Полная версия

Главная arrow Политология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Стремление власти к контролю общественного мнения, манипуляции им. Отношение к прессе как к инструменту влияния в российском обществе в XIX-XX вв.

В 1820-1840-х гг. под влиянием авторитетных идей и идеологов в обществе происходило утверждение реальности феномена «общественного мнения», важности роли общественного мнения в политической жизни, необходимости гласности. Эти идеи (общественного мнения и его важности при принятии политических решений) начинают считаться существующей реальностью многими крупными представителями российской бюрократии и аристократии, разного рода идеологами, в том числе официальными. (Сатирический журнал «Всякая всячина», затеянный Екатериной II, политические материалы журнала — еще игра, эксперимент. Ни о каком общественном мнении, гласности тогда не могло быть и речи.)

Возникло удивительное явление: общественного мнения как реального фактора политической, социальной жизни еще не было, но в умах оно уже существовало, адепты этой идеи на него ссылаются, а власть (во всяком случае, те ее представители, которых не устраивают политические следствия этой идеи, но которые не отрицают самого феномена) стремится им управлять.

Известны высказывания Наполеона об «общественном мнении» и его стремление этим мнением управлять. После 1804 г. Наполеон резко ограничивает количество газет; большинство независимых частных изданий было уничтожено; формировалась система государственной прессы с центральным органом «Монитер», как со стороны императора, так и со стороны специального комитета осуществлялся полный и плотный контроль над прессой.

В среде европейски образованной части российской бюрократической элиты сомнений в существовании «общественного мнения» было не больше, чем в среде европейски образованной части оппозиционного дворянства. Однако высшая российская власть, даже принимая эту идею, глубоко презирала ее носителей — журналистов. Поэтому первые предложения, сделанные журналистами власти по управлению общественным мнением, встретили холодный прием. В известной записке 1826 г. Ф.В. Булгарин, талантливый журналист и доносчик, впервые в России высказал идею влияния на общественное мнение с помощью журналистов. Булгарин, один из умнейших людей своего времени, опять же впервые заговорил о проблеме, встающей перед всяким пытающимся влиять на общество с помощью прессы и без использования мощного аппарата подавления: чтобы успешно управлять обществом с помощью прессы, нужно доверие общества. Общество должно верить публикуемым материалам, а это невозможно при полном государственном контроле за прессой, полном отсутствии критики. Добиться доверия можно, только допустив некоторую гласность.

Первоначально отвергнув эту почти гениальную мысль, российская власть впоследствии несколько раз пыталась ее претворить в жизнь. Спустя всего пять лет, во время польского восстания 1831 г., российская власть использовала Булгарина для формирования негативного образа восставших среди российской читательской аудитории. Причем тексты, использованные для манипуляции общественным мнением, и сегодня представляются своего рода шедеврами (см. приложение 4). Речь идет о «перехваченных письмах» времен польского восстания. Основная идея текстов: создать отрицательный образ восставших не через обличения и близких к официальной точке зрения рассуждения, а с помощью текстов, написанных от лица сочувствующих восставшим, но критикующих эксцессы восстания, отдельных вождей восстания. Умело выстроенная «критика», от сердца, с болью, создавала мощный негативный образ восставших, негативный, конечно, для среднего обывателя.

И, наконец, третий фактор, способствовавший формированию современного политического текста, — это возникновение потенциально массовых средств информации, газет и журналов, когда стало возможным распространять свои взгляды, одновременно воздействуя на всю массу читателей, сообщая всем им идентичную информацию и оказывая влияние на формирование общественного мнения. К началу XIX в. относится возникновение средств массовой информации современного типа. Тиражи газет выросли с нескольких сот до нескольких тысяч и десятков тысяч экземпляров; наблюдалось постепенное ослабление, а затем и отмена политической цензуры в большинстве европейских стран; возникла идея независимой (от политических сил) точки зрения. В России тиражи популярных газет и журналов в 1830-х гг. достигали 4-9 тысяч. Дальнейшее усовершенствование печатных станков (паровой пресс Кенига, а затем ротационные печатные станки) и средств доставки (железные дороги и новые, покрытые щебнем, шоссе) привело к скачкообразному росту тиражей на протяжении всего XIX и начала XX в. Все это вело к удешевлению печатной продукции. Заодно с факторами экономическими действовали факторы политические: в Англии в 1885 г. был отменен налог на печать (stamp duty), в России в это же время значительно уменьшилось давление цензуры. Возможность обращаться к малообеспеченной аудитории и другие факторы способствовали появлению в начале XX в. первых изданий, тираж которых превысил 1 млн экз.

