Истоки терроризма

Терроризм и террористы существовали задолго до появления этих терминов. Истоки терроризма уходят своими корнями в древние века.

Более 2,5 тыс. лет назад, согласно Ветхому Завету (кн. Исход 5—12), на территории Египта в течение почти 3 месяцев было последовательно осуществлено 10 террористических акций, вошедших в историю как «Казни Египетские». В них были применены биологические, бактериологические, экологические, химические и другие средства массового поражения. Делалось это для устрашения фараона, державшего в рабстве еврейский этнос, но огромные жертвы понес народ Египта. Сценарии тех «казней» и по сей день являются классической моделью терроризма.

Одно из первых упоминаний о терроризме связано с терактами, совершенными в I в. до н. э. еврейской политической группировкой зелотов (буквально «ревнителей»), боровшихся методами террора против римлян за автономию Фессалонии.

Как символы жестокости вошли в историю инквизиция, Варфоломеевская ночь, Французская буржуазная революция, Парижская коммуна, «красно-белый» террор гражданской войны в России и т.д. Врагов, реальных и мнимых, уничтожали римские императоры, оттоманские султаны, русские цари, а также многие, многие другие.

«Терроризм снизу» развивался в самых разнообразных формах, принимая характер то религиозных движений, то политических бунтов и социальных восстаний. Одну из самых ранних в истории террористических группировок составляли сикарии, прекрасно организованная секта, действовавшая в Палестине в 66 — 73 гг. н. э. Источники, свидетельствующие о деятельности этой секты, немногочисленны и противоречивы, однако, если верить трудам известного древнееврейского историка Иосифа Флавия[1], сикарии применяли необычную тактику: они атаковали противника в дневное время, особенно по праздникам, когда Иерусалим бывал запружен толпами людей. Любимым оружием сикариев был кинжал или короткий меч (сика), который они прятали под одеждой. Как отмечал знаток из эссе английского писателя Де Куинси «Убийство как изящное искусство», сикарии, справедливо полагая, что толпа сама по себе есть нечто вроде темноты (благодаря своей плотности, давке и невозможности увидеть со стороны, кто именно нанес роковой удар), присутствовали там, где была толчея, и, когда люди пытались понять, кто убийца и где он, ответом оставалось: «неизвестно!». Сикарии уничтожили дом первосвященника Анании, а также дворцы представителей династии Иродов, они сожгли публичный архив, чтобы уничтожить расписки должников.

У римского историка Тацита упоминается, что сикарии сжигали зернохранилища и выводили из строя системы водоснабжения в Иерусалиме. Это были экстремистски и антиримски настроенные националисты, которые в то же время видели своих противников и в среде умеренной египетской и палестинской диаспоры, в евреях, стоявших за мир с Римом. Из некоторых источников следует, что у сикариев была тщательно разработанная доктрина, так называемая «четвертая философия», нечто вроде иудейского протестантизма. Они повиновались одному лишь богу, не признавали над собой никакой земной власти, отказывались видеть в священнослужителях посредников между Всевышним и простыми смертными. Другие авторы считают, что сикарии возглавляли движение социального протеста, настраивая низы против богатых верхов. Иосиф Флавий, однако, не склонен видеть в них воплощение благородства. По его убеждению, это были самые обыкновенные корыстные разбойники, которые управлялись иноземными силами и использовали призывы к справедливости для прикрытия своих неблаговидных целей. Но даже Иосиф Флавий признает, что некоторые из них проявляли религиозный фанатизм: они видели в мученичестве нечто приносящее радость, полагали, что после свержения ненавистного режима Господь явится своему народу и избавит их от мук и страданий.

Впрочем, так думали отнюдь не только рядовые сикарии. Похожее сочетание религиозного мессианства и политического терроризма было присуще гораздо более известной на Западе секте асса- синов, отпочковавшихся от исмаэлитов, которые появились в XI столетии и были разгромлены монголами в XIII в. Ассасины в течение долгого времени привлекали к себе внимание на Западе, причем интерес ученых к ним в последние годы возрос, поскольку слишком многое в их тактике и стратегии напоминает методы современных террористов.

Слово «ассасин» во многих языках мира является синонимом слова «убийца». Ассасины — от арабского «хашишиюн» — «курящие гашиш» — обожествляли своего имама Хасана ибн Шаббата

(в другой транскрипции — Хассан Сабах), известного также под именем Старца или Владыки Горы, и беспрекословно ему повиновались. Человека, которого Шаббат выбирал для исполнения опасного задания, например, устранения неугодного, одурманивали наркотиками и вином, относили в долину, где был разбит роскошный сад, с павильонами, в которых жили самые красивые женщины. Когда человек настолько приходил в себя, что мог оценить место и насладиться женщинами, он проводил все время в любовных утехах. Причем его уверяли, что он попал в рай. Прежде чем он утомлялся, его снова поили до потери сознания и относили домой. Шаббат говорил ему, что еще раз позволит насладиться раем, если тот исполнит его приказание.

Члены секты настолько были преданы своему владыке, что по одному приказу без раздумий лишали себя жизни. Повиновение не прекратилось и после смерти Хасана. Однажды Генрих, граф Шампанский, должен был проезжать близ территории ассасинов. Один из преемников Хасана пригласил его в крепость. Когда они осматривали башни, двое «верных» по знаку хозяина закололи себя кинжалом в сердце. Хозяин хладнокровно сказал графу: «Скажите слово, и по моему знаку все они таким образом падут наземь».

Кстати, услугами ассасинов как наемных убийц пользовались и христианские государи, в их числе Ричард Львиное Сердце и племянник Барбароссы, Фридрих II.

Из Персии ассасины совершали набеги на Сирию, убивали префектов, губернаторов, калифов. Им удалось убить даже Конрада Монферратского, правившего Иерусалимским королевством. Они дважды пытались убить Саладина[2], но неудачно. Их первый вожак, уже упоминавшийся Хассан Сабах, быстро понял, что у него слишком мало людей, чтобы успешно сражаться в открытую, но длительная, умело продуманная кампания террора, осуществляемая хорошо обученными и дисциплинированными воинами, может возыметь серьезный политический эффект.

Ассасины действовали под завесой строжайшей секретности, нередко переодеваясь иноземцами, в том числе и христианами. Они не пользовались ни ядами, ни метательными снарядами. Их оружием был кинжал, и не только в силу его высокой надежности, но и потому, что в убийстве они видели нечто ритуальное. Современные исследователи, описывая эту секту, отмечают ее аскетическую дисциплину. Сектанты приветствовали мученичество и смерть во имя идеи и твердо верили в наступление нового миропорядка. В исторической перспективе деятельность секты представляет собой отчаянную, хотя и обреченную на конечное поражение борьбу религиозного меньшинства за право на свой образ жизни и свободу вероисповедания со всеми силами, стремящимися подавить их сельджуками. Впрочем, какое-то время тактика ассасинов приносила им успех.

Динамика развития террора (и терроризма в целом) исторически развивалась по следующей цепочке: от индивидуального терроризма к групповому — локальному — массовому террору. Для современного мира характерно все более массовое насилие. В подтверждение такой логики приведем только один афоризм из памятки, специально подготовленной для своих активистов-боевиков руководством широко известного своими террористическими акциями против Израиля палестинского движения «Хамаз»: «Глупо охотиться на тигра, когда вокруг полно овец»1. Однако к пониманию этого сторонники террора пришли не сразу.

Первоначально террор был почти исключительно индивидуальным феноменом. Хотя, собственно говоря, в таком, индивидуальном, качестве террор не мог считаться действительно террором в полном смысле этого слова. Однако такие цели вначале и не ставились, а если иногда и существовали, то исключительно как вторичные. Главным было убить, ликвидировать некоего конкретного противника, прежде всего в индивидуальном качестве. Это было простое физическое уничтожение политического противника, за которым обычно даже не стояло специальной цели оказания соответствующего ужасающего воздействия на сознание и психологию масс.

Индивидуальный террор служил достаточно обычным инструментом политической борьбы — крайним, использовавшимся за неимением иных, средством устранить заведомо более сильного и могущественного политического оппонента или соперника. Сильные в отношении слабых могли использовать иные средства — опалу, ссылку, тюремное заключение, позднее отставку, ограничение в правах или иные формы отстранения от активной (прежде всего политической) жизни. Уделом слабых были интриги, заговоры и, наконец, покушение на физическое устранение тех, против кого никак нельзя было применить иные средства борьбы.

В повседневной борьбе за власть в истории, скажем, в жизни Древнего Рима, можно найти десятки, если не сотни примеров такого индивидуального террора.

Убийство Цезаря Брутом стало наиболее известным всего лишь потому, что убитым оказался Цезарь, а само убийство оправдывалось не банальной борьбой за власть, а некоторыми идейно-по- 1 Цит по: Ольшанский Д.В. Психология террора. М.; Екатеринбург, 2002. С. 31.

24

литическими соображениями: как известно, устранение тирана- монократа должно было привести к восстановлению республиканской формы правления[3].

Однако уже в Древнем Риме прибегали к групповому и даже локальному террору. Юлий Цезарь наказывал обратившиеся в бегство легионы методом децимации — казнью каждого десятого бежавшего солдата. В результате он порождал этим террор — ужас у остальных, и как бы вытеснял этим ужасом тот страх, который бойцы испытывали перед неприятелем. Ужас побеждал страх, и после этого легион (точнее, теперь уже его остатки) вновь становился вполне боеспособным.

Практикой локального террора принято считать так называемые проскрипции, или проскрипционные списки[4], введенные в практику одним из наиболее кровавых римских диктаторов Сул- лой, однако и здесь речь не идет о массовом терроре — скорее, наоборот. После того, как Сулла победил своих врагов и овладел Римом, пишет Плутарх, «Сулла занялся убийствами, кровавым делам в городе не было ни числа, ни предела, и многие, у кого и дел-то с Суллой никаких не было, были уничтожены личными врагами, потому что, угождая своим приверженцам, он охотно разрешал им эти бесчинства»[5].

Выражаясь иначе, начался локальный и групповой террор, который грозил стать массовым — во всяком случае, по распространенности того ужаса, который сеяли приверженцы Суллы. Но это удалось предотвратить введением проскрипций: «Наконец, один из молодых людей, Гай Метелл, отважился спросить в сенате у Суллы, чем кончится это бедствие и как далеко оно должно зайти, чтобы можно было ждать прекращения того, что теперь творится. «Ведь мы просим у тебя, — сказал он, — не избавления от кары для тех, кого ты решил уничтожить, но избавления от неизвестности для тех, кого ты решил оставить в живых»[6].

Здесь и проходит тонкое психологическое различие между убийством противников и созданием атмосферы террора, ужаса у всех остальных за счет неизвестности им их собственной судьбы (т.е. через создание угрозы их спокойствию и безопасности). Вначале Сулла с трудом, но согласился на предложение: «На возражение Суллы, что он-де еще не решил, кого прощает, Метелл ответил: «Ну так объяви, кого ты решил покарать». И Сулла обещал сделать это... Не посоветовавшись ни с кем из должностных лиц, Сулла тотчас составил список из восьмидесяти имен». И тогда наступило определенное психологическое облегчение для остальных, кто не увидел себя в проскрипционном списке. Правда, быстро поняв это, Сулла решил вначале неосознанно, а потом уже явно сознательно продлить террор именно как общее состояние сознания — состояние ужаса от неизвестности: «Несмотря на всеобщее недовольство, спустя день он включил в список еще двести двадцать человек, а на третий — опять по меньшей мере столько же. Выступив по этому поводу с речью перед народом, Сулла сказал, что он переписал тех, кого ему удалось вспомнить, а те, кого он сейчас запамятовал, будут внесены в список в следующий раз»[5]. После этого, естественно, уже никто не мог чувствовать себя сколь-нибудь уверенно.

Психологически все понятно: наличие проскрипционных списков ужасно для тех, кто в них включен, но избавляет от ужаса всех остальных. Тем самым попытка массового террора ограничивается террором групповым и локальным. Приговор, даже неправедный, еще не есть террор. Убийство человека на улице не внушает ужаса всем жителям ближайшего дома. Обещание же составлять каждый день новые списки и тем самым выносить новые смертные приговоры сразу отнимает обретенную было надежду, погружая в ужас уже все население. И действительно: «Списки составлялись не в одном Риме, но в каждом городе Италии. И не остались не запятнанными убийством ни храм бога, ни очаг гостеприимца, ни отчий дом. Мужей резали на глазах жен, детей — на глазах матерей». После этого, естественно, сенат и народ, элита и массы Рима были готовы абсолютно на все: «Он провозгласил себя диктатором, по прошествии ста двадцати лет восстановив эту должность. Было постановлено, что он не несет никакой ответственности за все произошедшее, а на будущее получает полную власть карать смертью и лишать имущества, выводить колонии, основывать и разрушать города, отбирать царства и жаловать их кому вздумается»[8].

Так Сулла перешел от локального и группового к массовому террору. Однако это была достаточно единичная попытка в древней истории — ограниченные масштабы социально-политического действия как такового, отсутствие коммуникаций технически не позволяли придать террору собственно массовые размеры. Для этого нужно было длительное развитие, принесшее, например, концентрационные лагеря и газовые камеры, или же транслирующее казнь телевидение.

Нарицательным стало имя римского императора Нерона, сына Домиция Аге-нобарба и Агриппины-младшей, правившего в 54— 68 гг. н. э. Император прославился невиданной жестокостью. Даже Сенека, философ и искусный актер, воспитывая Нерона, так и не смог привить императору добродетели. Властитель, проводя реформы, добиваясь могущества государства, не остановился перед убийством сводного брата и матери, вынудил к самоубийству Сенеку. В конце концов правление Нерона стало неотделимо от казней — апофеоза жестокости. Страшный пожар Рима повлек за собой казни невинных людей. Раскрыв заговор Пизона, император стал после этого выдумывать мнимые заговоры, чтобы истребить наиболее популярных сенаторов и опасных конкурентов. Поощрялись доносы. Склонность к злодеяниям как способу правления сочеталась у Нерона с любовью к поэзии и другим искусствам.

Последующая история также демонстрировала немало примеров эффективного индивидуального, а также локального и группового террора, как и его своевременного прекращения. Так, описывая нравы Средневековья, Н. Макиавелли пишет, что герцог Романский, завоевав Романью, отдал ее в управление наместнику, который быстро навел в ней порядок жесткими методами, доведя народ до крайности. Тогда герцог, «зная, что минувшие строгости все- таки настроили против него народ, решил обелить себя и расположить к себе подданных, показав, что если и были жестокости, то в них повинен не он, а его суровый наместник. И вот однажды утром на площади в Чезане по его приказу положили разрубленное пополам тело мессира Рамиро де Орко рядом с колодой и окровавленным мечом. Свирепость этого зрелища одновременно удовлетворила и ошеломила народ»[9]. Как видим, умный герцог понял: мало умертвить одного человека — для достижения нужного эффекта надо сделать этот факт всеобщим достоянием.

Другой пример, теперь уже группового и локального террора, следует из практики сицилийца Агафокла, ставшего властителем Сиракуз простым способом: «он созвал однажды утром народ и сенат Сиракуз, якобы для решения дел, касающихся республики; и когда все собрались, то солдаты его по условному знаку перебили всех сенаторов и богатейших людей из народа. После такой расправы Агафокл стал властвовать, не встречая ни малейшего сопротивления со стороны граждан»[6]. Естественно, все были просто в ужасе от такого властителя.

Таких примеров множество. Н. Макиавелли живописует террористический акт Олеверотти из Фермо, который заманил в свой дом на угощение всех именитых жителей города: «Не успели они, однако, сесть, как из засады выскочили солдаты и перебили всех, кто там находился. После этой резни Оливеротто верхом промчался через город и осадил во дворце высший магистрат; тот из страха повиновался и учредил новое правление, а Оливеротто провозгласил властителем города. Истребив всех, кто по недовольству мог ему повредить, Оливеротто укрепил свою власть новым военным и гражданским устройством и с той поры не только пребывал в безопасности внутри Ферме, но и стал грозой всех соседей»[9].

Исследуя вопросы террора в политике, Н. Макиавелли рассуждал вполне иезуитски, всегда делая некоторые необходимые оговорки. Например, он писал: «Жестокость жестокости рознь. Жестокость применена хорошо в тех случаях — если позволительно дурное назвать хорошим, — когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалу расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже. Действуя первым способом, можно с божьей и людской помощью удержать власть; действуя вторым — невозможно. Отсюда следует, что тот, кто овладевает государством, должен предусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом, а не возобновлять изо дня в день; тогда люди понемногу успокоятся, и государь сможет, делая им добро, постепенно завоевать их расположение. Так что обиды нужно наносить разом: чем меньше их распробуют, тем меньше от них вреда; благодеяния же полезно оказывать мало-помалу, чтобы их распробовали как можно лучше»[6]. Иначе говоря, вообще-то, террор — это плохо, но уж если его применять, то разово, а прекращать его надо постепенно.

В Индии и в других странах Древнего Востока издавна действовали тайные общества. Так, англо-индийская администрация в течение долгого времени отрицала существование так называемых «душителей», пока капитан, а впоследствии генерал-майор, Уильям Слиман не вник в проблему и в конце концов не разгромил эту секту. «Душители» умерщвляли своих жертв с помощью шелкового шнурка. Они старались не трогать европейцев, но в остальном не проявляли никакой избирательности. Члены секты считали, что этот способ убийства восходит к ритуальным жертвоприношениям богине Кали, и, надо сказать, для многих он обладал неодолимой притягательностью. Как говорил своим пленителям член этой секты

Феррингея, «если кто-нибудь хоть раз испытает сладость жертвоприношения, он уже наш, даже если он овладел разнообразными ремеслами и у него есть все золото мира. Я сам занимал достаточно высокую должность, работал хорошо и мог рассчитывать на повышение. Но становился самим собой, только когда возвращался в нашу секту». «Душители» презирали смерть. Их политические убеждения, если вообще о таковых можно всерьез говорить, оставались крайне туманными, и сектанты не ставили специальных задач по устрашению властей или населения.

В общем контексте политического терроризма это явление, конечно же, не более чем сноска, подстрочное примечание. То же самое можно сказать и о более воинственных тайных обществах Китая, которые имелись в большом количестве на реках среди пиратов, в горах среди разбойников и в городах, где жили уважаемые верноподданные. У каждого такого общества или кружка имелся свой громила, чаще опытный мастер кулачного боя. Некоторые занимались традиционным вымогательством, были там и профессиональные киллеры, готовые служить тому, кто больше заплатит. Эти общества владели игорными домами, занимались контрабандой. Некоторые, наиболее крупные, имели политические амбиции с преобладанием антиманьчжурских настроений. Не жаловали они и иностранцев. Эти общества внесли свой вклад в Боксерское восстание, а также оказали существенную поддержку Сунь Ятсену на первых этапах его политической карьеры.

Действовавшая в 1920-е гг. организация «Красные копья» сочетала политическую активность с интересом к оккультизму, во многом напоминая западную контркультуру 60-х. Но политическая деятельность составляла лишь небольшую часть их интересов, и в этом смысле они гораздо больше напоминают мафию американского и итальянского образца, чем современные террористические группировки.

Более отчетливый интерес к политике проявляли члены ку- клукс-клана, хотя и они оставались вне основного русла терроризма XX в. Сейчас уже немногие помнят, что в США существовал не один клан, а три, имевшие между собой мало общего. Первый ку- клукс-клан стал продуктом периода восстановления американского Юга после гражданской войны. Негритянская эмансипация была главным врагом этого тайного, охотно прибегающего к насилию общества. Второй клан (существовавший примерно с 1915 по 1944 год) также исходил из идеи превосходства белых, но, кроме того, отстаивал и многие другие лозунги — в первую очередь американский патриотизм. Его члены преследовали бутлегеров, игроков в азартные игры и даже тех мужей, кто подвергал телесному наказанию своих жен. Несмотря на всю ритуальную мишуру вокруг Великого Мага и так далее, ку-клукс-клан второго призыва быстро интегрировался в политический истеблишмент американского Юга — как на уровне штатов, так и на местном. Ку-клукс-клан весьма активно занимался бизнесом. Второй клан был отображением американского общества в миниатюре, и его история заканчивается в апреле 1944 г., причем последней точкой стала не кровопролитная перестрелка с полицией, а федеральный иск на 685 тыс. долларов в связи с неуплатой налогов. В результате клан лишился своих льгот и привилегий и быстро вышел из игры.

По сравнению с сикариями, ассасинами, «душителями», «Красными копьями» и ку-клукс-кланом, современные террористические группы выглядят иначе. Чтобы разобраться в особенностях сегодняшнего терроризма, следует поискать иные аналоги. В эпоху абсолютизма политические убийства случались относительно редко, особенно после того, как религиозные конфликты утратили былую остроту. При всех разногласиях и несовпадении интересов монархи сохраняли своего рода солидарность. Обычно им и в голову не приходили мысли о физическом устранении друг друга. Идея цареубийства вообще на время вышла из моды — за несколькими достаточно примечательными исключениями. Ситуация стала меняться после Французской революции и роста националистических настроений в Европе. Правда, за пределами Европы в этом отношении страсти бушевали по-прежнему, уходя корнями в незапамятные времена, но это было в большей степени обусловлено традицией династических распрей, или заговоров военных, или действий одиночек — фанатиков или безумцев.

Террор со стороны властителей постепенно приводил к тому, что тяга к террору возникала и в низах, у той самой массы, которую пытались, вслед за элитой, застращать властители. Правда, путь этот не был простым. Любопытно проследить, как пришла к террору Великая французская революция — фактически это была первая действительно массовая экспериментальная историческая площадка для социальной диктатуры и связанного с ней террора. Парадоксально, но путь этот начался с принятия якобинской конституции 1793 г., по всеобщему мнению, одной из самых демократических конституций Нового времени. Проникнутая идеями Ж.-Ж. Руссо и вполне искренним стремлением к широкой политической свободе, как она рисовалась тогда буржуазным демократам, конституция 1793 г. представляла собой большой шаг вперед по сравнению с предшествовавшей ей цензовой конституцией 1791 г.

Новая Декларация прав человека и гражданина, написанная М. Робеспьером, провозглашала «целью общества всеобщее счастье». Она объявляла «естественными и неотъемлемыми правами человека» свободу, равенство, безопасность и собственность.

Однако в ней была одна небольшая зацепка: «право на сопротивление угнетению», право на восстание, «когда правительство нарушает права народа». Значение таких положений хорошо осознавалось и творцами, и современниками конституции. «Такие статьи пишутся или вычерчиваются острием шпаги», — воскликнул при обсуждении конституции депутат Конвента Мерсье. И когда тот же Мерсье, отвергая проект одной из статей, обращаясь к Собранию, спросил: «Разве вы заключили договор с победой?», то ему ответили (по одной версии — Робеспьер, по другой — Базир): «Нет, но мы заключили договор со смертью!»[13].

Сказанное не заставило долго ждать своего воплощения. Вначале был переизбран состав Комитета общественного спасения, во главе которого и встал М. Робеспьер. Затем события развивались стремительно: «16 июля в Лионе жирондистами и роялистами был казнен вождь лионских якобинцев, защитник санкюлотов и бедноты Шалье. Перед смертью он сказал: «Я доволен, что умираю, ибо гибну за свободу». Жирондистская контрреволюция встала на путь террора. Якобинское правительство ответило на контрреволюционный террор революционным террором, предоставив Комитету общественного спасения право ареста подозрительных лиц[14], декретировав смертную казнь за спекуляцию, скупку и сокрытие предметов потребления; предав королеву Марию-Антуанетту суду революционного трибунала, реорганизовав его, упростив и ускорив судопроизводство.

После этого об одобренной народом на плебисците конституции трудно было даже думать. Ничего не поделаешь: требования террора и всеобщего максимума остались популярными среди санкюлотов и после поражения «бешеных». Эти требования тогда находили большую поддержку в парижских секциях.

4—5 сентября в Париже произошли крупные волнения санкюлотов. Рабочие, ремесленники Сент-Антуанского предместья, городская беднота вышли на улицу с оружием в руках. Их главными требованиями были всеобщий максимум, террор, помощь бедноте... 5 сентября Шометт во главе делегации санкюлотов представил Конвенту требования народа. Конвент принял главные из них. Он постановил в соответствии с волей парижского народа «поставить террор в порядок дня». Это означало обрушить всю силу репрессий против врагов революции, «внушить ужас всем заговорщикам», как этого требовали делегаты парижских секций»[15].

Естественно, что под это была подведена определенная идейнориторическая база. М. Робеспьер, упразднив обычную законность как неспособную защитить революцию, утверждал: «Если в мирное время народному правительству присуща добродетель, то в революцию народному правительству присущи одновременно добродетель и террор: добродетель, без которой террор губителен, и террор, без которого добродетель бессильна. Террор есть не что иное, как правосудие, быстрое, суровое, непреклонное; он, таким образом, есть порождение добродетели»[16].

Необходимость террора обосновывал и О. Сен-Жюст в докладе Конвенту 10 октября 1793 г.: «Если бы заговоры не вносили смуту в нашу державу, если бы родина не становилась тысячу раз жертвой снисходительности законов, было бы приятно управлять на основании принципов мира и естественной справедливости, но эти принципы приложимы лишь к друзьям свободы: у народа и его врагов не может быть ничего общего, кроме меча. Там, где нельзя управлять на основе справедливости, надо применять железо: нужно подавить тиранов...»[17].

Среди многих психологических факторов, объясняющих такой экстремизм якобинцев, многие исследователи отмечают их возраст[18].

Якобинский террор, как известно, завершился печально для его инициаторов: революция стала стремительно «пожирать своих детей», активно истреблявших друг друга в ходе самими же начатого, но повернутого друг против друга террора, а им на смену в итоге пришел император Наполеон Бонапарт.

Так, в частности, после победы термидорианского переворота «наступила кровавая расправа с побежденными. Со свирепой яростью термидорианская буржуазия мстила плебейству Парижа за часы испытанного ею страха. Гильотина работала без отказа»[19]. Спираль насилия раскручивалась очень быстро: «... террор, который термидорианцы лицемерно осуждали, не только не ослаб, но стал еще сильнее; он был обращен теперь против революционеров- якобинцев, преследуемых как «охвостье» Робеспьера. Улица перешла во власть «мюскаденов» — «золотой молодежи» — сынков спекулянтов и контрреволюционеров. Банды «мюскаденов», вооруженные дубинками, избивали санкюлотов, терроризировали население плебейских кварталов Парижа»[20].

Оценивая роль террора в крушении якобинской революции, К. Маркс связывал логическую цепочку из действий властителей (абсолютной монархии, феодальной аристократии) и масс: «Господство террора во Франции могло послужить лишь к тому, чтобы ударами своего страшного молота стереть сразу, как по волшебству, все феодальные руины с лица Франции. Буржуазия, с ее трусливой осмотрительностью, не справилась бы с такой работой в течение десятилетий. Кровавые действия народа, следовательно, лишь расчистили ей путь»[21].

Независимо от субъективных намерений якобинских вождей, от чувств, воодушевлявших народ, все героические усилия оказались направленными на сокрушение врагов буржуазии. Однако дело не только в этом. Террор стал последним («плебейским») инструментом масс в борьбе против властителей. «Весь французский терроризм был ничем иным, как плебейским способом разделаться с врагами буржуазии, с абсолютизмом, феодализмом и мещанством». Специально подчеркнем: кроме излюбленной «классовой сути», К. Маркс оценивает роль террора как крайнего инструмента политической борьбы. Опираясь на опыт французской революции, К. Маркс относился к террору романтически позитивно. Так, осенью 1848 г. он писал: учитывая «каннибализм контрреволюции», есть «только одно средство сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества, только одно средство — революционный терроризм»[22].

Систематические террористические акции начинаются во второй половине XIX столетия. Уже тогда террористическое течение разделилось на несколько вполне отчетливых рукавов. Так, в России революционеры вели борьбу с самодержавием в 1878—1881 гг., равно как и в самом начале XX столетия. Радикальные националистические группировки — армяне, ирландцы, македонцы, сербы — пользовались террористическими методами в борьбе за национальную автономию или независимость. Затем, в 90-е гг. XIX столетия, анархисты повели «пропаганду делом» во Франции, Италии, Испании и Соединенных Штатах. Отдельные политические убийства в Италии и Франции вызывали большой общественный резонанс, хотя и не являлись частью какой-то общей стратегии. Что касается терроризма в Испании и Соединенных Штатах, то он обладал своей спецификой, поскольку пользовался поддержкой определенных групп населения.

Так, в Соединенных Штатах идеи терроризма взяли на вооружение представители рабочего движения — «Молли Магуайрес», а впоследствии и Западный профсоюз шахтеров. В Испании терроризм был оружием как крестьянских, так и рабочих движений. При всех различиях в деталях и политической конкретике у этих выступлений имелось нечто общее: они были связаны с ростом демократии, с одной стороны, и национализма — с другой. Тяготы существования, против которых выступали эти люди, присутствовали и раньше: меньшинства подвергались угнетению, авторитаризм был правилом, не знавшим исключений. Но с распространением идей просвещения и ростом национализма социальные условия, которые прежде не вызывали протеста, стали казаться чудовищными. Однако вооруженный протест получал шанс на успех только в том случае, если верхи изъявляли согласие играть по новым правилам, что прежде всего исключало расправу с инакомыслящими. Террористические группировки могли одержать победу только над таким правительством, которое отвергало террористические методы. Такой вот парадокс вставал перед тогдашними террористами, а методы старых авторитарных режимов, отметаясь многими правительствами, брались на вооружение новыми тоталитарными государствами.

На этом фоне достижения ирландских террористов выглядят гораздо скромнее, хотя огонь насилия, то угасая, то вспыхивая вновь, напоминал о себе многие десятилетия. Первая такая вспышка случилась в 1791 г. как результат активности объединенных ирландцев и массового недовольства среди крестьян. Тактика открытого вооруженного противостояния 60-х гг. XIX в. потерпела сокрушительное поражение. Активность так называемых «динамитчиков» в 70-х и 80-х гг. запомнилась такой громкой акцией, как массовые убийства в Феникс-парке. Затем наступило затишье на несколько десятилетий, с новыми вспышками в 1919 — 1921 гг., перед Второй мировой войной и затем уже в 70-х годах.

В 90-х г. XIX столетия заявили о себе и армянские террористы, выступавшие против турецких угнетателей. Но попытки сопротивления были быстро и безжалостно сокрушены, поскольку армянам противостоял режим куда менее терпимый и разборчивый в средствах, чем британская политическая машина, с которой сражались ирландцы. Новые вылазки террористов-армян имели место в 1918 г. и привели к уничтожению ряда турецких государственных чиновников, замешанных в массовом уничтожении армян в годы Первой мировой войны. Эта террористическая традиция от случая к случаю напоминала о себе и потом, приводя к гибели турецких политических и религиозных деятелей. Новой вспышкой такого терроризма был отмечен 1975 г., когда погибли турецкие послы в Париже и Вене, а также первый секретарь турецкого посольства в Бейруте. В те годы, когда армянские террористы только начинали свою борьбу против турок, возникла еще одна антитурецкая сепаратистская организация. Называлась она ВМОРО («Внутренняя македо- но-одринская революционная организация»), состояла из македонцев и руководил ею Дамиан Груев. Поначалу, занимаясь исключительно пропагандой, это подпольное общество за несколько лет превратилось в военизированное движение, сочетавшее индивидуальный террор с подготовкой к массовому восстанию. Восстание («Илин ден») закончилось провалом, но тем не менее македонцам повезло больше, чем армянам. У них были союзники, и, кроме того, Македония не входила в центральную часть турецкого государства. Но Македония так и не обрела независимости: в 1912— 1913 гг. она оказалась поделенной между Грецией, Болгарией и Сербией. ВМОРО продолжала действовать уже с болгарской территории, и многие ее операции были направлены против Югославии, но в целом она стала орудием в руках сменявших друг друга болгарских правительств. В период с 1924 по 1934 год в междоусобицах и распрях внутри ВМОРО погибло куда больше людей, чем от их рук в стане врагов. Когда в середине 30-х гг. новое болгарское правительство сочло необходимым ликвидировать ВМОРО, эту организацию связывало с первоначальной, возникшей несколько десятилетий назад, одно лишь название.

Среди прочих террористических группировок, действовавших до Первой мировой войны, следует отметить польских социалистов и группы, действовавшие в Бенгалии. В обоих случаях деятельность этих группировок продолжалась и после обретения их странами независимости. Джавахарлал Неру со своими соратниками неоднократно осуждал терроризм, ведь действия бенгальских групп, даже относительно локальные, сильно испортили отношения между различными общинами и привели в 1947 г. к расколу Индии. В Польше западные украинцы и после Первой мировой войны не прекращали борьбы — на сей раз против Варшавы — с требованиями автономии, категорически отвергавшимися.

Что касается Западной Европы, то в конце XIX в. ее захлестнула волна выступлений анархистов с их «пропагандой делом». «Подвиги» Равашоля, Огюста Вайана и Эмиля Анри в 1892—1894 гг. вызвали во Франции немалый общественный резонанс. Выходки бом- бистов-одиночек совпали с призывами анархистов к насилию, что создало в глазах общества образ международного заговора, каковой на деле никогда не существовал. Равашоль, отъявленный мерзавец и бандит, убивал бы и в том случае, если бы во Франции не существовало анархизма. Вайан был представителем богемы, а Анри — впечатлительным молодым человеком, и анализ статистических данных об урбанизации во Франции XIX в. вряд ли проливает свет на мотивы их действий. Массовое сознание, не на шутку встревоженное тайным и загадочным характером анархистских группировок, считало анархистов, социалистов, нигилистов и радикалов одного поля ягодами. Представители правительственных и правоохранительных органов гораздо лучше понимали, кто есть кто, но не видели для себя пользы в прояснении ситуации.

В последнее десятилетие XIX в. и первое десятилетие XX в. было совершено немало покушений на жизнь ведущих политиков Европы и Америки. Так, были убиты американские президенты Мак'Кинли и Гарфилд, предпринято несколько неудачных покушений на Бисмарка и германского кайзера. В 1894 г. убили президента Франции Карно, а в 1897-м — премьер-министра Испании Антонио Кановаса. В 1898 г. была убита австро-венгерская императрица Элизабет, а в 1900-м — король Италии Умберто. Но, хотя во многих случаях убийцами были анархисты, чаще всего они действовали по собственному почину, не поставив соратников в известность о своих планах. В то время все как-то позабыли, что у цареубийства во- обще-то существует долгая традиция, и что во Франции, например, в том же столетии имели место покушения на жизнь Наполеона и Наполеона III. Как отмечал современник, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к анархистам, «трудно приписать им участие во всех этих многочисленных злодеяниях, в том числе и в покушениях на жизнь монархов».

Любопытно, что эта «эра покушений» не имела серьезных политических последствий. К 1905 г. волна подобных покушений везде, за исключением России, пошла на убыль, и внимание общественности в Лондоне и Париже перед Первой мировой войной было приковано уже к другим зловещим событиям: в Париже действовала банда Бонно, а в лондонском Ист-Энде вовсю орудовали поляки и латыши. Однако в этих случаях главным побудительным мотивом была корысть, а анархические моменты, если таковые вообще имелись, оказывались сильно раздутыми. Резюмируя сказанное, остается отметить, что в те годы в Западной и Центральной Европе не было систематического проявления террора снизу. Подобные явления отмечались лишь на европейских окраинах — на Балканах, в России и в специфической форме в Испании.

В Соединенных Штатах рабочее движение с самого начала приобрело куда более агрессивный характер, чем в Европе. Движение «Молли Магуайрес» в 70-е годы XIX в. — лишь один из многих эпизодов «рабочего терроризма». Его участников ошибочно отождествляли с коммунистами, хотя в данном случае склонность к насилию уходила корнями не в коммунистическую идеологию, но в чувство потерянности, характерное для ирландцев, оказавшихся в новой, чуждой стране и ощущавших себя объектами постоянной дискриминации и эксплуатации. Надо отметить, что воевали они не только против шахтовладельцев, но и против своих же товарищей, горняков валлийского и германского происхождения.

Заметной страницей в истории американского терроризма стал взрыв бомбы на Хеймаркет-сквер в Чикаго. Кроме того, очень многие стачки заканчивались кровавыми столкновениями сталеваров или горняков с фабричной полицией. Не стало единичным инцидентом и покушение на жизнь губернатора Айдахо Франка Стей- ненберга в 1905 г. Вожаки «Индустриальных рабочих мира» и не думали отрицать, что их вдохновил «русский пример». В 1910 г. братья Макнамара бросили бомбу в здание газеты «Лос-Анджелес тайме». Случались и другие «акции», ныне забытые всеми, кроме историков, специализирующихся по тому периоду. Но так или иначе, американский терроризм той поры преследовал достаточно узкие цели, без попыток совершить государственный переворот, изменить политическую систему и т.д.

Еще одной страной, где терроризм выступал достаточно существенным фактором политической жизни, была Испания. XIX век ознаменовался для испанской истории бурными вспышками насилия, особенно в период так называемых «карлистских войн». Рост рабочего движения, испытавшего сильное влияние идей Бакунина, сопровождался применением насилия, и терроризм для многих профсоюзов стал чем-то привычным и само собой разумеющимся. Имели место и крестьянские волнения, особенно в южных областях, например, в Андалусии. Как и Франция, Испания пережила свою «эпоху покушений» в 90-е гг. XIX столетия, но, в отличие от Франции, испытала рецидив терроризма в 1904—1909 гг., а потом в период Первой мировой войны и сразу по ее окончании. В Испании существовало множество анархистских объединений, но особое влияние приобрело объединение ИФА (Иберийская федерация анархистов). Среди его руководителей большую популярность приобрел Буэнавентура Дуррути (1896—1936 гг.), которому принадлежит крылатая фраза: «Мы не боимся руин». Особого успеха действия анархистов не имели, и среди представителей левых постоянно шли распри, каковые и привели к роковым событиям 1936—1939 гг. В те годы главным центром анархистского движения была Каталония. На более поздней стадии правления Франко центр терроризма сместился в Страну Басков, но там основным побудительным мотивом, как и в Ольстере, был сепаратизм, выступавший здесь в «марксистских одеждах». Из Испании терроризм и анархизм перекочевали в Латинскую Америку, в первую очередь в Аргентину. В 1909 г. в Барселоне произошли события, получившие название «трагической недели». Такая же неделя 10 лет спустя повторилась в Буэнос-Айресе. Дуррути застрелил архиепископа Сарагосского, а Симон Радовицкий — шефа полиции аргентинской столицы.

До Первой мировой войны терроризм рассматривался исключительно как признак левизны, хотя его индивидуалистический характер подчас плохо вписывался в общий шаблон. Но ни ирландские и македонские борцы за независимость, ни армянские и бенгальские террористы не имели никакого отношения к анархизму или социализму. Российские черносотенцы, разумеется, были террористами, но их задачей была борьба с революцией. Они учиняли еврейские погромы и убивали тех, кто состоял в оппозиции самодержавию. «Черная сотня» находилась на правом фланге российской политической жизни, да и основана была при содействии полиции. Но, как это часто бывает в истории террористических движений, «ученик чародея сам стал колдовать».

Вскоре, когда в стране пошли разговоры о перераспределении земли и сокращении рабочего дня, члены организации, созданной для поддержки монархии, стали заявлять, что лучше вообще не иметь никакого правительства, чем терпеть нынешнее. Черносотенцы поговаривали, что несколько честных офицеров, как в Сербии, способны принести стране много пользы — намек на политические убийства в этой балканской стране. После Первой мировой войны террористические организации находили поддержку прежде всего у правых и сепаратистки настроенных групп, как, например, хорватские усташи, получавшие помощь от фашистской Италии и Венгрии. Хорваты требовали независимости и были готовы принимать помощь от кого угодно. Как и у ирландцев, их борьба продолжалась и после Второй мировой войны.

В 1920-е гг. систематический терроризм культивировался на перифериях новых и многочисленных фашистских движений, а также среди их предшественников, например, «фрайкоровцев» в Германии и особенно среди членов румынской «Железной гвардии». Но в целом активность боевиков оставалась в достаточно узких рамках. Наступило время массовых политических партий как правого, так и левого толка, и анархизм перерос стадию индивидуального террора. Конечно, и в те годы случались громкие политические убийства — Розы Люксембург и Карла Либкнехта в 1919-м, Ратенау — в 1922-м, югославского царя Александра и французского премьера Барту в 1934-м. Поскольку последний инцидент носил международный характер и в нем было замешано четыре правительства, Лига Наций сочла необходимым вмешаться. Был вынесен ряд резолюций и основано несколько комиссий с целью борьбы с проявлениями международного терроризма. Все эти старания оказались тщетными, поскольку одни страны действительно были намерены положить конец подобным проявлениям жестокости, но другие ничего не имели против терроризма, коль скоро он лил воду на мельницу их политики. Три десятилетия спустя с похожей ситуацией столкнулась и Организация Объединенных Наций.

За пределами Европы вспышки терроризма также не отличались частотой и интенсивностью. Покушение на египетского премьер- министра Бутроса Пашу в 1910 г. совершил одиночка. То же самое относится и к убийству в 1924 г. сэра Ли Стэка, главнокомандующего египетскими вооруженными силами. Однако в 1930-е и 1940-е гг. терроризм был взят на вооружение такими экстремистскими организациями правого толка, как «Мусульманское братство» и «Молодой Египет», от чьих рук погибли два премьер- министра и ряд видных политических фигур. В Палестине действовали такие сионистские организации, как «Иргун Звай Леуми» и ЛЕХИ, также пользовавшиеся тактикой индивидуального террора. В 1939 г. «Иргун» прекратил свои антибританские вылазки, но более экстремистски настроенные члены ЛЕХИ продолжали борьбу. Немалый резонанс получило совершенное ими убийство лорда Мойна.

Даже в Индии с ее традиционной нелюбовью к насилию в 1920-е гг. неожиданную популярность получила террористическая группировка «Бхагат Сингх». Д. Неру был склонен преуменьшать опасность индийского терроризма. Он писал, что это младенчество революционного порыва, что Индия повзрослела и терроризм обречен. Но с этим прогнозом Неру поторопился. Десять лет спустя он появился в Бенгалии, чтобы осудить терроризм. Терроризм, говорил он, ослепляет своим показным геройством авантюрно настроенных молодых людей и «сильно отдает детективом». Но детективы, так уж заведено, читаются охотнее, чем высокая литература.

В Японии в 1930-е гг. террористические приемы взяла на вооружение группа младших офицеров, и их акции оказали определенное воздействие на внешнюю политику этой страны. В годы Второй мировой войны тактика индивидуального террора сыграла в движении Сопротивления, скорее, второстепенную роль. Были убиты имперский протектор Богемии и Моравии Гейдрих, гауляйтер Белоруссии Вильгельм Кубе, а также ряд французских коллаборационистов второго ряда. Несколько бомб взорвались в парижских кинотеатрах. Нов целом нет оснований полагать, что подобные акции нанесли сколь-нибудь ощутимый урон боевому духу и военным планам нацистов.

По окончании Второй мировой войны действия террористов в больших городах ушли на второй план. Их вытеснили крупномасштабные партизанские операции в таких странах, как Китай. Террористические группировки в основном действовали в таких районах, как Палестина, а позже Кипр и Аден. Из этого, однако, не следует, что в ходе партизанских войн не устраивались засады для уничтожения вражеских руководителей: именно жертвой террористов пал британский генерал-губернатор Малайи Генри Гурни. С другой стороны, в конце 1950-х гг. — начале 1960-х гг. усилиями северовьетнамских солдат были уничтожены тысячи деревенских старост в Южном Вьетнаме. Это было частью общего военного замысла Хо Ши Мина.

В отличие от партизан, действующих в сельской местности, городские террористы были лишены возможности превращать маленькие ударные группы в крупные соединения — полки и дивизии, да и возникновение «свободных зон» исключалось, кроме тех редких случаев, когда то или иное правительство переставало нормально функционировать. Сражения за такие города, как Тель- Авив (1945—1947 гг.), Никосия (1955—1958 гг.) и Аден (1964— 1967 гг.), продолжалось в каждом случае около трех лет. И еврейские, и греческие террористы сражались с британцами, но наличие арабских и турецких общин создавало им дополнительные проблемы. Так, с началом гражданской войны в Палестине в 1947 г. и вторжением войск арабов террористические группы влились в израильскую армию. Деятельность ЭОКА привела к серьезным волнениям среди населения Кипра, и нет никаких сомнений, что именно она стала причиной последующих трагических событий на острове. Теперь можно с уверенностью сказать, что и еврейские, и греческие боевики нанесли британским силам не такой уж серьезный урон, но ослабленная Второй мировой войной Великобритания так или иначе была вынуждена начать демонтаж своей империи, и для ускорения этого процесса от противника вовсе не требовалось больших усилий. Аден был последним британским аванпостом в регионе, но после потери Индии эта колония утратила свое стратегическое значение. Сражение за Аден началось в 1964 г. и долгое время велось без особого размаха, пока в 1967 г. не развернулась борьба за Кратер, старинную часть города. Две недели спустя британцы без особых усилий отвоевали утраченные позиции, но мятежники тем не менее одержали важную политическую победу, которая и привела к британскому исходу в ноябре того же года.

Десятилетием ранее алжирский Фронт национального освобождения предпринял попытку захватить столичный район в гораздо более ожесточенной борьбе. К середине 1956 г. трущобы Алжира (сектор Касба) оказались прочно у них в руках. Однако, когда в январе 1957 г. французская армия приняла жесткие антитеррорист- ские меры, участь мятежников была предрешена. ФНО не удавалось вернуть утраченные позиции до самого конца войны, но крутые методы генерала Параса, отвечавшего на терроризм пытками, вызвали протесты мировой общественности. Партизанская война еще долго продолжалась в сельских областях, но вся эта кампания обходилась французам слишком дорого и в экономическом, и в политическом отношении, и потому им в конце концов пришлось уйти.

Таков вкратце перечень основных террористических выступлений в два послевоенных десятилетия. И ныне по всему миру ведутся многочисленные партизанские войны, но основные события разворачиваются не в городах, а в сельской местности, как и учили такие теоретики вооруженной борьбы, как Мао Цзэдун, Кастро и Че Гевара. Городской терроризм выступал в этот период то как нечто дополняющее, вторичное, то как опасная аберрация. Кастро и Че Гевара были убеждены, что города — это кладбища борцов за свободу[23]. Только в середине 1960-х гг. городской терроризм снова стал набирать силу, в первую очередь из-за поражений крестьянских партизанских движений в Латинской Америке, но, кроме того, вследствие новой активизации террористических группировок в Европе, Северной Америке и Японии.

Таким образом, с 1970-х гг. в фокусе внимания мировой общественности оказался уже городской терроризм. Разумеется, с исторической точки зрения здесь наблюдался возврат к тем формам политического насилия, которые ранее давали о себе знать в разных точках земного шара и не раз самым тщательным образом анализировались и обсуждались. Но, учитывая дефекты нашей социальной памяти, не стоит удивляться, что возрождение стародавнего терроризма воспринимается как нечто принципиально новое, и его причины и способы борьбы с ним обсуждаются так, словно об этом никогда не заходила речь прежде.

  • [1] Иосиф Флавий — древнееврейский историк, автор «Иудейской войны», «Иудейских древностей» и др. произведений. Изменил восставшим и сдался римлянам во время Иудейской войны. Из благодарности к покровительствовавшимему императорам Рима из династии Флавиев принял имя Флавий. (Более подробно см.: Еврейская энциклопедия. СПб, б/г. Т. 15. С. 302; Малый энциклопедический словарь: В 4 т. Репринт, воспроизвел, издания Брокгауза — Ефрона.М.: Терра, 1997. Т. 4. Ст. 1891).
  • [2] Саладин (Салах-ад-дин) (1138—1193 гг.) — египетский султан; возглавлял борьбу мусульман против крестоносцев.
  • [3] Более подробно см.: Федорова Е.В. Люди императорского Рима. М.: МГУ, 1990.С. 67-70.
  • [4] Проскрипции (от лат. proscriptio, букв. — письменное обнародование) — спискилиц, объявленных вне закона. Использовались в политической борьбе, для сведения личных счетов, а также как средство обогащения (имущество проскриби-рованного подвергалось конфискации).
  • [5] Плутарх. Избранные жизнеописания. Т. 2. М., 1990. С. 71.
  • [6] Там же.
  • [7] Плутарх. Избранные жизнеописания. Т. 2. М., 1990. С. 71.
  • [8] Там же. С. 71-73.
  • [9] Макиавелли Н. Государь. М., 1990. С. 22.
  • [10] Там же.
  • [11] Макиавелли Н. Государь. М., 1990. С. 22.
  • [12] Там же.
  • [13] Манфред Л.3. Великая французская революция. М., 1983. С. 146.
  • [14] По декрету «О подозрительных» объявлялись подозрительными и подлежащими аресту лица, «своим поведением или связями, речами или сочинениями проявившие себя как сторонники тирании», дворяне, находившиеся в родстве илисвязях с эмигрантами и не доказавшие своей преданности республике, смещенные со своих постов государственные служащие и т. п.
  • [15] Манфред Л.З. Указ. соч. С. 154—155.
  • [16] Vellay CDiscours et Rapports de Robespierre. P., 1908. P. 332.
  • [17] Манфред А.З. Указ. соч. С. 156.
  • [18] Только Марат встретил революцию в зрелом возрасте — ему было 46 лет. В1789 г., когда началась революция, Робеспьеру был 31 год, Дантону — 30, Демулену — 29, Бабефу — 26, Сен-Жюсту — 22 года.
  • [19] Манфред Л.З. Указ. соч. С. 202.
  • [20] Манфред Л.З. Указ. соч. С. 198.
  • [21] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 299.
  • [22] Там же. Т. 5. С. 494.
  • [23] Более подробно см.: Че Гевара Э. Эпизоды революционной войны (Воспоминания). М., 1974; Тайбо IIП.И. Гевара по прозвищу Че. М., 2000.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >