Лекция 11. Анализ исторических политических текстов. Анализ российских текстов XIX в.

Мы уже говорили, что политический текст не всегда имел функции, свойственные современному политическому тексту. Отчасти это связано с иной политической системой, иным распределением суверенитета власти, отчасти — с иными идеологическими представлениями о власти, обществе, праве.

Рассмотрим один из первых политических текстов, касающийся актуальных российских проблем и опубликованный в частном журнале, т.е. являющийся выражением частного мнения.

Памфлет А.П. Сумарокова «Сон. Счастливое общество» (см. приложение 1) — пример распространенного и в европейской, и в российской публицистике жанра «снов», «мечтаний».

Сумароков рассказывает о «счастливом обществе», о том как оно достигло своего благосостояния: о верховном правителе; описывает нравы духовенства; работу Государственного совета и судов; рассказывает о нравах общества и армии.

Государь справедлив, человечен и в своей деятельности руководствуется «всенародной пользой», а не своими прихотями. В этом и заключается основной принцип его управления.

Духовенство подобно «стоическим философам» в отношении к благам сего мира. Они просвещенны и человеколюбивы, в светские дела не вмешиваются.

Все законы государства сведены в кодекс. Основа законов — «естественный закон». Государственный совет рассматривает законы либо по воле монарха, либо по «предложению Совета», т.е. по собственной инициативе. В области правления — это ограниченная монархия, причем сам монарх действует в рамках естественного права — заботится прежде всего о благе подданных. (Это одна из важнейших доктрин естественного права, выдвинутых в XVII в. Гуго Гроцием.) Из рассуждений Сумарокова видно, что право построено на таких нормах, как «уважение вольности» каждого; равенство всех перед законом («не имеют люди ни благородства, ни подлородства», «дети за отеческие проступки не наказываются, а за услуги не вознаграждаются», «преступить закон народ опасается», а «живучи честно ничего не опасается», «за взятки лишается судья и чина и имения»); отсутствие сословных привилегий; разделение церковной и светской властей. В интерпретации Сумарокова это право основано на здравом смысле. Закон строго соблюдается, судьи судят в соответствии с кодексом.

Нравы в обществе скорее пуританские, но идея терпимости им известна: тунеядство, пьянство, азартные игры — «презираются», но, «уважая вольность», не запрещаются.

В армии — порядок, дисциплина, начальники — знающие, они не унижают подчиненных, а воины — послушные. Мародерства, грабежей не допускают, а убийство побежденных карается смертью.

На первый взгляд, мы имеем дело с утопией, но если внимательно прочесть текст, то мы увидим, что «счастливое» общество Сумарокова далеко не идеально.

Там совершают преступления даже судьи (их судят и строго наказывают), есть пьяницы и игроки, последних презирают, однако, как было сказано, не преследуют. Идеальным кажется лишь Великий Государь, правящий «мечтательной страной». Своими делами и чертами характера напоминают российского императора Петра I и прусского монарха Фридриха Великого. Превознесение Петра было привычной темой российской публицистики, а вот обращение к опыту прусского монарха было более чем удивительно, так как Россия в это время вела с Пруссией войну. Однако война с просвещенным монархом была непопулярна в кружке великой княгини Екатерины Алексеевны (будущей императрицы Екатерины II), которой Сумароков демонстративно посвятил свой журнал. Как и монарх из «Сна», Фридрих II был законодателем, реформатором, нечуждым просвещению, пишущим на досуге стихи и одновременно жестко искоренявшим злоупотребления чиновников, выстроившим эффективный государственный аппарат. Фридрих был сторонником веротерпимости и считал, что каждый имеет право стараться достичь вечного спасения «на свой образец». Он провел реформу армии, ввел жесткую дисциплину, давал примеры милостивого отношения к побежденным. Духовенство из «Сна» похоже на добродетельных и уважаемых в обществе прусских пасторов. Нравы «счастливого» общества также напоминают прусское общество: скромные добродетели обывателей, насаждаемые и поощряемые властью. Конечно, Сумароков думал прежде всего об избавлении от пороков российского общества, а не об апологии Фридриха II. Положение в прусском государстве и рассуждения философов о «естественном праве» лишь давали ему материал для сравнения, для образцов и для возможного решения российских проблем.

Ответим на несколько вопросов.

  • 1. К кому обращен текст? — Он напечатан в журнале, следовательно, формальный адресат — читатель. Более того, Сумароков рассчитывает на то, что распространение идей «счастливого общества» будет иметь положительный эффект, способствуя осуществлению «мечтаний»: «Дай боже, чтобы сны, подобные сну моему, многим виделись...», и добавляет: «а особливо — наперсникам фортуны». Здесь заключена важная характеристика адресата и мировоззрения автора: он рассматривает сильных мира сего не как волю божественного провидения, а как случайную прихоть фортуны, но именно на «наперсников фортуны» рассчитывает автор в деле изменения общества.
  • 2. Можем ли мы доказать последнее утверждение? — Да: «Страна сия обладаема великим человеком, которого неусыпное попечение, с помощью избранных... помощников подало... его народу благоденствие». «Благополучие общества» зависит от монарха и помощников. Его власть огромна: он «прощает», «наказует», «делает начальниками».

