Полная версия

Главная arrow Политология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Своеобразие адресации

Идея единственности истины, доступной просвещенному уму, отразилась и в специфике адресации. Многие российские и западноевропейские политические тексты были рассчитаны на прочтение прежде всего монархами, властителями: рациональная основа идеологии Просвещения предполагала, что вместо «искоренения предрассудков» в каждом отдельном человеке можно «просветить монарха»; истина же, внушенная монарху, автоматически будет воспринята (внедрена) его подданными и легко станет всеобщим достоянием. В данном случае идеология Просвещения поддерживала и существовавшее распределение политического суверенитета.

Все это задавало особый тон и жанровое своеобразие европейским, прежде всего английским, политическим текстам начала XVIII в., а также российским второй половины этого века. В них господствовало обличение, сатира, проповедь. И даже в критике нравов был слышен голос пророка. В «Адской почте» (возможно, Федором Эминым) были сказаны следующие слова, обращенные к одному из авторов «Всякой всячины» — журнала, фактическим редактором которого была Екатерина II, и относящиеся к тому, как последняя понимала роль сатиры в обществе: « Знай, что от всеснедающего времени ничто укрыться не может. Оно когда-нибудь пожрет и твою слабую политику. Когда твои политические белила и румяна сойдут, тогда настоящее бытие твоих мыслей всем видным сделается».

Здесь необходимо отметить, что идея европейской политической прессы XVIII в. как прессы рациональных дебатов (что-то вроде золотого века общественной, публичной сферы), во всяком случае в том, что касается известной нам прессы Англии, является неверной[1]. Это был век глубоко пристрастных дебатов, глубоко пристрастных выступлений. Идея рационально-критических дебатов вынесена из теоретических рассуждений, которые имели мало общего с текущей политической жизнью.

Второй фактор, способствовавший формированию современного политического дискурса, — это возникновение и утверждение представительного образа правления. Институт выборов сделал необходимым обращение за поддержкой к той части населения, которая обладала правом голоса, а это, в свою очередь, повлияло на развитие политической публицистики, политической риторики. Именно представительная политическая система диктует необходимость убеждения и мобилизации избирателей в свою поддержку, что ведет к выработке и активному использованию риторических приемов убеждения и мобилизации. Среди приемов убеждения, в соответствии с идеологией Просвещения, особую ценность приобретают рациональные, логически непротиворечивые рассуждения, основыванные на неких априорных истинах, отчасти морального порядка, например стремлении к «общественному благу», отчасти на рациональном, реалистическом восприятии мира: знании законов развития и функционирования общества, экономики. Развиваются и приемы, нацеленные на выполнение мобилизационной функции: нагнетание эмоций, формирование устойчивых образов, внимание к обрисовке образа автора-адресанта (его роли, важности, способностей и ресурсов). Приемы, нацеленные на мобилизацию, получают тем большее значение, что институт выборов предполагал временной лаг между событием агитации и выборами. Изменились доминирующие функции политического текста. Мобилизующая функция усилилась за счет убеждающей и объясняющей функций.

К важнейшим характеристикам парламентской демократии, оказавшим в то же время влияние и на формирование феномена современного политического текста, можно отнести идею разделения властей и сам принцип принятия важнейших для общества решений, который можно охарактеризовать с помощью лозунга судопроизводства того времени: «гласность, устность, публичность». Борьба и обретение гласности — в Англии в начале XVIII в., в России в последний раз в конце XX в. — кардинально меняют политический дискурс. Дальнейший процесс освобождения (полное уничтожение цензуры, законодательное оформление свободы слова) также оказывает влияние на развитие дискурса, на особенности политических текстов, но различий между периодами «до гласности» и «гласности» существенно больше, чем между ситуацией гласности и свободы слова.

К важным политическим факторам нужно отнести и изменение в распределении политического суверенитета в обществе. Причем мы говорим не только об английской ситуации XVIII — начала XIX в., о переходе части суверенитета к населению, обладающему правом голоса, но и о России начала XIX в. Это может показаться странным: ведь в России до начала XX в. не было никаких политических реформ демократического порядка. Реформ не было, но были институты, заимствованные у Европы и по самой своей природе демократичные. Так, например, журналистика, развивавшаяся в России по европейскому образцу, с постепенно утверждавшимся правом журналиста на собственное суждение относительно социальной, государственной реальности, подразумевала ограничение безусловного суверенитета монархической власти в пользу той части общества, которая была активно вовлечена в обсуждение затронутых в печати тем. Идея реальности общественного мнения, утвердившаяся в умах российского образованного класса в начале XIX в., при всех оговорках и сомнениях также подразумевала ограничение суверенитета высшей власти в пользу слоев и групп, формирующих общественное мнение.

Под влиянием этих факторов менялась риторическая структура политического текста. Так, наряду с обращением к власти как к единственному субъекту политического действия возникает обращение к читателю, к общественному мнению как к носителю части суверенитета. Еще одно свидетельство шедших перемен в рамках абсолютной монархии: в российской легальной журналистике начала XIX в. становятся возможными обращения к действующему правительству в модальности долженствования; трактовка «народа» как субъекта, обладающего, по крайней мере, частью политического суверенитета.

Когда иностранный путешественник XVI в. спрашивал русских жителей об их государстве, государственных делах, они отвечали: «То ведает Бог да Государь». В 1759 г. А.П. Сумароков опубликовал первую русскую легально изданную утопию (о ней мы уже упоминали): «Сон, счастливое общество», имевшую отчетливые признаки социально-политической критики с претензией на знание истины о «счастливом обществе» (отрывки из нее цитировались выше). Тогда же, завершая издание своего журнала «Трудолюбивая пчела», едва ли не впервые в российской истории, Сумароков в печати обратился к авторитету совокупного мнения читателей (то, что мы сегодня называем представителями общественного мнения) для подтверждения своей позиции.

Спустя всего десять лет, в 1769 г., императрица Екатерина II сама обратилась к публике с объяснением своих действий, своего понимания событий. В «Сказке о кафтане», напечатанной в ее журнале

«Всякая всячина» (см. приложение 2) — уникальном примере императорской политической журналистики — Екатерина, по существу, изложила свою точку зрения на деятельность комиссии по составлению нового Уложения. Работа комиссии 1766-1768 гг. была одной из вех в истории российского общества; там заседали представители всех сословий, в том числе государственных крестьян. Споры в комиссии о правах и привилегиях, невозможность договориться и прийти к одному мнению, оскорбительные для властей подозрения депутатов стали причиной безрезультатности ее работы. Так, во всяком случае, толкует события Екатерина в своей «сказке». Это значит, что она признавала важность публики — если не как оппонента, то как собеседника, признавала необходимость обращения к ней, ее убеждения в том, что государыня считала истинным положением вещей. Разница в том, что она сочла необходимым не только изложить, как, например, Петр Первый излагал в «Ведомостях» свои и государственные нужды, но и объяснить свою точку зрения. Из этого неоспоримо следует: Екатерина II принимала во внимание существование других точек зрения и считала необходимым воздействовать на них; и воздействовать она пыталась с помощью политических текстов, прежде всего высмеивая точку зрения и поведение оппонентов.

Н.М. Карамзин в одной из статей 1802 г. писал: наше мудрое Правительство, «конечно, не имеет нужды в наших советах; но мы имеем право рассуждать о том между собою и спрашивать друг у друга...»[2]. Спустя несколько месяцев он сделал еще более сильное заявление: «Государи, вместо того, чтобы осуждать рассудок на безмолвие, склоняются на его сторону. Будучи, так сказать, вне обыкновенной гражданской сферы, вознесенные выше всех низких побуждений эгоизма, которые делают людей несправедливыми и даже злыми, имея все, они должны и могут[3] чувствовать только одну потребность: благотворить, и, смотря на всякого гражданина, думать: “Я заслужил любовь его!”»

В той же статье говорится о том, что правительства нуждаются в союзе с лучшими умами, т.е., в частности, с самим Карамзиным. Политический публицист не только сам осознает важность своей роли, но претендует на реальную значимость своего мнения в обществе. Карамзин писал, что «мы» (журналисты) не вправе указывать, но вправе обсуждать.

Эта, казалось бы, скромная претензия на свободу высказывания была на самом деле смелым шагом, отвоевывавшим новые рубежи для свободы самовыражения. В позднейшей практике цензура старалась запрещать (вплоть до середины 1850-х гг.) именно рассуждения, а вот пересказ событий, даже революционных, часто не представлял с ее точки зрения опасности.

В статье, напечатанной в журнале «Невский зритель» в 1820 г., утверждалось: «Влияние Правительства на промышленность, чтобы быть оной полезным, должно быть основано на благоразумии и просвещении; ему следует постоянно руководствоваться одним началом — общею пользою, быть удалену пристрастия и переменчивости...» И далее автор несколько раз обращается к тому, что именно правительство «должно» делать.

Разница между этим обращением и описанием того, что должна делать власть у Сумарокова, Новикова, Радищева и других авторов XVIII в., в том, они писали вообще о власти, в их текстах были общие рассуждения, идеальные построения общего порядка, обычно в форме иносказания. Иносказанием были «Сон...» и другие произведения Сумарокова, «Путешествие...» Радищева. Иносказание, эзопов язык — один из основных типов английского политического дискурса на протяжении XVIII в., в XIX в. оставался важным, но вспомогательным жанром. В российском же политическом дискурсе бурное развитие эзопова языка относится к середине — второй половине XIX в. Рассуждения о судьях, вельможах касались нравственности, моральной добросовестности, но никогда — конкретных лиц. В единичных случаях Новиков, Эмин (1769) позволяли себе намекнуть на лиц, которых они имели в виду, но они ни разу не применили модальности долженствования, когда прямо обращались к императрице, к высшим чиновникам. А авторы «Невского зрителя» уже позволили себе говорить о конкретных действиях, указывая, что именно должно делать правительство. Причем речь идет не вообще о правительстве, а о правительстве российском. По существу же это развитие тех же идей Просвещения: право на мнение, суждение и критику.

Молодые публицисты из «Невского зрителя» уже не испытывали никаких сомнений в том, что правительство нуждается в их мнении.

Вот еще один замечательный отрывок из статьи в «Духе журналов» (1819):

«Народы не льстятся химерами: они желают существенного:

  • — ...они вздыхают о мире и спокойствии, на прочном основании утвержденном;
  • — гонимые за разноверие (веру), испрашивают свободы совести, терпимости вер;
  • — обремененные налогами, желают облегчения, которое само собою последует после сокращения излишних расходов, от простейшего порядка дел государственных, всего же более от уравнительной раскладки налогов;
  • — стесненные в правах личности и собственности, ищут неприкосновенности прав сих;
  • — не находя в судах защиты от притеснений сильного и богатого, но встречая везде лицемерие, мздоимство, подлоги и коварство, они просят о правосудии строгом, нелицеприятном, скором и гласном.

...Так, народы желают владычества законов! Коренных, неизменных, определяющих права и обязанности каждого; равно обязательных и для Властей, и для подвластных; при которых самовластие места иметь не может и которые невозможно было бы ниспровергнуть, как и отклониться от них».

Мы видим рассуждение, в основе которого лежат следующие априорные посылки: у народов есть желания относительно своей судьбы, и эти желания необходимо выполнять. Как и «монарх» у Сумарокова, у Радищева, здесь «народы» — это обобщенное понятие, автор говорит не о конкретном русском народе, который «желает владычества законов», а о народах вообще. В русском дискурсе новые идеи утверждались вначале в обобщенном виде, в качестве общего для всех закона, а затем уже, иногда спустя десятилетия, в легальной прессе появляются утверждения о желаниях собственно русского народа (всего или отдельных групп). В первом случае «желание народов» — это теоретическое обобщение, тезис, утверждаемый как истинная идея. Из этого утверждения следует столь же теоретический вывод: если народы чего- то «желают» и даже требуют от властей, то это значит, что «народы», пусть в ограниченной мере, являются одним из факторов, влияющих на принятие политических решений. Во втором случае, когда речь начинает идти о конкретной ситуации претензий, требований, желаний российского «народа» к российской власти, теоретическое предположение становится фактом реальной политической жизни, реальных претензий к власти, реальным требованием части суверенитета.

Так постепенно претензии отдельных просвещенных членов общества на право на критику становятся общепринятыми установками, правом любого просвещенного человека подвергать критике власть.

Общие теоретические построения относительно «монархов», «народов» , лежащие в основе претензий интеллектуалов, постепенно становятся базой, априорными посылками, лежащими в основе реальных политических требований к конкретным представителям власти.

Таким образом, промежуточный этап — это появление новых субъектов еще не действия, но мнения и критики: политического автора, общественного мнения, журналиста. В качестве объектов обсуждения выступает некое обобщенное правительство, власть. Этот процесс политического самосознания шел вместе с другими идейными, социальными процессами. Причем, как это часто бывает, эволюция идей разительно обгоняла социальные, политические изменения в реальной жизни. Скажем, в реальной политической жизни сословные привилегии были основой социальной структуры, до уничтожения рабства оставалось почти полвека, до уничтожения сословных привилегий — почти столетие, а в идейной сфере уже появляются новые концепции социальной структуры общества. Например, в рассуждениях на политические темы деление на сословия, привилегированные и лишенные привилегий, формально отражавшее насущную социальную проблему, постепенно вытесняется более актуальными для тогдашнего состояния европейского общества стратификациями: по признакам профессиональных занятий, по уровню доходов, уровню образования и т.д. Одним из таких признаков становится грамотность — единственное и непременное условие вхождения в читательскую аудиторию политических текстов. В российском политическом дискурсе появляются такие понятия и идеи, как «общественное мнение» и «влияние» на него, publicit е («гласность»), «массовый читатель» (прессы, политических текстов) и «читательская аудитория», актуальные для сознания идеологов и некоторых политических писателей. (Конечно, как и претензии политических писателей XVIII в., это еще чисто идейная реальность, до реальности политической этим идеям еще предстоит развиваться в жесткой борьбе с другими идеями, а носителям этих идей, их адептам предстоит еще долгая и жестокая борьба с их политическими оппонентами.)

В российских политических текстах XIX в., в том числе и официальных, в рассуждениях о государственных делах появляются ссылки на причины событий, так сказать, реального порядка, человеческие интересы, природные условия и пр., и возможные последствия. Уже не Божественное провидение и не Истина, а государственные институты, политические деятели, партии (т.е. человеческие по своей природе феномены) становятся основными субъектами действия, и интересы этих субъектов (от «всего общества» до интересов отдельных слоев и личностей) становятся главной мотивацией, санкционирующей действие, главным авторитетом.

  • [1] Идея эта развивалась в работах немецко-американского социолога Юргена Хабермасаи его последователей.
  • [2] NN [Карамзин Н.М.]. О новых благородных училищах, заводимых в России // ВестникЕвропы. 1802. № 8. С. 362.
  • [3] В данном отрывке мы видим еще более сильное заявление: монархи должны (в данномслучае быть благотворителями).
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>