Все это дало возможность политикам обращаться к массовой аудитории и способствовало изменению формально-риторических средств, использующихся при написании текстов. В целом можно говорить о большей демократичности современного текста, меньшей его «изысканности» по сравнению, например, с иносказанием XVIII в., рассчитанным на немногочисленную внимательную, образованную и компетентную аудиторию.

Необходимость обращаться за поддержкой к разнородной аудитории приводит к тому, что в современных политических текстах мы практически не встречаем свежих, неизвестных самой широкой публике образов. Сильных и тривиальных образов при этом — сколько угодно. Объяснение этому в том, что политический текст должен быть полностью понят всеми членами предполагаемой аудитории, он должен полностью поддаваться расшифровке. И чем опытнее политик, тем более осторожен он в выборе риторических приемов. Но и в совсем далеком прошлом особенности политических текстов во многом определялись количеством и составом предполагаемой аудитории. Если политический текст предназначался для единиц или десятков читателей — представителей одного культурного слоя, узкого круга «просвещенной публики» (например — переписка Андрея Курбского и Ивана Грозного), функции подобных текстов зависели от конкретной ситуации, в данном случае это самовыражение, обличение оппонента, дискредитация его доводов; функция убеждения в силу крайне ограниченной аудитории играет второстепенную роль; мобилизация практически отсутствует; образная система этих текстов более изысканна, а ее художественное значение образной системы более сильное. Если же тексты предназначались для более многочисленной и разнообразной аудитории, как, скажем, «послания» земским людям времен Смуты или прокламации Пугачева, эти документы по своим функциям, типу риторики оказываются очень сходными с современными текстами.

Юрген Хабермас в своей классической работе «Структурная трансформация общественной (публичной) сферы» писал, что пресса в XVIII в. становится по преимуществу «выражением политических взглядов, главным форумом политических споров». Вхождение, доступ в состав публики был ограничен двумя критериями: собственностью и уровнем образования. Поскольку речь шла об Англии прежде всего. Упоминание собственности в числе критериев необходимо; для участия в парламентских выборах необходимо было иметь недвижимость и доход минимум в 40 шиллингов в год; число имеющих право голоса в начале XVIII в. составляло примерно 250 тыс. при общем населении Англии в 6 млн человек. Необходимость определенного уровня образования, для того чтобы прочесть и понять известный памфлет Арбетнота «History of John Bull» (Джон-бык — образ англичанина и Англии), очевидна. Политический памфлет, иносказание требовали для понимания несколько больше, чем простая грамотность.

Тот факт, что грамотность и компетентность в понимании даже простых текстов — это разные вещи, стал осознаваться сравнительно недавно. Американцы впервые провели тестирование грамотных новобранцев в 1917 г. и обнаружили, что у 30% отсутствует понимание элементарных текстов. В 1942 г. 433 тыс. призывников провалили достаточно простые тесты.

И все же всеобщая грамотность была и остается одним из важнейших условий, способствующих появлению феномена современного политического текста, рассчитанного на все социальные группы. Именно всеобщая грамотность сделала возможным появление наряду с феноменом общественного мнения такого явления, как «массовый читатель», «массовая читательская аудитория». Осознание связи грамотности и социальной, политической активности было очевидно для образованного класса. Еще в середине XVIII в. один из российских публицистов замечал, что грамотный крестьянин будет презирать свою долю. Сомнение в необходимости грамотности для крестьян звучали еще 1820-х гг. («Вестник Европы», 1826). И эти сомнения были распространены не только в России: сэр Джозеф Бэнк (Joseph Banks) президент Английского Королевского Общества писал в 1807 г., что он боится, что грамотность научит бедного «презирать свою жизненную долю», что, вместо того чтобы удовлетвориться чтением безвредных популярных романов, грамотные английские и шотландские работники будут читать «подстрекательские памфлеты и порочные книги». Сегодня грамотность — единственное и непременное условие вхождения в читательскую аудиторию политических текстов.

В Европе почти поголовная грамотность раньше других стран была достигнута в северных протестантских странах: Швеции и Норвегии. В этих странах существовала лютеранская традиция домашнего обучения и ежегодные экзамены по чтению и письму, которые устраивали пасторы. В Норвегии без этого нельзя было вступать в брак. Пруссия обязана массовой грамотностью отцу Фридриха Великого, тоже Фридриху, который в 1698 г. приказал крестьянам учить своих детей.

В Англии в 1750 г. уровень грамотности достигал 40 %. С начала

XIX в. и до 1880-х гг. уровень грамотности в Англии и во Франции падал из-за разрушения сельского уклада. Перебравшиеся в город бедняки, а тем более фабриканты, к которым в большинстве случаев попадали дети бедняков с 6-7 лет, не очень за этим следили[1].

В1850 г. в Швеции уровень грамотности достигал 80 %; в Италии — 20 %; в Испании — 25 %. В 1890 г. в России — 20 %.

Мы уже упоминали, что одной из особенностей российского политического дискурса, отличающей его от дискурса европейского и американского, является его преимущественно письменный характер. И это понятно — ораторское искусство в современном мире растет из трех источников: адвокатской практики, церковного проповедничества и политических дебатов. Традиция адвокатского красноречия в России имеет недолгую историю и ведет свое начало со времени судебных реформ начала 1860-х гг. вплоть до октябрьской революции, которая упразднила старую судебную процедуру, заменив ее революционным судом. Хотя позже адвокаты вновь начали принимать участие в судебных процессах, но общественная роль ораторского мастерства была практически равна нулю. Традиции публичных политических дебатов в России практически не существует. Небольшой период в

XX в. и короткая практика в последние пятнадцать лет пока не стали традицией. Церковное проповедничество тоже не составило общественно значимой традиции, несмотря на отдельные замечательные примеры этого жанра. Дело в том, что руководство Русской православной церковью было возложено со времен Петра I на бюрократию, которая пыталась контролировать всю церковную жизнь и не поощряла самостоятельных, оригинальных, не прошедших предварительную цензуру проповедей. Письменные же жанры, начиная с 1830-х гг., сложились как оппозиция двух основных дискурсов: официального, за редкими исключениями (выступления властей в критические моменты жизни страны) не имевшего большого резонанса в обществе, и неофициального, включающего в себя самые разные идеологические направления, легальные и нелегальные тексты, объединенные только одним, — противостоянием официальной точке зрения и институтам государственного контроля за словом: цензуре, тайной полиции. Именно в текстах публицистов и критиков «Отечественных записок», «Современника» сложилась традиция эзопова языка, скрытого обсуждения политических проблем в рассказе о новых произведениях литературы, а у читательской аудитории, соответственно, развился вкус и интерес к чтению между строк и дешифровке иносказаний и эзопова языка.

Неподцензурное слово, обращенное к широкой российской аудитории, имеет очень долгую традицию. Еще в XVIII в. ходили по рукам самого разного рода послания, фальшивые указы — их обращение в обществе началось еще до появления первых институтов официальной цензуры. Лучше всего изучена та часть неподцензурных политических текстов XIX-начала XX в., которая была обращена против самодержавия. Типологически это особая часть дискурса. К сожалению, ограниченный объем курса не позволяет останавливаться на этом интересном дискурсе сколько-нибудь подробно.

Особенности советского политического дискурса будут обсуждаться в лекции 10.

В целом можно сказать, что к началу демократических реформ в конце XX в. российское общество подошло без всякого представления о политической риторике, политических текстах — одной из самых важных составляющих демократического процесса. Мы оказались абсолютно неподготовленными, доверчивыми, девственно безграмотными во всем, что касается политической риторики и политического дискурса. Опыт советской жизни и советского политического дискурса, несмотря на многочисленные сходства с современностью, оказался абсолютно чужд новым реалиям. Предреволюционный опыт был забыт, его носители уничтожены еще в первые годы советской власти. Новый же опыт пока еще очень недолог и говорит только об одном: толпой, плохо осознающей свои интересы, легко манипулировать не только без помощи средств устрашения, но и просто умелым использованием соответствующей риторики.

  • [1] American media. / Ed. by Ph. S. Cook, D. Gomery, L. W. Lichty. Washington (DC): TheWoodrow Wilson Center Press, 1989.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>