Идеология как система представлений, оценок, ценностей, упорядочивающая действительность. Идеологическое поле. Подвижность его очертаний. Отражение современных идеологических процессов в риторике и структуре политических текстов

В устоявшемся нетоталитарном обществе обычно можно найти несколько актуальных идеологических комплексов. Каждая идеология имеет свои отличительные признаки содержательного и формального порядка: определенные идеи, оценки, символику, ключевые образы, метафоры.

Каким образом получается, что люди живут в одном обществе, а исповедуют разные идеологии? Что влияет на то, какие идеи мы исповедуем?

На формирование идеологии влияет широкий круг факторов: семья, общество, книги, характер окружения, традиции, внешняя информация, исторические обстоятельства, личные представления о добре и зле и еще много всего. Когда-то Достоевский выделял два решающих фактора, определяющие поступки человека: среда и сам человек как духовно независимая сущность. Сегодня принято говорить о множественности факторов, влияющих на наши взгляды, прямо или косвенно определяющих наше поведение.

Почему же сегодня многие бывшие советские граждане так тоскуют, оставшись без официально санкционируемой и поддерживаемой авторитетом государства идеологии, и многие мечтают заменить ее какой-нибудь новой идеологической конструкцией? Дело в том, что без системы оценок, без представления о том, как и на основе чего надо действовать, мир для человека превращается в хаос. Советская идеология была действительно тотальной, полностью вытеснившей, или по крайней мере сильно потеснившей даже память о других, «не советских» нормах поведения, оценки, о других идеологиях и ценностях. Советская идеология давала четкие ответы на все вопросы. А возникающие провалы, несовпадения идеологически правильных ответов с реальностью жизни советские люди научились купировать с помощью разнообразных механизмов, своеобразной коррекционной оптики. Они искренне не замечали этих расхождений; выработав двойной стандарт поведения и взглядов, один — для работы и внешнего мира, второй — неофициальное мировоззрение — для «кухни», близкого круга друзей, неофициальной литературы, анекдотов, отношения к социальной иерархии и другим социальным институтам. Конечно, в основе этого приспособления к внешнему обуху, которого плетью не перешибешь, было внешнее принуждение, страх и чувство самосохранения, что только способствовало лености сознания, формированию беспечной и безропотной покорности. Но самым главным следствием тотальности советской идеологии было то, что советские люди в своем огромном большинстве прекратили попытки самостоятельной оценки действительности и, что еще важнее, попытки действия на основе самостоятельной оценки.

Внезапно жизнь резко изменилась, разрушилась привычная жизненная ткань, исчезли ключевые феномены: дефицит, очередь, одинаковая зарплата, тотальное принуждение, контроль и опека, — изменились приоритеты и признаки статусности: высшее образование, престижные профессии, приметы успешности. Старые стереотипы перестали работать, старые бытовые истины перестали быть истинными. Ни старая советская идеология, ни старые компенсаторные механизмы приспособления официальной системы оценок к реальной жизни не могли объяснить новую реальность и помочь человеку сориентироваться в этой новой реальности. А ведь речь шла о повседневности, о каждодневном выживании: нужно ли откладывать копейку на завтра или сегодня купить мешок сахара? Нужно ли отдавать ребенка учиться в университет или прежде престижная профессия ученого перестала быть таковой? Готовых ответов на эти вопросы ни у кого не было. «Бытовой здравый смысл» в ситуации постоянных изменений давал чудовищные сбои: люди теряли нажитое в финансовых пирамидах и государственных банках, дети отрывались от семьи, прежняя скучная, строгая официальная жизнь превратилась в дешевый мыльный сериал с «эротическими» сценами, пьяными лидерами, проворовавшимися вождями.

Специфика нашего недавнего прошлого и сегодняшнего мира с идеологической точки зрения заключается в том, что он почти не структурирован, а значит, непонятен, хаотичен. Структурирует же мир идеология: она задает оценки, предлагает свой взгляд на события, помогает сориентироваться в постоянно меняющемся мире, помогает строить свое будущее, выстраивает иерархию ценностей, помогает понять, что важно, что неважно, за что стоит бороться, что стоит менять, а с чем можно согласиться или терпеть. Примитивные идеологии дают простые и четкие ответы, например: «во всем виноваты инородцы». Более сложные идеологии — экономические, религиозные предлагают другие ответы. Но и те и другие помогают человеку понять этот мир, осмыслить происходящее.

После крушения советской идеологии и советского режима мы оказались в новом, хаотичном мире без ориентиров, без шкалы ценностей. Бытовой здравый смысл и так называемая естественная мораль немедленно вошли в противоречие с бурно возникающей новой социальной, экономической, политической действительностью. Нет выработанных цельных идеологий, которые определяли бы для людей их жизненную позицию, выбор, помогли бы организовать новое видение мира. Есть отдельные идеи, более или менее распространенные, есть адепты новых идей и их пропагандисты, есть творцы символов, программ и лозунгов. В то же время новые идеи в значительной степени — умственные, они взяты из чужого опыта, зарубежных или дореволюционных книг, мы сами эти идеи не пережили, не пытались реально воплотить в жизнь, не боролись за них.

Еще одно важное уточнение. Когда постсоветские идеологи, официальные и неофициальные, партийные и представители гражданского общества, осознали важную роль идеологии, ощутили огромную потребность общества в объясняющей и организующей мир системе взглядов, развернулся широкий поиск новой национальной идеологии. Перед обществом, как когда-то перед князем Владимиром, выбиравшим религию для себя и всей Руси, прошли (и проходят) представители многих идеологий, пытающиеся соблазнить общество своими ценностями, идеями, будущими перспективами. Настойчивость, с которой адепты той или иной идеологии пытаются внушить обществу ценность своей веры, просто замечательна, но объясняется она просто. Как уже было сказано, идеология структурирует мир, оценивает мир, исходя из своих базовых ценностей. Соответственно новые адепты будут смотреть на мир так, как нужно идеологам, партийным лидерам, политтехнологам и другим заинтересованным сторонам. Но все эти заинтересованные стороны забывают об одной вещи: самые симпатичные идейные ценности нельзя вбить в головы, если каждодневный личный опыт не подтверждает предложенной идеологом системы оценок. (Советской власти с ее мощным аппаратом принуждения понадобились для этого десятилетия.) А личный опыт современных россиян свидетельствует только о том, что и сами идеологи не искренни, и их идеи не помогают лучше ориентироваться в современном мире.

Не сформировалась и еще одна важная для идеологической ориентации структура — устойчивые социальные группы, общности, с которыми мог бы идентифицировать себя член общества, ценности которых были бы для него авторитетными или по крайней мере референтными.

Вернемся к политическому тексту. Важнейшая его задача, как мы уже говорили, в том, что он предлагает свое видение проблем общества и путей их решения. Особенность современного политического текста как идеологического феномена — это проблема понимания действительности, освоения новых реалий. В обществе, развивающемся эволюционно, без резких скачков, существует размеченное идеологическое, концептуальное поле. Каждая идеологическая, мировоззренческая концепция осмыслена, соотнесена с другими концепциями, с партиями, их исповедующими, каждая доктрина обладает выработанным набором ключевых понятий, формул, лозунгов и символов. Для любого активного члена политической аудитории не будет большой проблемой указать место этой концепции на размеченном идеологическом поле. Каждой концепции свойственны определенный набор символов-понятий. И ангажированный член политической аудитории уже по первым словам текста легко понимает, в рамках какой концепции автор трактует затронутую им проблему. Предлагая же новую точку зрения, необходимо оспорить всю систему связей, дискредитировать старую систему отношений. И тем не менее попытки ввести новый взгляд и утвердить его — это постоянно идущий процесс обновления идейного поля.

Кардинально изменить всю прежнюю идеологическую картину может только революционный переворот или события, сравнимые с ним по своему влиянию на общество.

Российская ситуация, начиная с конца 1980-х гг., — это ситуация становления абсолютно нового идеологического поля, полного идейного обновления.

На уровне формальных признаков это выражается, например... в величине текстов. Вот конкретный пример: статья об указе президента о пробной приватизации земли в Московской области (1993 г.) занимала целую газетную полосу, в ней детально объяснялся смысл произошедшего. И ее читали! Во-первых, потому что автором статьи был первоклассный журналист, во-вторых, потому что нужно немало места для популярного рассказа о том, что значит приватизация, что такое проводимая политика. Читателю же статья была нужна, чтобы осмыслить, что происходит в стране вообще и в данном конкретном случае, чтобы соотнести этот подход с фигурой автора, с другими подходами. Уже через несколько лет в отношении приватизации появился набор устоявшихся подходов со своими ключевыми образами и фразеологией, которые сразу давали читателю общий контекст, оставляя автору его основную задачу — рассказать и высказать свое мнение о конкретном случае.

Любопытно, что когда в американской жизни происходит какое- то событие, действительно меняющее жизнь, немедленно в газетной журналистике, с ее обычно небольшими информационными и политическими статьями, появляются многочисленные статьи большого формата. Это произошло, например, после взрыва в Торговом центре в Нью-Йорке (1993 г.), а потом и после 11 сентября 2001 г. Эти события породили массу больших политических статей, где на уровне осмысления, на уровне общих идей, символических терминов обсуждались новые явления: мусульманская угроза, терроризм, проблема антиамериканизма и т.п.

Европейский и американский политический дискурс отличает от российского большая информационная сбалансированность, идейно-стилистическая и политическая определенность. Однако и в Европе в последние пятнадцать лет встала проблема новой идеологии, новых символов (статьи и речи английского премьер-министра Т. Блэра в его начальный период) в ответ на новую реальность: конец холодной войны, конец противостояния Восток-Запад, попытки преодолеть старые предрассудки (национальные, расовые).

Повышенная идеологичность, концептуальность политического текста как одна из отличительных особенностей российского дискурса выражается, между прочим, в обилии оценочных суждений даже в информационных статьях. Связано это, в частности, с активным освоением новой реальности. Политики и политические журналисты не могут просто ограничиться рассказом о новом явлении: ново не только явление (та же приватизация городской земли), нов и весь контекст (муниципалитеты и их роль, формы самоорганизации жителей, главные игроки на сцене приватизации). Именно потому, что нов контекст, нет общеизвестных норм оценки: «хорошо — плохо», рассказ о явлении в виде информации не будет усвоен читателями, они не будут знать, как к нему подступиться. Читателям нужно не только рассказать о событии, но и объяснить его контекст, показать, каким образом это событие входит в контекст и какое место в этом контексте занимает читатель, как он может ориентировать себя по отношению к новым реальностям. Только тогда читатель получает возможность, соотнеся оценку журналиста или политика с самим событием, со своим опытом, понять происшедшее.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >