого образа еврея, стремление «воспроизвести» разные типы евреев — в зависимости от благосостояния, профессии, уровня образования, культурных ориентаций и т.п. Кроме того, к этому времени духовную атмосферу и вкусы общества стала определять интеллигенция. В этой среде сформировалось позитивное отношение к евреям. Процесс этот был весьма медленным, в народнической среде довольно сильны были и антисемитские настроения, народники даже распространяли направленные против евреев листовки[16]; принадлежавшие к народнической среде А.П. Пятковский и С.С. Окрейц издавали антисемитские журналы («Наблюдатель» — первый, и «Луч» — второй). Но к началу XX в. быть антисемитом стало неприлично, антисемитизм маргинализируется. Редко кто (как Андрей Белый и В.В. Розанов) проявлял его в печати (А. Блок, например, хотя и был антисемитом[17], но публично свои взгляды по этому вопросу не выражал). Изменения в трактовке образа еврея были связаны и с тем, что наряду с евреем- фактором и евреем-финансистом в культуре все более важную роль стали играть образы еврея — деятеля литературы и искусства и ев- рея-революционера. Теперь отношение к еврею усложняется — его и боятся, и уважают. Образ еврея расщепляется, еврей постепенно из чужака становится все более своим, таким же членом русского общества, как русские немецкого, татарского, грузинского происхождения. Разумеется, определенная дистанция сохраняется, но усилия многих драматургов направлены на то, чтобы ее преодолеть. Драматурги, ориентированные на социалистичекие ценности, на равноправие, сочувствие угнетенным и т.д., начинают широко вводить позитивную трактовку еврея; характерный пример — имевшая большой успех и обошедшая всю страну пьеса Е.Н. Чирикова «Евреи» (1902). Действие ее разворачивается в местечке в черте оседлости (в Северо-Западном крае). Автор показывает как тяжелую жизнь еврев, так и преследования и оскорбления, которым они подвергаются. В пьесе собраны многие мотивы, которые обычно присутствовали в пьесах драматургов еврейского происхождения: конфликт верующего отца и его неверующих детей, идейные споры в еврейской среде (сионисты и марксисты), погром и т.д. Чириков явно усвоил традицию изображения евреев, разработанную русско-еврейской интеллигенцией.

Параллельно идет интенсивный процесс ассимиляции евреев (в том числе и через крещение), превращения их в русских еврейского происхождения. Немалую часть (русской) читательской аудитории и (русской) театральной публики составляют теперь евреи, и писатели, в том числе и драматурги, оглядываются теперь на них. Быстро растет число евреев-журналистов и писателей, причем немалая часть их ощущают себя русскими — по языку и культуре. Они усваивают установки русской интеллигенции (долг перед народом, ненависть к эксплуататорам и т.д.) и, в частности, ее неоднозначное отношение к евреям.

Если на ранних этапах основной проблемой для еврейских авторов было неполноправное положение еврея в русском обществе (черта оседлости, угнетение, бедность), то в начале XX в. на первый план выходит другая — разрыв с традицией, конфликт отцов и детей, расслоение еврейства (имущественное, социальное, идейное). Теперь для драматургов важен не столько конфликт евреев с окружением, сколько конфликт внутренний — потеря еврейской идентичности.

Одна, более традиционная, разновидность пьес содержит резкую критику еврейской замкнутости, бытовых и религиозных традиций, мешающих вхождению евреев в современный мир. Так, в драме И. Тенеромо (И.Б. Файнермана) «Развод» (1902) критика устаревших еврейских обычаев дана через показ того, как существующие у евреев порядки развода и наследования ломают человеческие судьбы. Драма Е.Н. Ильинской «Грядущий рассвет» (1902) направлена против раввинов и кагала, но в то же время в ней высмеяны обрусевшие и оторвавшиеся от своего народа евреи. В пьесе выведен молодой еврей, который общается с караимами. Местные евреи преследуют караимов, а он любит караимку и защищает их. Внук богача, он хочет стать ремесленником и заботиться о бедных. Герой стремится уйти в большой мир, чтобы посмотреть, как живут там, «и, вернувшись обратно, помочь всем, погрязшим во тьме, выбиться к свету». Он говорит: «Для меня Израиль дороже моих личных интересов, дороже моего счастья и жизни»[18]. В конце концов раввин и община его проклинают. Возлюбленную убивают, а он уезжает. У Н.Н. Лернера в драме «Вер Цыдукер» (1909) изображен богатый еврей, не дающий согласия на брак дочери с бедняком и выдающий ее за нелюбимого. Это ломает ее судьбу и приводит к самоубийству. Его племянник-студент так формулирует основную мысль пьесы: «Довольно этим фарисеям душить самосознание народа и держать его в своих жалких отрепьях выцветшего талмудического закона»[19].

Другая группа пьес показывает тяжелую жизнь евреев и кризис традиционного еврейского мира. Тут обычно представлены отец — сторонник традиционного образа жизни, и его дети — революционеры, сионисты, карьеристы и т.д. В центре трагедии Д. Айзмана

«Терновый куст» (1907) — семья лудильщика. Глава семьи — человек религиозный, он говорит: «Не уйдет из среды его [еврейского народа] Бог, не уйдет, пока гнет и насилие не будут побеждены». Сын его, революционер, совершил покушение и был казнен, дочь погибла в бою во время восстания в 1905 г. Схожие мотивы и схожих героев можно найти в пьесах Д. Бенарье (Д.Л. Маневича) «Семейство Шпигельман» (1906) и «Богом избранные» (1911).

В третьей группе пьес основной акцент сделан на долге образованных евреев перед своим народом. В драме О. Дымова «Слушай Израиль!» (1907) сын крестится втайне от отца, чтобы учиться в институте. Но он чувствует связь с еврейством, возвращается в родной город и, пытаясь защитить от погромщиков еврейский магазин, гибнет. В драме С. Белой (С.Н. Богдановской) «Гонимые» (1908) мать хочет, чтобы сын учился в университете, и для этого продает дочь фабриканту. Дочь становится проституткой, пьет и гуляет. Сын-студент заявляет: «Мне кажется, что не только родителей, я бы и чужих бедняков не забыл никогда! Да как можно забыть, я видел нищету, слезы, беспомощность моих братьев, и вдруг я их забуду! Да мы жизнь свою должны отдавать за свой народ! Когда я выучусь, я буду работать не для себя, а для нашей нищеты <...>»[20]. Правда, он женится на богатой, становится врачом и думает только о карьере, но в конце пьесы осознает свою ошибку и называет себя «подлецом».

Наконец, в четвертой группе пьес (получивших распространение после разгрома революции 1905 г.) драматурги изображают еврейские семьи в состоянии полного распада, утраты не только общих ценностей, но и вообще ценностей положительных; соответственно, большая часть персонажей изображается негативно. Одна из пьес (драма Я.М. Безсонова и Д.А. Глушковского (Д.А. Глускина) по повести С. Юшкевича) так и называется — «Распад» (1907). В семье домовладельца Розенова один сын — студент-карьерист, другой — революционер. Дети не думают о стариках, все деньги потративших на них и разорившихся, и покидают родителей. В конце пьесы мать, чтобы получить страховку, поджигает дом (который собирались забрать за долги). В «Правде небесной» Д. Айзмана (1912) изображены коммерсант и его сын — кутила и шалопай. Жена коммерсанта в прошлом тайком от него устроила поджог, чтобы получить деньги по страховке. Дочь написала донос, чтобы муж получил место. Другая дочь расходится с возлюбленным. Мать их кончает с собой. В комедии С. Белой «Великий Шмуль» (1916) миллионер выдает возлюбленную замуж за своего конторщика, чтобы жить с ней. Конторщик разоряет его, а сам обогащается, и бывшая фиктивная жена уже живет с ним. Общий посыл подобных пьес — конец еврейского мира.

Еврейские темы и герои становятся настолько привычными на русской сцене, что появляется целый ряд пьес, в которых действие происходит в еврейской среде, но еврейские мотивы используются как фоновый материал, в основном это мелодрамы с любовным сюжетом. В качестве примеров можно назвать пьесы Э. Одинокой (А.Я. Палей) «Роковая встреча» (1911) и А. Крымского (А.И. Шиндельмана) «Роковое» (1911). Собственного говоря, пьесы эти утрачивают еврейскую специфику, героями их могли бы быть люди любой национальности.

Ассимилированный и, тем более, крестившийся еврей отходил от еврейства. Со смягчением антисемитизма (а в среде интеллигенции — и с возникновением филосемитизма) еврей как специфический объект изображения перестал вызывать интерес. Только во второй половине 1920-х гг., когда сформировалась новая интеллигенция, обладающая иными культурными установками, были реанимированы многие старые стереотипы трактовки еврея, что сразу же нашло свое отражение в драматургии[21].

2012 г.

  • [1] В основе статьи выступление на Седьмых международных Михоэлсовскихчтениях «Национальный театр в контексте многонациональной культуры» (Москва, 2011).
  • [2] См., например: Левитина В. Русский театр и евреи: В 2 т. Иерусалим, 1988;Она же. «...И евреи — моя кровь»: Еврейская драма — русская сцена. М., 1991;Элиасберг Г.А. «Разбросаны и рассеяны»: Русско-еврейская драматургия 1900—1910-х гг. // Русско-еврейская культура. М., 2006. С. 216—248; Она же. Драма верыи национальный вопрос в русско-еврейской драматургии 1880-х — 1910-х гг. //Judaica rossica — rossica judaica. Белград, 2011. С. 71—92; Вальдман Б. Драматургиярусско-еврейская и переводная // Вальдман Б. Русско-еврейская журналистика(1860—1914): литература и литературная критика. Рига, 2008. С. 269—278, и др.
  • [3] Подготовленный нами список пьес этого периода с еврейскими персонажамисм. в приложении к статье.
  • [4] «Библейские» и исторические пьесы такого типа в большом числе появлялись и позднее («Иудифь» (1877) Е.Н. Шаховой; «Жидовка — жертва инквизицииXV в.» (1881) А.М. Максимова; «Моисей» (1902) М. Донхина; «Давид, царь Иудейский» (1908) А.Н. Кремлева; «Ирод Великий, царь Иудейский» (1910) Л.Д. Зайделя;«Царь Иудейский» (1914) К.К. Романова и мн. др.), но отношение к евреям в нихрезко отличалось от отношения к евреям современным, поэтому указанные пьесыдолжны быть проанализированы в специальной работе, а в настоящей статье онине рассматриваются.
  • [5] См.: Дризен Н.В. Драматическая цензура двух эпох. 1825—1881. [Пт., 1917].С. 102—103. 234—237.
  • [6] См., например: Гулевич А.А. Сцены из еврейского быта. М„ 1870; Давыдов Ю.Сцены и рассказы из еврейского быта. СПб., 1873; Леонидов Л.А. Сцены из еврейского быта. СПб., 1876; Морозовский А.П. Сцены из еврейского быта. Киев, 1876;Дмитриев В.Г. Сцены, песни и куплеты из еврейского быта. 4-е изд., доп. Киев,1881; Савицкий В.Ф. Наши жидочки: Сцены и рассказы из еврейского быта. Киев,1895; Шмульковский Ицко. Еврейский сборник новейших модных куплетов, песен,анекдотов, пародий и сценок из жизни евреев. М„ 1906, и мн. др.
  • [7] Вайскопф М. Покрывало Моисея: Еврейская тема в эпоху романтизма.М.; Иерусалим, 2008. С. 144.
  • [8] Русская литература // Краткая еврейская энциклопедия. Иерусалим, 1996.Т. 7. Стб. 496.
  • [9] О ее сценической судьбе см.: Динерштейн ЕЛ. «Контрабандисты»: спектакльи книга // Динерштейн Е.А. Российское книгоиздание (конец XVIII — XX в.).М„ 2004. С. 225—229.
  • [10] См.: Вайскопф М. Указ. соч. С. 204—212.
  • [11] Там же. С. 144.
  • [12] [Пенни С.К.] Наши жены: Комедия в 4 актах / Передел, для рус. сценыС.К. Ленни: (Из комедии Мозера). СПб., 1897. С. 83.
  • [13] Мансфельд Д.А. Нам нужны деньги: Комедия в 4 д. и 5 карт. М., [1887].С. 2, 11.
  • [14] [Мандельштам Л.О.] Еврейская семья: Драматич. повесть в 3 отделениях.СПб., 1872. С. 61.
  • [15] Нотович О. Брак и развод: Комедия в 5 д. СПб., 1870. С. 70.
  • [16] См., например: Колинчук С. Павел Аксельрод, Лев Дейч и другие... (Евреи-народники и погромы 80-х гг. XIX в.) // Вестник Еврейского университета в Москве.1998. № 2 (18). С. 43—62; Антисемитизм и русское народничество: (Письмо Б. Николаевского — С. Дубнову) / Публ. С. Кельнера // Там же. 1995. № 3 (10). С. 212—215.
  • [17] См.: Штейнберг А.З. Литературный архипелаг. М., 2009. С. 65—66.
  • [18] Ильинская Е.Н. Грядущий рассвет. Драма в 5 д.: (Из еврейской жизни): Сюжетзаимств. СПб., 1902. С. 27, 33.
  • [19] Лернер Н.Н. Бер Цыдукер. (По закону). (Из еврейской жизни). Драма в 3 д.Киев, 1909. С. 23.
  • [20] Белая С. Гонимые. (Гимн нищеты). Драма в 4 д., 5 карт, из жизни евреев.М„ 1908. С. 17.
  • [21] См.: Гудкова В.В. Еврейская тема в сюжетах ранних советских пьес: еврей какиноземец, «враг» и жертва // Национальный театр в контексте многонациональнойкультуры: архивы, библиотеки, информация. М„ 2006. С. 112—128.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>