И все же это не народная утопия, подвешенная на ниточке надежды на доброго царя, обрежь ниточку — и все «счастливое общество» ретируется.

Автор, описывая монарха, отмечает его личные качества, что естественно. В описании действий монарха автор ни слова не говорит об институциональных нормах, регулирующих эти действия. Однако он как бы вскользь упоминает о них, говоря о других сферах жизни государства и общества, причем выясняется, что власть монарха ограничена именно институционально. Государственный совет имеет законосовещательную и законодательную функцию: «узаконения, исправления и прочие государственные основания по повелению монарха или по предложению Совета» рассматриваются. Действует кодекс («книга узаконений», «государственные основания»), основанный на нормах «естественного закона»; действия всех властей, в том числе и монарха ограничены законом. Армия, что очень важно, находится в подчинении Государственного совета, а не монарха («Войска их состоят под воинственным советом, а сей совет под Государственным».)

Возникает справедливый вопрос: как примирить противоречие между идеей ограниченной монархии, действующей в строгих рамках права, и идеей того, что достижение этого благополучия полностью зависит от монарха. Ответ дан в самом эпитете «великий», отражающем подразумеваемый уровень смыслов. Это возможно, но монарх должен быть «великим человеком». При монархе — великом человеке возможно появление описанных Сумароковым институтов. Намеков на то, что благополучия можно достигнуть каким-то иным путем— общественным давлением, революцией, — у Сумарокова мы не находим.

3. Идеальное ли это общество? — Нет, это общество реально, к нему нужно стремиться и его можно достигнуть. Автор говорит об обществе, «приведенном в такое состояние, какового... естество достигнуть может».

Таким образом, текст Сумарокова — это типичное произведение эпохи Просвещения, он излагает истину и обращен к власти. Но в нем есть обращение к читателю, формально это открытая пропаганда взглядов на другое, отличное от российских принципов, устройство государства и общества.

Утопией это общество казалось и кажется лишь потому, что буквально каждая характеристика «счастливого общества» является противоположностью российской действительности. Начиная от пьянства и тунеядства, которых не стесняются и которые не презираются российским обществом, и кончая поведением монарха, озабоченного отнюдь не «народным благом».

Автор недоволен своим обществом и хочет его изменений, причем у него есть образец, которому надо следовать. Это не божественный недостижимый идеал, а вполне достижимое — при определенных условиях и введении определенных институтов и мер — общество. Благополучие в значительной мере зависит от доброй воли «великого человека» и наличия такого человека, от его мудрости, способностей; от нравственности духовенства. Однако Сумароков в своем описании рассказывает о конкретных институциональных социальных, политических мерах, способных поддерживать благополучие.

В «счастливом обществе» существуют разделение светской и церковной сфер; церковь находится на содержании у общества, стяжательство клира — наказуемо. Государственный совет имеет власть законодательную; в государстве есть конституция, которую изменяют редко. Законы кодифицированы. Права людей четко очерчены и защищены законом. Сроки рассмотрения дел в судах ограничены. Существует равенство всех перед законом. Судьей сурово наказывают за злоупотребления. Сословные привилегии отсутствуют. Всех приучают работать с детства. Армия находится под контролем Государственного совета. В армии поддерживается дисциплина и соблюдаются

законы.

Таким образом, «Сон, счастливое общество» — это политический памфлет, написанный российским автором о российских общественных и политических проблемах, и первый политический памфлет, напечатанный в российском журнале.

Функции современного политического текста отличаются от функций текста, написанного 250 лет назад. Это отличие хорошо видно на разобранном примере: автор обращается не столько ко всем читателям, сколько к избранным «наперсникам фортуны». Мобилизующая функция текста ослаблена, аргументация основывается на разнице между российской действительностью и теми образами, которые рисует автор. Автор предполагает, что говорит истину, он не находит нужным объяснять, почему для общества лучше, если люди не имеют «ни благородства, ни подлородства» и крестьянский сын может стать «великим господином», для него это «естественный закон», т.е. закон природы. В реальности эти образы являлись ценными, положительными и убедительными только для небольшой части тогдашнего российского общества.

Следующий текст (см. приложение 2) замечателен тем, что автором этого политического памфлета[1] была Екатерина Великая. Изданием журнала «Всякая всячина» (1769-1770) и активным авторским участием еще в нескольких изданиях Екатерина дала первый и единственный пример императорской журналистики. (За исключением Петра I, который, впрочем, лишь направлял деятельность по изданию «Ведомостей».) Императрица обращалась к журналистике очень часто, и отнюдь не только в целях развлечения и даже не только в целях воспитательных. В ряде материалов ее журнала обсуждались актуальные политические проблемы, внутренние и внешние, и преследовались четкие политические цели. В разбираемом памфлете Екатерина пытается описать в аллегорической форме проблему, связанную с составлением нового Уложения — свода государственных законов, и работу комиссии по составлению Уложения. В значительной степени памфлет — это объяснение и апология действий императрицы. Для нас важен сам поразительный факт: императрица объясняет свои действия читателям журнала. Уже сама публикация этого материала задавала норму восприятия: власть объясняет читателю свои действия. Пресса по своей природе институт демократический: она предполагает вне- сословное, внеклассовое равенство читателей, пресса несет в себе идею информирования и обсуждения информации, т.е. привлекает читателей к проблемам актуальной жизни и управления государством, способствует формированию их активной социальной, политической позиции. И русская императрица, абсолютный монарх, без всякого давления, по собственной инициативе и в соответствии со своим пониманием политических проблем, проблем управления, предлагает читателям объяснение своим действиям.

При работе с текстом надо учитывать контекст: традиция политического памфлета идет из Англии, сказки Дефо, Свифта, Арбетнота были известны образованному русскому читателю; язык памфлета — неряшливый, что вызвано нетвердым знанием языка императрицей; комиссия по составлению нового Уложения начала работу в 1766 г., частично приостановила работу в 1768 г. в связи с русско-турецкой войной и больше ее в полном объеме не возобновляла; работа комиссии освещалась прессой и вызывала интерес в публике; старое Уложение было принято в 1649 г. и с тех пор не пересматривалось, принимаемые новые законы часто входили в противоречие со старыми; недавно присоединенные к России провинции, Прибалтийские и Украина, претендовали на особый статус в соответствии со своими старинными статутами; Екатерина была недовольна работой комиссии, долгими спорами, нежеланием искать компромиссные решения.

В сказке рассказывается о мужике (Екатерина акцентирует на этом внимание: все сказки — о царях, а ее — о мужике), который смолоду болел, затем поправился; кафтан у него прохудился, и он стал просить себе нового. Первый приказчик его выпорол, второй приказал шить, но не рассказал, из чего. Наконец, нашелся приказчик, который занялся кафтаном, но дело не идет из-за споров портных, упрямства подмастерьев. А мужик все стоит на морозе без кафтана и почти замерз.

Для современников — читателей журнала трудностей в интерпретации сказки не возникало. Мужик — это народ, государство; смолоду мужик много болел, в том числе и психически, и казался слабым — намек на слабость русского государства; его лечили врачи — это можно понимать как разнообразные государственные реформы, возможно, речь идет о царствовании Анны Иоанновны и бироновской клике. Затем мужик поправился и стал набирать в весе — имеется в виду во время Елизаветы Петровны и самой Екатерины. Но его старый кафтан — Уложение 1649 г., принятое еще при царе Алексее Михайловиче, — прохудился — законы устарели; заплаты не помогают — единичные новые законы только усугубляют противоречия. Управляющим, т.е.

чиновникам, нет дела до мужика. Новый приказчик приказал шить кафтан. Дело поручено портным — депутатам Комиссии по составлению нового Уложения. «Образцовый кафтан», по которому нужно сшить кафтан мужику, — известный Наказ Екатерины депутатам. Одному портному не нравится, что кафтан немецкого покроя, другой спорит о рукавах, третий о пуговицах, четвертый о недостатке сукна. Их пустые споры о покрое — дискуссии в заседаниях Комиссии, рассуждения о том, что нужно хозяину — попытки депутатов сослаться на авторитет императрицы. Четыре мальчика-помощника — представители недавно присоединенных прибалтийских провинций и Украинских земель — затеяли вздорную ссору, упрекают портных и хозяина — требования старых привилегий, обвинения в деспотизме. Управляющие, портные, их помощники никуда не годятся, все отлынивают от дел, крадут, работают из-под палки. Так действуют все помощники хозяина — императрицы. Словом, трудно приходится хозяину и новому управляющему, о котором известно только то, что он хочет добра мужику, замечает его «наготу» и дал приказ шить новый кафтан.

Посмотрим, каким представлен образ мужика. Он болезнен, безобразно толст, с мешающимися мыслями, послушный и терпеливый. Он находит в себе силу духа выгнать врачей из дому (откуда в деревне, у нищего мужика врачи?), но ходит почти нагишом, много работает и толстеет. Он выпрашивает новую одежу у управляющего, стоит на морозе, ждет обещанного кафтана и почти замерз.

Как кажется, образ этот, противоречивый и художественно неубедительный, получает свое объяснение в знаменитом афоризме историка В.О. Ключевского: государство пухло, народ хирел. Екатерина в образе мужика, видимо, попыталась изобразить эту несводимую в единство двойственность государства и народа. Отсюда странность и противоречивость образа.

Вся история — это развитие одной обобщающей метафоры: шитье кафтана мужику. Большинство параллелей очевидны: мужик — народ и т.д. И это закон жанра, именуемого политической сказкой, все ее образы, сюжетные повороты, детали, где весь смысл заключен в аллюзии, должны быть прозрачными. Однако в сказке есть и не совсем ясные образы, например: мужик не может сам себе сшить кафтана, так как бедность, «недостаток (средств) не позволяет». В рамках образа «шитье кафтана — принятие законов», «бедность мужика», т.е. невозможность самому себе сшить кафтан — это отсутствие гражданских и политических прав у народа. Только если у народа есть политические права, он может по своей инициативе влиять на принятие новых законов. В созданной автором картине деревни, поместья бедность мужика, при этом много работающего, очевидным образом является негативной характеристикой этого поместья. Но негативность этой характеристики только подразумевается, автором этот момент не акцентируется и специально не оценивается. Автор не высказывает своего отношения к проблеме собственно «бедности» — отсутствия прав, хотя в описании действий приказчиков, портных авторская оценка выражена ясно и однозначно. Неясность отношения автора к проблеме бедности — отсутствию прав — может быть вызвана как поспешностью работы над сказкой, трудностями выражения нюансов на русском языке, так и позицией Екатерины в то время по вопросу крепостного права. Она не была сторонником крепостного права, но по разным причинам не считала возможным немедленную его отмену. Возможно, этот ее взгляд и обозначен в сказке: крестьянин не имеет прав, и императрица видит, знает об этой проблеме, и описание подразумевает, что автор не считает положение крестьянина справедливым. Но актуальной для нее является другая проблема — отсутствие законов, ее она пытается решить, а проблема отсутствия прав у крестьянина просто констатируется и как бы оставляется на будущее.

Самый интересный, точный и яркий образ — это образ мальчиков- помощников.

«Вошли четыре мальчика, коих хозяин недавно взял с улицы, где они с голода и с холода помирали. Дворецкий приказал им тут же помогать портным. Сии мальчики умели грамоте, но были весьма дерзки и нахальны: зачали кричать и шуметь. Один из них говорит: шить не хочу, я призван глядеть. Другой: вить я не дурак, мы знаем, что вы хотите шить не кафтан, но мешок, в который нас посадят, кинете в воду. Третий стоял у порога и, не вразумясь, говорил: нас в воду кинуть хотят? Семка, мы остережемся: я первый ни с места не пойду. Четвертый не хотел говорить, но три первые толкнули его кулаком в бок; и тот зачал, а что говорил, никто не понял; ибо он сам не знал, что говорил, но наконец раскрыл нагольную шубу и окончил сими словами: пускай мужик нагишом ходит, мы сами наги; ибо шубы мы носим на голом теле: износили кафтаны; просим нам отдать те, кои у нас были, как мы были пяти лет. Мы в них очень нарядны будем; нам теперь пятнадцать лет[2]. Портные сего мальчика сочли за безумного, но услыша такий не обычный крик; и видя сих неугомонных мальчиков дерзость, поостановили свой спор и зачали их унимать, говоря им, что дурно им быть таким не признательным; что они пришли в изодранной рубашонке, а ныне у них уже шуба есть; что пятилетние кафтаны на пятнадцатилетних не лезут; да и черт знает, где те ветошечки; ибо мальчики недавно к хозяину пришли; что они должны слушаться дворецкого, что они лгут, будто их топить хотят, и для того заставляют шить мешок, а не кафтан; что сами видят, что мужик без кафтана на улице почти замерз; что сшив мужику кафтан, и они могут надеяться на милость хозяина, что одеты будут. Только им наперед ту милость заслужить должно, а не по пустому упорствовать».

Это аллюзия на действия депутатов от вновь присоединенных провинций. Мы видим глубоко субъективный взгляд императрицы, но из изложенного абсолютно ясно, как она видит ситуацию, и что она сильно раздражена на депутатов. Из памфлета видно, чего она ждет от депутатов и жителей провинций и как намерена действовать в дальнейшем. Замечательно, что собственно «хозяин» — императрица — не принимает участия в действии. Его образ создан из реплик других действующих лиц. Полемику с мальчиками ведут «портные» — другие депутаты. Они же обещают благосклонность «хозяина» в случае хорошего поведения и усердия мальчиков. «Хозяин» не снисходит до прямой полемики с мальчиками, что соответствует положению императрицы. Статусные роли прописаны в сказке очень аккуратно.

К кому обращена сказка, для чего она была написана, каковы функции текста? Формальным адресатом выступали все читатели журнала «Всякая Всячина», но из-за аллегорической формы компетентным адресатом, т.е. понимающим политический смысл сказки, были только те, кто следил за работой комиссии по составлению нового уложения. Из текста сказки видно, что адресатом выступали все депутаты, руководящий состав комиссии. Именно их автор прямо укоряет в пустых и ненужных спорах, в тщеславии, нерасторопности. К части же депутатов императрица обращается с другим посланием. Одним из подразумеваемых адресатов были депутаты и власти прибалтийских провинций и Украины. Их автор не просто ругает, с ними она ведет полемику. Часть их требований она оспаривает, часть отвергает как неосновательные, предлагая проявить себя в работе комиссии и обещает заняться и их проблемами.

Мы видим, что сказка имеет актуальное политическое значение. Более того, в этом памфлете императрица отвечает на политические требования новых провинций, полемизирует с частью депутатского корпуса. Предложив свое видение ситуации, императрица объясняла обществу резоны своих действий. Мобилизующая функция в тексте хотя и ослабленная, но все же присутствует: она выражена в самой ситуации: мужик мерзнет, ему нужен кафтан. Государству, народу нужны законы, а не споры. Дело, однако, в том, что активная деятельность комиссии была приостановлена, и мобилизовать в 1769 г. можно было только аппарат комиссии, но не депутатов. Поэтому речь может идти только об убеждающей, объясняющей функции текста.

Вся сказка — аллюзия на ситуацию в Российском государстве в первой половине XVIII в. и на работу комиссии по составлению нового Уложения. Императрица, нарисовав противоречивый образ деятельности депутатов подводит читателя к признанию необходимости положить конец дискуссиям.

Теперь обратимся к группе небольших текстов, где мобилизующее начало, наоборот, сильно. Это знаменитые афишки Ф.В. Растопчина — московского главнокомандующего в 1812 г., которые тот составлял накануне и во время нашествия наполеоновской армии (см. приложение 3).

В первой из рассматриваемых нами афишек (№ 14) автор рассказывает о том, что армия собирается защищать Москву «до последней капли крови». Он призывает население в нужный момент быть готовым к отпору врагу с оружием в руках: топором, рогатиной, вилами — и обещает объявить, когда дойдет до дела.

В тот же день появляется и другая афишка, в которой автор уже прямо призывает именем Божией Матери вооружаться и идти с ним вместе на защиту Москвы.

В афишке № 18 автор напоминает о возвращении законных властей в город и убеждает прекратить грабежи.

Мобилизация идет не на поддержку определенной точки зрения, а на выполнение определенных действий, необходимость которых представляется автору как бы самоочевидной — на защиту Москвы.

Разберем, какие средства использует автор для достижения своих целей: мобилизации населения на отпор врагу, прекращение грабежей и подчинение начальству?

Обратим внимание на обращение к адресату: «братцы» в первой афишке — и на объединяющее местоимение «мы». Ласковое «братцы» задает объединяющее начало и равенство (братья — равные). Автор рассказывает о положении армии и объясняет, успокаивает: «вы, братцы, не смотрите...» — призывает не беспокоится.

Во втором тексте также автор использует словечко «братцы», но уже с прямым обращением-восклицанием. Опять использованы объединяющие личные «мы, наша, нам, наша». И такие же объединяющие слова «своих выдавать» (т.е. наших), «вместе истребим», «Москва — наша мать». По отношению к «отечеству», «Москве-матери» — они («городские и деревенские» и сам Растопчин) дети, а между собой — «братцы», т.е. равные братья. Многократно подчеркнутая ситуация равенства «нас», детей «Москвы-матери», братцев — имеет целью заслонить и устранить существовавшие сословные различия, и объединить всех.

Но автор не просто один из «нас». Он обращается к «братцам», но не стремится раствориться в их среде, в аудитории. Обратим внимание: не «нам» нужны, а «мне нужны». Идите к Трем Горам (по Смоленской дороге), и «я буду с вами». Отчетливо слышно личное начало: «я поднимаю Иверскую (икону)... Я... смотрю в оба»; «Я вас призываю».

Хотя автор постоянно подчеркивает свою роль организующего начала, но видят рядом с собой равных. Сословная разница сходит на нет. (А ведь речь идет о разных сословиях: «молодцы деревенские» — это и крепостные.) Автор выделяется только по тому, что он берет на себя роль лидера, являясь по должности начальством. Существенно ли то, что автор — лидер, так сказать, по должности, а не по принадлежности к другому сословию? Очень существенно. Сословная разница — непреодолимая, это пропасть между двумя мирами. Вот эту пропасть автор и пытается ликвидировать.

Обращаясь к образу французов, мы видим, что с одной стороны, это опасный враг; с другой — это явно несерьезный противник. «Злодей» — в данном случае — это просто синоним преступника, а не существенности угрозы. Против француза можно выходить как против лихого человека, вора, как на охоту, «хорошо с топором, недурно с рогатиной», но это отнюдь не медведь, потому что воевать с ним можно и «вилами-тройчатками: француз не тяжеле снопа ржаного». Это легкий противник. Тон второй афишки чуть серьезнее: «возьмите на три дня хлеба», «вооружайтесь, кто чем может», «возьмите хоругви...» — «и вместе истребим злодея». Серьезность усиливается еще и тем, что автор отмечает не только уверенность в победе, но и возможность гибели тех, кто служит в армии: «готова положить живот, защищая отечество», — тех, кто идет в ополчение: «Вечная память, кто мертвым ляжет!»

Каков характер доводов, используемых автором при обращении к жителям Москвы, к «городским и деревенским»? Он убеждает с опорой на рациональные рассуждения, эмоциональные средства (братцы, легкость победы) и с опорой на ценные символы, на авторитеты ценностного порядка.

Рациональные аргументы: «сила наша многочисленна», армия стоит на крепком месте, к армии идут 48 пушек со снарядами (само по себе это количество пушек ничтожно в сравнении с количеством орудий у обеих армий, но для малосведущего в военных делах населения это значительная цифра). Рациональные по характеру аргументы хотя и стоят в начале каждой афишки, не занимают важного места в общей структуре аргументации. Эмоциональные средства мы уже разбирали.

К ценным символам относится, во-первых, нравственный императив: «надо пособить», «грех тяжкий своих выдавать», «Москва наша мать. Она вас кормила, поила и богатила». Во-вторых, это обращение с опорой на сакральные символы. Призывы «именем Божией Матери» на «защиту храмов Господних», «земли Русской». «Слава в вышних», «вечная память», «горе на страшном суде» — ценные и сакральные символы.

Здесь автор явно превысил свои полномочия. Он не только разрушал сословные перегородки, но использовал сакральные символы, ценности, обращение к которым было в православной империи строго регламентировано.

Н.М. Карамзин, известный историк, в то время — умеренный консерватор, читал растопчинские афишки «с некоторым смущением», П.А. Вяземский (тогда — молодой либерал) «решительно их не одобрял, потому что в них проскальзывали выходки далеко не консервативные»[3]. Почему у Карамзина «смущение», почему афишки — «не консервативные», ведь Растопчин — это известный патриот и консерватор, и он, казалось бы, ни слова не промолвил о политике?

Во-первых, в афишках исчезает пропасть между крестьянином и дворянином (зависимость, рабство, несамостоятельность), в них подчеркивается равенство всех защитников Отечества. А крепостное право — основа русского общества. Во-вторых, роль, которую Растопчин берет на себя, обращаясь к «братцам» и призывая их от имени Божией Матери, в Российской империи была закреплена за церковными иерархами. Именно они выступали официальными «посредниками» между небесами и мирянами. Подобное посягательство очень серьезно, потому что сакральные символы были живыми для большинства россиян, это была высшая ценность, обращение именем Божией Матери было высшей санкцией, на которую только мог сослаться человек. В-третьих, Растопчин забыл еще об одном посреднике, более важном даже, чем священник, о посреднике, на котором держится вся идея российской государственности, — он забыл о царе. Царь — помазанник Божий, царь — глава русской Православной церкви. Роль царя как посредника между Богом и русским человеком самая значительная. А Растопчин игнорирует этот важнейшую идеологическую основу, идеологический хребет российской государственности. Он ни словом не упоминает о царе. Более того, он — простой смертный, чиновник — дерзает говорить от имени Божьей Матери, призывать на «защиту земли русской», т.е. берет на себя роль царя как сакральной фигуры, что, безусловно, противоречит интересам власти. Растопчин допустил сословную, религиозную и политическую бестактность. Он трижды бестактен.

Мы уже не говорим о том, что, конечно, ни на какие Три Горы он не пошел, «злодея» с добровольным ополчением не истребил (вместо битвы со «злодеем» он выдал толпе несчастного купеческого сына Верещагина) и покинул Москву вместе с отступающими частями русской армии.

В 1814 г., после возвращения армии из похода, Растопчин был отправлен в отставку.

Третья афишка № 18 — совершенно другого содержания.

Крестьяне повели себя активно. И эта активность была направлена и на французов, и на воровство: крестьяне грабили то, что осталось в Москве после французов. Поэтому одной из задач вернувшегося в октябре 1812 г. в Москву Растопчина было — призвать население к порядку.

Посмотрим, как решает эту задачу Растопчин на уровне риторическом.

Образ адресата и адресанта. Адресация. Растопчин начинает с официального: «крестьянам московской губернии» — и кончает обращением: «Гей, ребята! ... дураки, забиячные головы...» Сам Растопчин — «батюшка». Он уже не стремится объединить всех в обобщающем «мы», оно не появляется ни разу, наоборот, появляется четкое разделение: «я» и «вы».

Средства убеждения основаны на эмоциональных образах: отрицательных (крестьяне «таскали», «грабят», «попасть в беду», «слушаетесь ...вора», «выходите из послушания»), положительных («славное сделали дело», «не поддались»); на предостережениях, угрозах («уже многих зачинщиков привезли», «капитаны-исправники на месте», «неужели хочется попасть в беду», «гей, ребята», «живите смирно да честно»; на рациональных рассуждениях: «Бонапарте не слушались, а теперь слушаетесь какого-нибудь домашнего вора»). Основа убеждения — эмоциональные образы и призывы, отеческие предостережения.

По существу идет восстановление той сословной иерархии, разрушителем которой он выступал в августе: в августе все были «братцами», детьми Москвы и отечества. Сейчас вместо бывших «братцев» опять появляются «крестьяне» — и их «господа» («грабить домы господ своих»), есть и «капитаны-исправники» (полиция); «крестьяне» — «таскают, грабят, выходят из послушания» — для их обуздания есть «капитаны-исправники». Уже они не «братцы» для Растопчина, а «ребята», «дураки, забиячные головы» (понятия с отчетливо уничижительным смыслом), а он для них — «батюшка».

В первых афишках возникала картина общего отечества, семьи, где все равны, где в роли отца выступает «Отечество», а матери — Москва. В новой афишке мы видим другую картину общества: это общество — сословное, семья — патриархальная, где крестьяне — «дураки», «ребята» (в значении: дети[4]), а над ними отец — «батюшка» — главнокомандующий, которого они «просят» о пощаде.

Роль объединяющих символов (братцы, Москва — мать, отечество, грех своих выдавать) хорошо видна именно в сопоставлении с «ребятами» и «батюшкой».

Основная функция этого текста — так сказать, демобилизация крестьян (прекращение грабежей). И достигается выполнение этой функции с помощью разных приемов: убеждения с опорой на эмоциональные образы, угрозы, разрушения образа единства (он недопустим, так как провоцирует вопросы в отношении социального статуса крестьян, отношений с помещиками и отношения к собственности помещиков) и восстановления иерархии-порядка.

В восстанавливаемой иерархии есть вертикаль: начальство и подчиненные, господа и их крестьяне, — есть и силы, которые это иерархию будут защищать — «капитаны-исправники», начальство.

В риторике афишек можно увидеть некоторое сходство с советским и постсоветским дискурсами. Особенно ярко сходство видно в риторике эмоционального объединения, единства ради мобилизации на какие-то действия. В русском политическом дискурсе образ единства — это одно из испытанных средств мобилизации. Один из основных образов, с помощью которых развивается идея единства, — это образ семьи, в самых разных вариациях, от патриархальной до образа Родины-матери, долга перед страдающей Родиной и т.д. В этом единстве автор обычно оставляет за каким-то субъектом, иногда это сам автор, роль объединяющего, направляющего, мобилизующего начала. Мобилизация в этом типе дискурса идет не на поддержку точки зрения, программы, а на определенное действие (действия), на жертву ради какого-то ценного символа. В советском дискурсе и в ряде других примеров мобилизация сопровождалась угрожающей интонацией, либо прямым обещанием санкций, либо угрозой, заключающейся в логике рассуждений, образов на уровне подразумеваемых смыслов (военное противостояние, кто не с нами, тот против нас).

В упоминавшихся выше записках Ф.В. Булгарина к императору Николаю I впервые в российской политической практике было дано теоретическое обоснование управления общественным мнением с помощью прессы; была показана возможность инструментального использования риторических средств; предложено дифференцировать аудиторию по социальным признакам и к разным слоям использовать разные подходы: на одних воздействовать с помощью идеи «гласности», на других — с помощью «Матушки России». (См. подробнее: Алтунян А.Г. От Булгарина до Жириновского. М., 1998.)

Манипуляция общественным мнением с помощью СМИ во времена Николая I и А.Х. Бенкендорфа — шефа жандармов.

Следующий текст — это замечательное явление русской политической журналистики. Мы уже упоминали в лекции 5 о необычном тексте «перехваченного письма из Вильно», напечатанном в официальном Journal de St. Peterburg, а затем перепечатанном «Санкт- Петербургскими ведомостями5» (см. приложение 4). Контекст публикации письма был связан с польским восстанием 1830-1831 гг., распространившимся и в Литву, где было много поляков, в особенности среди дворянства и горожан. Перехваченное письмо было написано человеком, горячо сочувствующим восставшим, и адресовано вождям восстания в Варшаву. В письме автор давал советы вождям восстания. Возникает справедливый вопрос, почему российские власти его опубликовали. Попробуем разобраться с этим.

О чем пишет польский патриот из Вильно в своем письме?

О том, что варшавские газеты, видимо по воле руководства восстания, распространяют ложь относительно успехов восстания в Литве, а польские патриоты находятся «в плену гибельных обольщений» об успехах восстания. Сообщения варшавских газет не соответствуют действительности и заставляют польских патриотов в Литве сомневаться в добросовестности вождей восстания. В Литве не верят ничему напечатанному в варшавских газетах.

Автор сообщает своему корреспонденту «действительную картину». В Волынской губернии вспыхнуло восстание, но оно «худо соображено, худо управляемо, ...без всякого усердия и плана». Поддержали восстание «самые презренные из дворян», а «значительнейшие люди» устранились. Лидерами стали моты, игроки, недостойные звания польского дворянина. Все действия поляков были неудачны, после него остались «бедствия, разоренные семейства, запутанные в бунте». Крестьяне- православные не поддержали восстания и выступают против своих господ-католиков, последние очутились в «щекотливом положении».

В Литве восставшие «обесчестили имя Польское... ими гнушаются». «Они подлым образом убивали русских чиновников, вешали жидов... Везде грабеж и убийство». Зажиточные жители искали спасения у русских, «с которыми мы желали бы охотнее сражаться, чем быть одолжены их великодушием и защитой против неистовства наших соплеменников».

В заключение автор просит своего корреспондента «образумить варшавских друзей».

Уже из этого описания возникает не совсем симпатичный образ как восставших, так и их руководителей.

Одновременно возникает образ автора как искреннего патриота. Варшавские власти распространяют «выгодные для нашего дела вести, чтобы поддержать благородный порыв наших любезных соотчичей». (Дальше: «наших начальников» — о лидерах восстания, «наших армиях», «наших сообщников», «храбрые наши воины».) «Рвение к святому делу нашего любезного отечества». «По несчастью» восстание плохо удалось, но это «печальная истина». Автору горько это. Автор «краснеет от стыда» за то, что правительство польское вверило восстание недостойным. Восстание — «благородный вызов нации», «честь польского имени», «мы желали бы сражаться» с русскими.

А вот образ самого восстания: это «бунт», «пламя мятежа», «пламя возмущения», «роковая экспедиция», это и «святое дело», «обширное и славное предприятие». Оно «худо соображено, худо управляемо...».

Герои восстания — «сумасброды», «самые презренные из дворян», они занимались «безумными спекуляциями», расточители имений, объекты «посмеяния». Они «подлым образом убивали русских», «вешали и закапывали живыми» евреев. «Везде грабеж и убийство сопутствовали сим извергам».

Мы видим, что и то, как автор называет восстание («бунт», «мятеж» — эти слова имеют негативные смыслы), и то, как он выражает свои эмоции, не совсем согласуется с образом патриота.

Рассмотрим подробнее, как автор описывает пропагандистские усилия вождей восстания.

В Варшаве патриоты находятся в плену «гибельных обольщений». Газеты лгут, начальство польское «умышленно» распространяет «выгодные для нашего дела вести» об успехах восстания в Литве. Это «система лжи и обмана». «Печальная истина» «мало соглашается» с этими известиями о «тысячах волонтерах». Пропаганда питает поляков «обманчивыми надеждами». «Система лжи и обмана приучает нас беспрестанно сомневаться в откровенности наших начальников». «Не должны ли мы по необходимости предполагать, что все сказываемое ими о состоянии Королевства, о наших армиях, об их победах, о вдохновении народа, столь же неосновательно, как разглашаемые ими успехи восстания в Литве?»

Мы видим, казалось бы, искреннего патриота, болеющего за успех восстания и критикующего неразумные действия польских вождей. Однако в его описании есть несколько моментов, заставляющих усомниться в правильности этой картины. Автор настойчиво повторяет о польской пропаганде: «система лжи и обмана», начальство «умышленно» лжет. И делает очень важный для противной, российской, стороны вывод: не нужно ли вообще сомневаться во всех официальных известиях польских властей? «Даже самые ревностные из наших сообщников уже не хотят верить Варшавским новостям». Создается абсолютно определенный образ лидеров восстания: они недобросовестные люди, готовые на ложь и обман. Их информация не заслуживает доверия. Если им не хотят верить сами патриоты, значит, варшавские власти действительно распространяют ложь.

В письме очень полно раскрыт образ и судьба активно сочувствующих восстанию. Восставшие не были поддержаны большинством дворян, крестьяне и вовсе отвернулись от них и выдавали русским своих господ при малейшем подозрении в сочувствии восстанию.

Русские же «справедливостью и кротостью» (!) заслужили общую признательность, особенно среди зажиточных жителей. Русские платят за все, что требуют, чем, очевидно, выгодно отличаются от восставших.

Упоминание об аккуратности в рассчетах сопровождается мнением, что «это весьма сильный довод в глазах народа, более приверженного к деньгам, нежели ко мнениям».

Мы считаем, что представленный нами текст — это удивительно умно составленный пропагандистский материал. В современной работе, посвященной истории, теории и практике пропаганды»[5], авторы говорят о новой, с их точки зрения, тактике пропаганды (дезинформации), с успехом применявшейся в годы холодной войны. Например, маргинальная индийская левая газета печатает статью о лабораториях Пентагона, разрабатывающих ВИЧ-инфекцию, а «Правда» сообщает: «Как сообщает влиятельная индийская газета...» Этот прием можно назвать ссылкой на предположительно нейтральное мнение (сфобрико- ванное!), но в нашем случае пропагандистом сделан еще более смелый ход: он изображает восстание с точки зрения сочувствующего патриота. Он вводит крайне отрицательные характеристики восстания, восставших, польского правительства, говорит о бессмысленности жертв и благородстве русских, сочувствия самой идее восстания. Именно то, что письмо написано польским патриотом, заставляло верить и негативной информации о восстании. С помощью этого приема организаторы акции добились доверия к рассказу со стороны абсолютно неискушенной аудитории, конечно, не польской, а российской.

Какими формальными средствами автор материала достигает своей цели?

Он использует рациональные доводы (фактическую информацию, логические рассуждения); эмоциональные и ценные образы и символы, нагнетание эмоций, патетику. Активно использовались противопоставление жестокости восставших и разумности русских.

На кого прежде всего был рассчитан этот текст, кто его адресат? Их несколько. Во-первых, первоначально письмо было напечатано в официальном журнале, издававшемся при министерстве иностранных дел. Его аудитория — послы и официальные зарубежные круги. Эта аудитория — основной адресат. Ей пытались внушить идеи о недобросовестности информации о восстании, распространяемой польским правительством; показать действия восставших как жестокие и бессмысленные, нарисовать положительный облик русской армии и администрации.

Во-вторых, перепечатка на русском языке была направлена на всех читателей газеты «Санкт-петербургские ведомости». Для этого читателя было важно поддержать распространенный стереотип поляка — жадного, лживого, тщеславного предателя. В отношении среднего слоя — основного читающего слоя русской публики, наиболее продвинутой части публики — было важно дискредитировать саму идею восстания, показать, как жестоко пострадали все вовлеченные в восстание и, что еще важнее, их семьи и близкие.

Известно, что пропагандистские материалы подобного характера писал и печатал в «Северной Пчеле» Фаддей Булгарин, получая за это благодарность руководства III отделения и шефа жандармов. В частности, за двадцать дней до публикации разобранного текста там был напечатан один из таких материалов. Все это дает основания полагать, что и этот материал был написан как пропагандистский, предназначенный для дезинформации и манипуляции общественным мнением.

  • [1] Как и все материалы журнала «Всякая всячина», эта статья была напечатана без названия. В литературе принято называть этот текст «Сказкой о мужике».
  • [2] Речь идет о стремлении депутатов от Прибалтийских провинций и Украины сохранитьсвои прежние законы, права и привилегии. Выступления депутатов от Лифляндиии Эстляндии освещались в газетах.
  • [3] Цит. по: Овчинников Г.Д. И дышит умом и юмором того времени... // Растопчин В.Ф.Ох, французы! М., 1992. С. 13.
  • [4] Среди значений слова «ребята» в Словаре Вл. Даля названы: «группа молодых мужиков, парней». Это социально маркированное слово. Оно обозначает не вообще «детей»,а именно крестьянских детей.
  • [5] Jowett G.S., O’Donnel V. Propaganda and Persuasion. Sage Pudlic. 2004.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >