Полная версия

Главная arrow Политология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Метафора и ее роль в идеологической конструкции

Наше мышление насквозь метафорично. Мы мыслим метафорами, аналогиями. Понимание — это нахождение подобия тому объекту, феномену, который мы пытаемся осмыслить. Понять, представить ранее нам неизвестное, не понятое, не проясненное можно, сравнив его по каким-то замеченным нами признакам с другими, уже известными феноменами. В любом случае это будет описание с помощью сравнения, в частности метафоры.

Это верно и для философии (еще Мишель Монтень заметил, что философия — это усложненная поэзия), и для научного мышления. О важности метафоры для процесса научного познания писал Фридрих Ницше («О истине и лжи во внеморальном значении»): научная «истина» — это меняющаяся армия метафор, метонимий, а вся физика — это ложное, но временно полезное соглашение, метафорическое по своей природе.

Все новые объясняющие гипотезы о феноменах, которых мы не можем реально увидеть, пощупать, мы строим как метафоры, сравнения: «планетарная» модель атома, теория «большого взрыва» — о зарождении вселенной, «третья волна» модернизации, теория маятника в историческом развитии обществ и т.д. Феномен осмысляется в рамках предложенной метафоры, в рамках правил, задаваемых образом. Изучаемое явление, феномен должны удовлетворять тем рамкам, правилам, закономерностям, которые задает предложенная модель, метафора. Скажем, планетарная модель атома «работала» постольку, поскольку все математические и физические данные, известные на начало XX в., когда была предложена эта модель, удовлетворяли априорно заложенным в метафору «планетарной системы» идеям: солнца-ядра с массой, определенными физическими свойствами, планет-электронов, вращающихся по орбитам, и т.д. Научная ценность предлагаемой модели-метафоры (в терминологии Томаса Куна — «парадигмы»), выявляется (или не выявляется) в том, что она позволяет отвечать на вопросы о свойствах данного феномена, его отношениях с другими феноменами и явлениями, позволяет строить предположения и делать предсказания. Пока эта способность (вернее, возможность) отвечать на вопросы исследователей, оставаясь в рамках, задаваемых используемой метафорой, сохраняется, описываемая модель феномена, например планетарная модель атома, считается достоверной. Когда накапливается достаточно много данных, противоречащих принятой модели, ученые предлагают пересмотреть взгляд на рассматриваемый феномен. В результате обычно появляется новая модель, метафора, в рамках которой можно ответить на некоторые, или все, накопившиеся вопросы.

Несколько разных образов, моделей феноменов могут сосуществовать, оспаривая друг у друга первенство или взаимно дополняя друг друга, как теории волн и корпускул в понимании природы света.

Все идеологии оформляются в виде систем метафор, символов, сравнений. Смена представлений, идей, даже если название самой идеологии остается прежней, обычно приводит к обновлению образного, символического ряда. И часто смена идей внутри одной идеологии идет по линии критики образов и символов, оформляющих идеи. До тех пор пока, по мнению идеологов, эти образы отражают истинный смысл пропагандируемых взглядов, идей, образы не оспариваются идеологами и используются в пропаганде. Это легко проследить по истории развития таких древних идеологических комплексов, как христианство, мусульманство. Но и современные идеологии — в частности, фашизм, коммунизм, — дают большой материал по смене образов и символов на протяжении своей относительно короткой истории.

Эта особенность идеологий (оформленность в виде метафор) замечена очень давно, и, в первую очередь, практиками: журналистами, революционерами, агентами тайной полиции. Правда, говорили они не об идеологиях, а о «представлениях», «взглядах», но по сути это было то, что мы сегодня называем идеологией и мировоззрением. В недавнее время метафоричность наших представлений, идеологий отметили ученые- гуманитарии. Замечательна та степень удивления, которое испытали антропологи, лингвисты, философы, вновь открыв феномен, описанный за полтора века до них практиками тайного сыска и управления обществом. Практики, т.е. люди, участвовавшие или желавшие участвовать в управлении обществом, в поддержании или ниспровержении государственного строя, никогда не забывали о важности образов, метафор в идеологии и, предлагая, например, свои услуги власти, объясняли, как они будут бороться с «враждебными» образами, предлагали свои образы и символы для использования в качестве манипуляционных инструментов: лозунгов и пропаганды.

Одним из первых на русском языке эту идею высказал провокатор, агент тайной полиции Михаил Грибовский (именно ему приписывают донос, который мы цитируем), объяснявший властям, каким образом предполагают действовать заговорщики, члены Союза спасения в 1821 г.: «...тайная цель главных руководителей — возыметь влияние на все отрасли правительства... Средства к тому избраны: распускаемые слухи, рассказы в обществах, сочинения, особенно журнальные статьи, как более и скорее расходящиеся, дабы дать направление общему мнению и нечувствительно приготовить все сословия. Есть многое, до чего, как до больного места, чтобы не почувствовать, не должно прикасаться; но частые напоминания... понятия о рабстве, цепях, неволе, тиранстве, ненаблюдении правосудия и пр., врезываясь в памяти, давали бы дурное мнение и поселяли бы отвращение от существующего очерняемого порядка и желание перемен» (выделено мною. —АЛ.).

Мы видим здесь превосходную формулировку сущности пропаганды — всякой идеологической пропаганды: давать свои имена вещам, событиям, отношениям, классам и т.д., называть существующие отношения, классы именами, которые дискредитируют (или оправдывают) эти отношения, создавать цельную картину общества, описываемую в выработанных пропагандой образах, где отношения между, например, крестьянином и помещиком описываются как «рабство», «цепи», «тиран»; в суде — «ненаблюдение правосудия», произвол.

Предлагаемая пропагандистами картина мира, «врезываясь в памяти» читателя, который до этого мог воспринимать окружающий мир как нейтральную данность, меняет его отношение к действительности, дает «дурное мнение», поселяет «отвращение» и, как следствие, вызывает «желание перемен».

Характерно, что и сам доносчик видит ситуацию через призму метафоры-фразеологизма: «есть вещи в обществе, до которых, как до больного места, чтобы не почувствовать, не должно прикасаться». Эта метафора имеет и свою прогностическую логику: если больное место не беспокоить, оно, во-первых, не будет постоянно напоминать о себе, во-вторых, больное место скорее заживет. Мы видим, что метафора задает рамки осмысления социальных проблем и предлагает свою логику развития событий.

Метафора, задавая определенное видение действительности, может вызывать протест со стороны людей, которые действительность видят по-другому. И тогда они оспаривают... употребленную метафору. Так Грибовский оспаривает метафору рабства: «тиран», «цепи»... Для него, как и для многих других членов российского общества, такое описание отношений между помещиками и крепостными было ложным, не просто искаженным, а именно ложным и опасным. С их точки зрения, эти отношения описывались в других терминах, например как «отеческое попечение». В те же годы член Государственного совета адмирал А.С. Шишков отказался рассматривать записку о крестьянах Н.И. Тургенева на том основании, что Тургенев упоминал о «духе времени», которым нужно руководствоваться в государственных установлениях. Шишков резко возразил: в монархическом государстве руководствуются отнюдь не «духом времени», а волей монарха и установленными законами. Для него «дух времени» в значении, предложенном Тургеневым, был ложной метафорой.

А еще за два десятилетия до этого Павел I запретил употребление в печати нескольких слов, связанных с идеями французской революции, в частности, слов «гражданин» и «общество». С помощью этих понятий вожди революции оформляли свои лозунги, сделав их частью своей идеологии. Понятия обросли дополнительными смыслами, возникшими именно в связи с событиями и практикой революционной Франции. Император, кажется, неосознанно, отметил тот факт, что эти слова стали символами революции, причем символами значимыми и ценными для части российской аудитории.

Политический образ возникает как метафора, как новое видение проблемы. Если образ удачно вписывается в дискурс, он остается, иногда становится популярным и авторитетным, способным оформлять действительность просто самим фактом своего употребления («дух времени», «перестройка»), иногда превращается в термин, а иногда — в значимый политический символ. Обычно со временем образ утрачивает способность описывать и оформлять действительность для воспринимающего сознания, превращается в малозначащий фразеологизм[1].

Важную роль образов в идеологии отметил Джордж Оруэлл. Истинного гуманиста, как и провокатора Грибовского, заинтересовало прежде всего стремление идеологов дать «неистинную» картину мира. Он тоже обратил внимание на «инструменты», с помощью которых идеологи «искажали» картину мира и отдельных событий. Текстом Дж. Оруэлла, о котором здесь идет речь, начинается введение к данному курсу.

Отношение к метафоре как инструменту управления и обмана, причем обмана легкого, глубоко неверно. А именно такое понимание роли метафоры распространено до сих пор не только среди лингвистов, антропологов — критиков политического дискурса, но и среди политологов. Заметив, что любой политический дискурс по преимуществу метафоричен, лингвисты начали изучать и описывать эти метафоры с целью показать их как инструмент «манипуляции» и разоблачить «неистинность». Сейчас уже понятно, что описать их полностью невозможно, что ни одна метафора сама по себе не объясняет существа политического процесса, победы или поражения, использующего их политика. До недавнего времени подобным заблуждением грешили и российские технологи[2], но, судя по текстам, часть из них вполне поняла, что проблема, скажем, трансформации, не в том, чтобы просто поменять систему образов и символов. Метафора не просто должна обладать объясняющим потенциалом для значительной части аудитории. Тогда все было бы просто: используй спортивные образы, популярные народные игры, футбол, бокс, как делали немецкие и продолжают делать итальянские политики, или называй рабочее законодательство «рабством», как это попытались сделать американские политики — и ты добьешься успеха. Однако все совсем не так просто. Аудитория может совсем не разделять идеи политиков и профсоюзных боссов, считающих (вернее, делающих вид, что считают), будто новый закон о труде — это «порабощение», подобное сталинским лагерям (такой пример попытки использовать метафору в политических целях приводит в своей статье Клиффорд Гирц). А казалось бы, почему бы и нет, если эта мысль пришла в голову политику, почему ее отвергли простые рабочие? С другой стороны, значительная часть итальянской аудитории согласилась с идеей политтехнологов, что между политической борьбой и футбольным матчем есть много общего (президентская кампания Сильвио Берлускони строилась на этой метафоре). Аудитория должна быть готова к тому, чтобы увидеть за метафорой адекватное описание. Иными словами, метафора может быть инструментом влияния, например сокрытия смысла произошедшего, но это совсем не простой инструмент и им совсем не просто пользоваться.

Оруэлл прав, говоря, что большинство политиков не заинтересованы в том, чтобы «уничтожение ненадежных элементов» сопровождалось документальными кадрами того, как именно это происходит. Прав ли он в своем оптимистическом утверждении, что у большинства людей такие документальные кадры вызвали бы чувство негодования, сказать трудно. Во всяком случае, для очень многих членов политической аудитории, в том числе и в Англии, «умиротворение» и другие приведенные писателем образы казались адекватным описанием тех действий, которые предпринимала власть.

Таким образом, проблема политической метафоры как искажающей, затемняющей истинный смысл событий дополняется еще несколькими проблемами. Первая: насколько спорна данная метафора, данный эвфемизм для политической аудитории, есть ли группы, которые, зная реальность, считают, что метафора неадекватно описывает действительность? Вторая: насколько актуальна данная метафора, живое ли это сравнение или стершийся образ? Третья: насколько авторитетна данная метафора, насколько велика ее убеждающая сила?

Хорошая, т.е. актуальная и авторитетная метафора обладает мощным полем, оформляющим действительность. В отличие от так называемого объективного описания она задает отчетливую систему оценок, ориентаций; она очевидно идеологична. Ссылка на удачно подобранную, авторитетную метафору (с ее мощным полем смыслов, оценок, психологических ассоциаций) способна придать вес сколь угодно малозначительной или неприглядной политике.

С другой стороны, хороший политик, умелый технолог или аналитик всегда может найти антидот против этого приема, т.е. сможет дискредитировать утверждение, вся убеждающая сила которого базируется на удачной метафоре. Хотя даже такой известный идеолог и полемист, как Георгий Плеханов, писал в 1921 г., что с отдельными понятиями, в данном случае «буржуазный» и «мещанский», обладающими мощным смысловым полем, очень трудно, даже невозможно спорить: «Стоит эти слова направить против какого-нибудь общественного деятеля или литературного произведения, и они будут действовать как яд, убивающий самый сильный организм... В слове “буржуазный” заключается тот неопровержимый аргумент, с которым не могут бороться никакие хитросплетения, никакие выверты полемического дарования».

Есть разные классификации метафор. С точки зрения функции убеждения и мобилизации в политическом тексте представляется важным выделить два типа метафор: рациональный, свойственной классической поэтике, и иррациональный, эмоциональный, свойственный поэтике романтической. Рациональная метафора («перестройки», «пути и цели», «механизма» и т.д.) выстраивает действительность как рациональную модель, допускающую спор, частичное опровержение, коррекцию. В рамках классической метафоры возможно говорить о причинно-следственных связях, предполагать и моделировать развитие событий, последствия. Метафора романтическая по своей природе эмоциональна, часто иррациональна: это, например, метафора «пожара», «катастрофы», «резни», «крови» и т.д. Картина действительности, оформленная с помощью этих метафор, не поддается частичной коррекции, эти метафоры не дают возможности обсуждать проблему рационально; эмоционально насыщенные, они требуют эмоциональной же реакции.

К двум описанным типам метафор следует добавить понятия, обладающие в определенный исторический момент мощным ценностным зарядом, смысловым полем, понятия, приобретающие в политических текстах метафорическое значение: «буржуазный элемент», «мещанский» , о которых писал Плеханов; в современной политической жизни — «олигарх», «гайдаровские реформы», «демократ» (как отрицательная характеристика), «бомж», «кавказцы», «порядок», «стабильность» (как положительная характеристика). Используя эти понятия-метафоры, можно оформлять действительность в соответствующем ключе.

Метафора возникает как попытка объяснить действительность. В самом начале своего функционирования она может восприниматься как ложное понятие, неверно описывающее действительность и процессы, идущие в обществе. Если метафора, предлагаемая политиками для объяснения действительности, оказывается неубедительной для большинства общества, для активной и авторитетной части политической элиты, она исчезает. Обычно это происходит в ходе полемики, когда метафора «разоблачается» как неспособная адекватно описать реальность. Если же метафора воспринимается как правильно описывающая действительность, то она постепенно становится авторитетной и ценной. Именно такие метафоры обладают способностью влиять на аудиторию, объяснять и убеждать. С изменением политической ситуации актуальная, ценная метафора теряет эти качества, и иногда исчезает из политического дискурса и забывается, иногда остается в нем в качестве фразеологизма, лишенного убеждающей ценности, но сохраняющего острый привкус эпохи: «революция», «буржуазный элемент», «стиляга», «оттепель», «гласность», «перестройка».

Рассмотрим один пример удачного использования образа для оправдания политических действий, которые, по словам Оруэлла,

«большинству людей могли бы показаться слишком брутальными». Речь идет о словах, сказанных президентом В.В. Путиным после штурма театрального центра на Дубровке, в ходе которого погибли 137 человек: «Россия не встала на колени».

Террористы требовали начать переговоры о мире и угрожали в противном случае взорвать себя и заложников. Президент отказался идти на переговоры, санкционировал штурм, при котором погибли все террористы и 137 заложников. Отказ от мирных переговоров, смерть значительной части заложников — все это в накаленной обстановке того времени у огромной части аудитории, находившейся в состоянии растерянности и шока, явно не вызывало никаких положительных эмоций. Поведение президента, его высказывания, в частности приведенная фраза, смогли оформить происходившее таким образом, что у значительной части аудитории сформировалось положительное видение исхода трагедии. Конечно, совсем не у всех, а лишь у тех, для которых предложенная метафора является ценным символом, у тех, кто внутренне был готов оправдать действия властей, но нуждался для этого в некоторой объясняющей конструкции. Ценный символ (России, которую пытались унизить, а она превозмогла и победила) и послужил таким объяснением. С точки зрения политической манипуляции это рядовое достижение политика: оформить понимание событий у растерянной части аудитории таким образом, чтобы эта часть прежде растерянной аудитории поддержала его действия. Мы говорим «манипуляции» только в смысле инструмен- тальности, вполне возможно, что действия президента и его слова были искренними, но в любом случае предложенный им образ действовал так же, как действуют удачно выбранные метафоры в любой политической аудитории: они оформляют видение действительности у части аудитории выгодным для политика образом.

Посмотрим, что делает образ с реальностью. Террористы требуют мирных переговоров и угрожают взорвать 750 человек — президент Путин не соглашается. Субъекты: террористы и президент, — отношения: террористы требуют — Путин не соглашается. В результате происходит штурм, террористы мертвы, но и болып ая часть заложников погибла. В таком виде описание произошедшего в день штурма не вызовет энтузиазма у большинства аудитории.

Посмотрим теперь, какие отношения и субъекты задает образ, использованный Президентом. Субъектом активным являются те же террористы, а вот субъектом страдательным является уже не Путин, а Россия, причем Россию пытаются унизить, поставить на колени. Отметим, что если бы Президент сказал: террористам не удалось поставить на колени Президента России, то такое описание не вызвало бы энтузиазма: проблема личного унижения одного человека, даже если он президент, не может идти в сравнение с гибелью 137 человек. А вот подстановка вместо Президента образа России существенно меняет всю картину. Образ «России, страдающей от насилия», для значительной части аудитории — это сильный, ценный образ, настолько ценный, что для ее жизни и для спасения ее чести нет жертв, которые нельзя было бы не принести. Избавление ее от страданий и спасение ее чести вполне оправдывают любые жертвы, даже жизни 137 человек. Использованный президентом прием задал видение ситуации в рамках ценного образа «страдающей, унижаемой России». Такое видение принесло огромное облегчение значительной части аудитории. Оно избавляло людей от необходимости осмыслить ситуацию и самим сделать мучительный моральный выбор, самим «расставить все по полочкам», претворить хаос действительности в осмысленный порядок. Образ «осмыслил» ситуацию за них, преобразил хаос случившегося в отчетливую мировоззренческую позицию. Логика образа не только оправдывала гибель людей, она придала этой гибели характер героической жертвы, принесенной ради России. Ценный образ «страдающей, унижаемой России» оказался способным создать новый образ действительности: для многих исход трагедии стал очищающим катарсисом.

Конечно, речь может идти только о растерянной части аудитории, находившейся в шоке и потому неспособной к сознательному осмыслению действительности. Это аудитория, которую можно мобилизовать на жертвы, обращаясь к образу «страдающей России». Для других образ, использованный президентом, был и остается спорным и мало что объясняющим. (Заметим, что еще одна часть аудитории, также не растерянная, вообще не испытывала никакого неудобства от самого факта большого числа жертв и вполне оправдала бы любое развитие событий, если бы оно привело к полному уничтожению террористов.)

Этот случай — замечательный пример эффективного использования метафоры в политической борьбе. Нам остается только подчеркнуть, что использованный образ не случаен, его выбор основан на глубоком знании российской политической аудитории. Выбранный образ оказался ценным и авторитетным для значительной части аудитории. Но политическая аудитория неоднородна, и для другой ее части образ остается спорным. Но именно критическое отношение к образам, предлагаемым политиками, критика доводов, основанных на образных средствах убеждения, делает возможным развитие ситуации, не позволяет политику раз и навсегда оформить действительность в благоприятном для себя виде и получить полное оправдание своим действиям. Из нашего примера видно, что, для того чтобы образ оказался способным оформлять понимание, видение действительности у аудитории, необходимо, чтобы часть аудитории разделяла ценности, на которые опирается образ. Только в этом случае образ оказывается эффективным инструментом, способным оформить действительность в соответствии с заложенными в нем ценностями. Чем более сложна и напряжена ситуация, тем важнее, чтобы ценности, задаваемые используемым образом, были значимыми ценностями для политической аудитории. Только такие образы способны убеждать в сколько- нибудь критических ситуациях.

Стоит отметить еще один факт. Обычно образы, подобные «страдающей, но непокоренной России», относят к архаичному, патриархальному слою. Корни этого образа действительно фольклорные, но архаичность его не стоит преувеличивать. Это обычный образ из романтического дискурса, зародившегося в конце XVII в. и хорошо проработанного в популярном официозе на протяжении всего XIX и XX в. Сюда же относятся такие образы, как твердость, жесткость, несгибаемость истинных россиян: железные люди, «гвозди бы делать из этих людей» и т.д. Замечательна и та наивная откровенность, с которой официоз, в сущности, говорил о ценности человеческой жизни, о том, для чего нужны стране и государству, власти эти самые «железные» люди: чтобы делать из них хорошие, лучшие на свете гвозди. Но если члены аудитории полностью согласны с логикой образов «страдающей и просящей о жертве России», грандиозной стройки коммунизма, требующей жертв и усилий от всех, то и судьба стать «жертвой» или «гвоздем», использованным во время строительства, — это почетная и даже завидная участь.

Уже в начале XIX в., когда Ф. Булгарин предлагал использовать образ «Матушки России» (схожий по ряду характеристик с разобранным нами) в качестве инструмента управления мнениями «нижнего сословия», тогда же князь П.А. Вяземский записал куплет-пародию, но не на булгаринскую записку (он о ней не знал), а на «Матушку Россию» в том ее понимании, к которому обращался Булгарин: Матушка Россия,

Не берет насильно.

А все добровольно,

Наступи на горло.

Образ, который еще был способен мобилизовывать и убеждать с помощью заложенных в нем априорных оценок, являющихся ценными для «нижнего сословия» (по крайней мере, для части его), для представителей более образованного и критически мыслящего сословия этот прежде ценный образ (что очевидно из пародии), подвергся критическому анализу. Вернее, подверглось осмеянию несовпадение идеи и внутренних ценностей образа «Матушки России» и тех действий, насильственных и угрожающих, которые от ее имени предпринимало государство.

Любой образ задает систему оценок, точку зрения на действительность, логику его бытия и развития, с тем чтобы добиться определенного понимания событий у аудитории, ее определенной реакции на события. Именно в этом смысл любого идеологического построения: оформить у аудитории определенное видение действительности и, таким образом, добиться от членов аудитории действий в духе этой идеологии. В этом его (образа) идеологическая сущность.

Можно ли понять по тем приемам, которые используются в политических текстах, мировоззренческую позицию автора текста, даже если автор ни о чем, кроме текущей ситуации, не говорит? Мы считаем, что можно, а в ситуации, когда от того, что творится в голове у политика, зависит наше будущее, даже нужно. Понять мировоззренческие установки политика можно, анализируя риторические, стилистические приемы, им используемые. Любая оценка: и модальность высказывания, и специальные оценочные слова, положительные, отрицательные образы — позволяет реконструировать мировоззренческие составляющие, точку зрения, с которой автор, использующий эти приемы, смотрит на действительность и которую пытается внушить своей аудитории, добиваясь от нее определенной реакции: поддержки, мобилизации, действий в духе предложенной идеологом точки зрения.

  • [1] См. Алтунян А.Г. Политические мнения Фаддея Булгарина. М., 1998.
  • [2] Некоторые лингвисты-консультанты советовали политикам сменить лексику на либеральную в качестве условия успешного преодоления народом старых «иллюзий».
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>