Современный этап развития теории международных отношений

К рубежу 90-х годов здание науки о международных отношениях обрело достаточно целостные формы. Его архитектура причудлива, но логична. Целостность и перспективы развития ТМО определяются теми главными когнитивными переменами, что долго назревали исподволь и становились все более очевидными на протяжении 90-х годов:

  • — определенной исчерпанностью изначального потенциала, что был присущ в начале XX в. каждому из трех макрометодологи - ческих подходов, рожденных европоцентристскими международными реалиями и европейской мыслью: христианско-нормативного, атеистическо-марксистского и христианско-позитивистского. Каждый из них внес свой существенный и незаменимый вклад в становление и развитие ТМО и как бы «завис» в ожидании верификации, новой эмпирики и/или дальнейшей эволюции объекта и предмета исследования. С течением времени их былое взаимное непризнание и неприятие, политическое и идеологическое противоборство отступают, открывая в общении между ними тенденцию к совместимости, осознанной взаимодополняемости, к слиянию в целостный, хотя и не лишенный внутренних противоречий, евроатлантический культурно-мыслительный комплекс;
  • — в рамках этого комплекса растет осознание того, что никакая социальная теория, в том числе ТМО, не может считаться таковой, если не включает в себя (в виде частных случаев, а не исключений) и не объясняет опыт всех культур и цивилизаций, а не одной только собственной, базовой для ее исходных посылок. Можно добавить: не может быть полноценной теорией и любое построение, избирающее в качестве своей основы только одну сторону жизни и игнорирующее иные, чем-либо неприятные или нежелательные (простое отрицание, например, теневой экономики и политики есть по сути не что иное, как одна из разновидностей нормативного подхода);
  • — технологическая и политическая «освоенность» планеты, ее превращение в «глобальную деревню» ставит принципиально значимые научно-практические проблемы: возможен ли глобальный переход к преимущественно интенсивным формам развития, и если да, то каких политических форм он потребует; как отразятся ограниченность ресурсов планеты и необходимость соблюдать требования экологии на социальной мобильности, мотивации и стабильности крупных стран, регионов и системы МО в целом; каковы вообще будут функции и роль международных отношений в условиях целостного мира; насколько и как фактическое мировое развитие будет вписываться в концепции и представления формационного й/или цивилизационного подходов. Архитектура современной науки о МО включает:
  • — макроисследование международных отношений в исторических масштабах времени и социального содержания на стыке с философией (политэкономия МО, системный подход, геополитика, теории мирового развития и теории национализма в их МО-частях);
  • — изучение международных отношений в длительном, но все же реальном масштабе времени, соизмеримом с продолжительностью жизни человека и потребностями внешней политики государств (современные политический реализм и стратегический анализ; комплексные разработки проблем международной стабильности и безопасности);
  • — исследование ограниченных во времени и/или масштабах конкретных международных взаимодействий (теории конфликта, переговоров, посредничества; сценарные разработки и планирование внешнеполитических мероприятий; прикладные и учебные сценарии типа игр и ситанализов, а также описательные исследования);
  • — субъекты и типы отношений в мировой политике (различные по их внутренней природе, международно-правовому статусу субъекты МО; уровни отношений между ними; процессы интегра- ции/сепаратизма; проблема научного определения явления и категории «мировое сообщество»). По сути формируется новая социология международных отношений, ставящая (в отличие от традиционной) в центр внимания не личность, но различные типы сложных социальных субъектов;
  • — процесс формирования и осуществления поведения субъектов МО (анализ структуры и содержания внешнеполитического процесса, процессов принятия политических решений, рекрутирования элит и руководящих групп; сравнение этих процессов в различных странах, политических системах и культурах; особенности функционирования международных организаций).

Внутри каждого из перечисленных направлений проходят свои теоретические и методологические водоразделы, выдвигаются на передний план и отходят назад свои вопросы и проблемы. Общими для состояния науки о международных отношениях в целом к середине 90-х годов являлись понимание объекта и предмета науки; ее центральный теоретико-методологический вопрос; вытекающее из него понимание типа теории в науке МО; характер, место и роль в ней эмпирических исследований. Просуммируем все изложенное.

Первое. В науке о МО происходит важная эволюция в понимании объекта, предмета и, соответственно, задач науки. Изначально на рубеже XX в. наука о МО поставила в центр внимания проблему войны и мира, определив свои высшие цель и задачу как поиск путей и средств предотвращения войн и/или их скорейшего окончания. Но проблема войны и мира оказалась неотделимой от межгосударственных отношений в целом, которые постепенно — примерно к началу 40-х годов — заняли центральное место в качестве объекта и предмета изучения. Дальнейшие исследования показали, что, с одной стороны, государство не является внутренне таким монолитом, каким оно казалось прежде, а с другой — и МО несводимы лишь к межгосударственным. Более того, именно негосударственные компоненты МО нарастали в послевоенный период особенно широко и быстро. Соответственно, с начала 60-х годов развитие науки МО от анализа межгосударственных (преимущественно военно-политических) отношений пошло и вглубь государства, и в сторону значительного расширения круга изучаемых явлений и процессов международной сферы.

К настоящему времени на обоих этих направлениях объемы и глубина исследований зашли настолько далеко, что объект и предмет собственно теории международных отношений улавливаются все труднее и явно нуждаются в переосмыслении. В итоге от прежней узкой интерпретации теория МО все заметнее смещается к более широкому ее истолкованию — как науки о трансформации ограниченных по территории, пределам и возможностям деятельности, политическим формам, духовному миру социальных общностей и социально-территориальных систем в социумы и системы качественно и социально более высокого порядка: объединения родов в племя, племен — в народ и далее в современную многонациональную страну и в мировое сообщество. Государство при этом начинает восприниматься как крайне важный, но всего лишь один из институтов исторического и социального развития, как своего рода корпорация по управлению (в интересах ее акционеров — элит и/или общества в целом) данной социально-территориальной системой, и оценивается все более по объективным итогам управления и все менее как самоценность.

Но подобные объединения — не «плавильный котел», в котором личности, народы, социально-экономические и политические системы, культуры усредняются до некоторого аморфного состояния, теряя все особое, специфическое, что было присуще им раньше. Напротив, сами такие объединения, процессы их становления и распада образуют в историческом масштабе времени все более сложные, многоуровневые формы общественной и политической жизни, объяснение которых, равно как и закономерностей их взаимодействия, возможно при наличии теории мирового развития. В западной литературе по ТМО признано и ныне бесспорно, что невозможно понять международные отношения, не имея концепции мирового развития; но выстроить последнюю можно, лишь заложив в нее в качестве одной из центральных опор ка- кую-го макрогипотезу международных отношений.

Второе. Отсюда — оживление попыток заново осмыслить общую историческую направленность мирового развития. С середины 80-х годов оживилась косвенная дискуссия сторонников формационного и цивилизационного подходов. На первый взгляд она носит скорее философско-методологический характер, однако в содержании ее за последние десять лет произошло несколько изменений. Интерес к цивилизационным аспектам мирового развития возрос под совместным интеллектуальным воздействием того, что получило в свое время название конвергенции, разрядки, трудностей развития стран третьего мира, а также объективно нараставшего разнообразия в мире социализма. Распад СССР снова выводит формационные аспекты проблемы на первый план. Цивилизации опираются на политические, организационные, социально-экономические структуры. Но все они, по крайней мере в еврокультурной части мира, исторически доказали склонность к глубоким и резким периодическим переменам.

Открывшее 90-е годы всемирное торжество капитализма в свете его собственной истории лишь подчеркивает неизбежность в конечном счете каких-то перемен формационного порядка. Но капитализм успел стать глобальным явлением и пока продолжает активно развиваться и наступать дальше. Следовательно, его грядущие перемены непременно затронут весь мир, преломившись через цивилизационные особенности различных культур. Но как именно — на этот вопрос ответа пока нет. Интуитивно угадывается и в целом признается, что истину надо искать где-то на стыке, взаимном оплодотворении формационного и цивилизационного подходов. Однако концепция формации наиболее разработана в марксистской школе, что пока затрудняет ее принятие и дальнейшее развитие. Понятие же цивилизации в политологии разработано крайне слабо, а к его операционализации применительно к практике и теории МО и МР вообще пока не приступали.

Третье. Поскольку ясности в вопросах сопряжения теорий МО и МР нет, как нет пока в строгом смысле слова и самих этих теорий, то в науке о международных отношениях можно выделить множество воззрений на реальную, желаемую либо интуитивно определяемую архитектуру будущей ТМО. Водоразделы проходят по линиям общей методологии, определения ключевых проблем и образного восприятия такой теории — объективно существующей или искомой.

Сложились два принципиальных методологических взгляда на то, возможна ли вообще некая единая метатеория МО. Сторонники одного на протяжении последних двух-трех десятилетий признают принципиальную возможность и говорят о необходимости создания общей теории международных отношений (в другом варианте — теории международных отношений и мирового развития), которая вобрала бы, соединив в нечто целое, все частные теории, школы и направления. Сторонники другой точки зрения, сомневаясь в выполнимости и даже целесообразности постановки такой задачи на современном этапе развития науки о МО, отдают приоритет конкретным исследованиям и прикладным разработкам, полагая, что в конечном счете главное — практическая отдача. Два эти подхода объективно дополняют друг друга, и под их совместным воздействием положение в науке о МО начинает походить на ситуацию в политологии, психологии, физике, где за единым названием науки сосуществуют, спорят, сотрудничают и движут развитие друг друга ряд специализированных направлений.

Собственно, до теории международных отношений тем же самым теоретико-методологическим путем прошли все без исключения те отрасли знания, что сегодня имеют статус и репутацию устоявшихся, признанных и солидных наук. Вначале были попытки осмыслить некий очень крупный массив качественно взаимосвязанных явлений с позиций уже имеющегося, во многом смежного знания, создать «общую теорию» такого массива. Подобные попытки ни разу, ни в одной сфере не привели, да и не могли привести к формированию какой бы то ни было метатеории; но они неизбежно рождали широкий спектр гипотез и помогали дифференцировать нечто внешне целостное, кажущееся монолитным, однородным, в комплекс более четко видимых конкретных предметов исследования, изучением каждого из которых занимались уже свои дисциплины со своими методами и системами понятий. На следующем этапе, если он и наступал (дистанция между этапами в отдельных науках измерялась иногда веками), происходили синтез вновь полученного частного знания и обретение системного понимания, делавшие возможным очередной качественный, философский прорыв к обновленной постановке ранее выдвинутых проблем, переосмыслению изначальной макротеории, к формулировке вопросов и гипотез для следующего этапа познания.

В результате из всей совокупности исследований международных отношений постепенно вырисовывается образ мирового развития как сложной раскручивающейся во времени, физическом и социальном пространстве спирали, «рога изобилия», нижний конец которого жестко фиксирован в прошлом, верхний же открыт и совершает вместе со всей спиралью широкие колебательные движения в рамках реально доступных человеку и видимых им альтернатив. Система эта включает сложные подсистемы — государства, регионы, иные образования, к тому же меняющиеся в процессе и под влиянием мирового развития. Процессы таких перемен обладают отчетливо выраженным циклическим характером. Как следствие их, складывается пульсирующий, живой, все более целостный комплекс — мировое сообщество, причем в ходе такого развития индивидуальность составляющих сообщество частей не только не утрачивается, но становится все более выраженной.

Подобный взгляд на мировое развитие сформировался совершенно независимо в рамках двух подходов: атеистически-марксис- тского, начавшего в преддверии «нового политического мышления» соединять идею социально-исторического развития со все более строгой операционализацией категорий в критериях и методологии системного исследования, и христианско-позитивистского, где особую роль за последние 15—20 лет сыграли два направления: политическая экономия международных отношений и нетрадиционная геополитика. Возникающие в рамках каждого из двух этих подходов картины природы и динамики МО и МР имеют много общего: западная позитивистская наука, продвигаясь вперед мелкими тщательно выверенными шажками, к началу 90-х годов вышла на то же самое принципиальное видение мира, какое в свое время во многом угадал и в меру возможного пытался развивать творческий марксизм. Политэкономия МО, по мнению ряда исследователей (Р. Хиггот), на протяжении 80-х годов была наиболее бурно развивавшейся частью науки о МО. В центре ее внимания — нарастающее рассогласование (противоречие) между все более глобальным характером организации мировой экономики и сохранением центральной роли и значения территориального государства как основной единицы политической организации населения на определенной территории, а также и самих МО. Это противоречие вряд ли получит разрешение в обозримой перспективе, но практическое и политическое значение его будет обостряться. Высказывается мнение, что развитие политэкономии МО делает излишними различия между «внутренним» и «международным», а также между «экономическим» и «политическим», характерные для основной части исследований МО в послевоенный период.

С конца 70-х годов новая волна интереса и переоценка многих ранее разработанных идей и положений коснулись также политической географии и геополитики. Главное отличие сформировавшейся в этот период «новой геополитики» от прежней, традиционной — в ее резко отрицательном отношении к государству как враждебному обществу; в осознанном нежелании служить государству, особенно в роли теории и оправдания войны — одного из средств обеспечения политического доминирования; в попытке с позиций политической географии и геополитики рассмотреть в глобальном масштабе проблемы бедности, неразвитости, окружающей среды, рационального распоряжения ресурсами планеты, а также и проблему глубинных причин того, что война, при всех ее очевидных негативных аспектах, продолжает тем не менее оставаться средством политики государства.

Новое коснулось и расстановки методологических акцентов. Государство (при изменившемся отношении к нему) рассматривается по-прежнему как основная структурная единица мировой политики; но при анализе последней внимание сосредоточивается на целостности мира как единой геополитической структуры. Доминирует понимание, что коль скоро физическая и природная сферы обитания человечества являются цельными и неделимыми, то и организацию политического бытия человека тоже требуется сделать геополитически целостной. Отсюда — постановка проблемы необходимости и условий перехода от «геополитики войны» к «геополитике мира», а также комплекса вопросов взаимозависимости геополитики и геокультуры.

При таком по-своему системном взгляде на мировое развитие, исходящем не просто из признания политической взаимосвязанности и взаимозависимости мира, но и более глубинной его цельности, диктуемой территориально-природной обусловленностью деятельности и всего бытия человека на планете (включая культуру и обеспечение экологического равновесия), МО оказываются как бы текущим «срезом» основных направлений, процессов, достигнутого состояния мирового развития. Международными, в строгом смысле этого слова, в каждую конкретную эпоху объективно выступают отношения между внутренне оформленными и организованными социально-территориальными системами во внешней для них, политически, властно и организационно не оформленной или слабо оформленной социальной среде. Государство — частный случай такой системы; межгосударственные отношения — частный случай отношений международных. Таким образом, логика научного познания в этой области снова возвращает исследователей к поиску причин и движущих сил мирового развития.

Четвертое. Именно это обстоятельство обусловило примерно с рубежа 70-х годов возвращение нормативного подхода и выдвижение на передний план всех основных работ и дискуссий по теории МО этических и нравственных вопросов. Процесс обращения теории МО к проблемам этики и нравственности прошел четыре этапа: 1) становление науки МО, теснейшим образом связанное с попытками найти альтернативу войне как явлению в международном праве, либеральном интернационализме и в проведении прямой аналогии между внутренней жизнью общества и государства, с одной стороны, и тем, что происходит в мире («мир через законность»); 2) период «морального вакуума», сопряженный с господством «политического реализма», тяготеющего сводить политикоэтические вопросы к техническим проблемам. Начавшись с краха Лиги Наций, этот этап длился на протяжении всей «холодной» войны, отдавая предпочтение в МО порядку перед справедливостью; 3) параллельно, на основе критики и отрицания политики и теоретических воззрений школы «политреализма» получала распространение концепция «мирового сообщества.», усиливалось требование «моральности государства», а из спора между бихевиористами и классическими «политреалистами» складывалось расширение этического начала в теории вообще («этика силы») и родилась постановка вопроса о роли ценностных начал в построении теоретических ориентаций; наконец, 4) с рубежа 80-х годов в ответ на «вторую холодную» войну 1979—1987 гг. происходит возвращение теории МО характера социальной и политической теории взамен прежнего ее понимания прежде всего как теории силы и насилия. Ныне в целом признается, что такие крайне актуальные в современном мире и международных отношениях проблемы, как права человека и социальных меньшинств, обеспечение справедливости, поддержание экологического равновесия, могут найти разрешение лишь в рамках нормативных этических концепций МО.

Пятое. К концу 70-х годов научное сообщество предчувствовало, что в мировом развитии и международных отношениях назревают не просто новые задачи, но коренной пересмотр устоявшихся взглядов на те практические проблемы, в решении которых может и должна участвовать теория МО. «Второе издание» холодной войны решающим образом способствовало утверждению уверенности, что дело обстоит именно так. С распадом ялтинской системы МО, а потом и СССР на авансцену вышли новые задачи, объективно встающие перед теорией МО.

Центральная из них, имеющая мощный идеологический подтекст (по-видимому, именно тут будет в максимальной степени ощущаться нарастающее реакционное обратное воздействие идеологии либерализма на политическую науку), — коль скоро признается неизбежность перемен, в том числе и в МО, то каковы критерии, определяющие отношение к таким переменам, и как совместить сами перемены (на всех уровнях МО) с консервацией привилегированного положения ряда членов мирового сообщества? Неизбежна ли социально-экономическая, иная стратификация субъектов МО (в практическом плане и в реальном масштабе времени на всю обозримую перспективу безусловно неизбежна), как далеко может зайти разрыв в их объективном положении и тенденциях внутреннего развития, и как обеспечивать -в этих условиях международную стабильность и безопасность, какое вообще содержание вкладывать в эти понятия?

Другая задача, производная от первой, — «управление мирным ходом мирового развития» (managing peace and development). Суть ее в том, что если раньше мировая политика вращалась прежде всего (а иногда и исключительно) вокруг подготовки к войнам, их ведения и политического оформления их исходов, а соответственно, и теория МО была так или иначе нацелена на проблемы избежания и/или эффективного ведения войн, то в условиях современного мира на первый план все более выходит проблема организации и поддержания мирной жизни человечества. Но если в области войн в практике и в теории МО накоплен огромный опыт, то по части практики и даже теории мира его значительно меньше.

Положение осложняется двумя обстоятельствами. Во-первых, мир невозможен без повседневной организации социально-экономической жизни, особенно без организации развития. Здесь на сегодня есть три комплексных опыта (социал-реформистский, коммунистический и стран третьего мира), ни один из которых не осмыслен научно как единое целое идеологически и политически непредвзято. Во-вторых, на все обозримое будущее тенденция к миру на планете будет нарушаться войнами и конфликтами. Не снята в принципе и угроза третьей мировой войны. Следовательно, необходимо как-то совмещать (на практике и в теории) нарастающие объемы регулирования мирной жизни с кодификацией роли и места силы в МО, институционализацией международных конфликтов, с фактом войн, наконец.

Отсюда, в свою очередь — третья макрозадача, встающая на нынешнем этапе перед теорией международных отношений. В научной литературе ее формулируют как необходимость постепенного перехода в международных отношениях от политики к управлению. Не стихийная игра слепых сил, будь то внутренних, международных или какого-то их переплетения; не эффектные сценарии ядерной конфронтации, но все более осознанный, направляемый и управляемый ход мирового развития — вот что должна будет в нарастающей мере объяснять и обеспечивать теория МО. Многие ученые прямо отмечают, что мировое развитие конца XX в. поставило на повестку дня «вопросы структурной организации» международной системы. Последняя еще с 60-х годов все более нуждается в различных видах регулирования и управления, концепции которых до сих пор нет. Это диктует сейчас необходимость повышенного внимания к изучению явлений интеграции и дезинтеграции; соотношения суверенитета и безопасности; отношений социальной среды с природой. Отдельные концепции на названных и некоторых других направлениях созданы, но пока нет ясного представления о том, как можно соединить их в нечто целостное. Поисками такого соединения, по мнению ряда ученых, и должна была бы заняться теория МО.

Трудно не согласиться с самой постановкой проблемы постепенного, но неуклонного смещения центра тяжести от политики к регулированию и управлению; но здесь сразу же возникает вопрос, чем именно и как предстоит управлять (и/или что направлять) и кто и как это будет делать в сфере международных отношений. Оставляя в стороне очевидные политические сложности проблемы (они лежат вне теории МО), отметим только собственно научные. Многие западные авторы подчеркивают, что на первое по значению место в МО выходит противоречие между традиционным для западной мысли пониманием государства как «nation-state» (неразрывно связанного с наличием «титульной» нации) и все более распространяющейся в мире самоидентификацией больших социальных групп по религиозным, этническим, иным признакам, но не по принадлежности к данному государству. Исследование этого противоречия стало с рубежа 80-х годов заметным направлением в западной политологии и теории МО.

Противоречие, на которое традиционные государства отвечают сопротивлением, и рождает основную массу нынешних конфликтов: абсолютизация идеи «nation-state» неизбежно ведет к сепаратизму на национальной почве. Концепция же и практика многонациональных федеративных государств и интеграций наднационального типа неизбежно требуют переосмысления теории «nationstate», а вместе с ней и всех традиционных подходов к пониманию того, что являют собой по сути международные отношения. Не вдаваясь в детали этой сложной проблемы, нельзя не признать правомерности постановки вопроса о соотношении института государства европейского типа XVIII—XX вв. с процессами трансграничной самоидентификации (и не только с ними), что идут в разных районах современного мира.

Шестое. Исследования МО в традициях дескриптивного подхода сохраняют и даже несколько поднимают свое значение, обретая ряд новых по сравнению с началом 80-х годов качеств.

Прежде всего описательные исследования строятся теперь на основании устоявшихся категорий и концепций современной теории международных отношений, политологии, других общественных наук. Особенно справедливо это применительно к исследованию конфликтов: ни одна описательная работа, посвященная конкретному конфликту, просто не может уже быть написана без опоры на понятийный аппарат конфликтологии 90-х годов. За любым понятийным аппаратом, однако, стоит некая концепция или как минимум гипотеза. Таким образом, с начала 80-х годов дескриптивные исследования объективно работают на проверку гипотез, выдвинутых различными школами и направлениями ТМО в период с середины 60-х до середины 90-х годов.

В описательных работах последних полутора десятилетий, особенно после распада СССР, все более присутствует идеологизация: иногда намеренная, чаще неосознанная, имплицитная. Она не так бросалась в глаза на фоне работ, выходивших в странах социализма, написанных в русле марксизма-ленинизма^! официальной политики. Теперь же она кажется назойливой. И с научной, и с политической точек зрения крайне интересно, как долго эта идеологизация будет оставаться незамеченной самими западными исследователями.

Еще одна специфическая черта фактологических и описательных исследований МО — нарастающее засилье в них своего рода «нового технократизма»: если раньше социальные аспекты международных отношений долгое время вытеснялись и подменялись военными, военно-экономическими и иными техническими проблемами, то теперь на место последних часто приходят проблемы экологии и энергетики, которые начинают рассматриваться как важнейшие факторы международной стабильности и безопасности. Разумеется, нельзя отрицать значение этих факторов для будущего мирового развития; и все перечисленное действительно нуждается в изучении, теоретическом осмыслении и интеграции в общую теорию МО. Но международные отношения по природе своей социальны; мера безопасности в них всегда производна от социального в широком смысле этого понятия. Следовательно, и теория МО должна строиться на базе этой аксиомы как центральной.

Таким образом, понятие «теория международных отношений» претерпело за последние полвека глубокие содержательные перемены, пройдя от обозначения первых попыток построения по преимуществу еще нормативных метатеорий межгосударственных отношений до современного понимания этой категории — не •столько некой единой целостной метатеории, сколько собирательного понятия, за которым стоит весьма внушительная и непрерывно расширяющаяся совокупность подходов, методов и методик теоретического изучения международных отношений и мирового развития как в конкретных их проявлениях и аспектах, так и как единого целого. Но что есть объяснение и теория в МО и общественных науках вообще, продолжает оставаться вопросами без ответов, прямо связанными с философией науки и политики. В разработке этих вопросов не появилось за последние тридцать лет ничего принципиально нового. В науке о МО накопились, дойдя почти до критического уровня, острейшие и наиболее актуальные проблемы философских оснований современной ТМО, от разрешения которых во многом зависит будущее этой дисциплины.

Вопросы для повторения

  • 1. Что включает в себя понятие «международные экономические отношения»?
  • 2. На какой главный вопрос отвечает наука о международных отношениях?
  • 3. В чем заключается отличие идей Фукидида и Цицерона?
  • 4. Какова специфика европейской системы международных отношений эпохи Средневековья?
  • 5. Назовите основные теоретико-методологические постулаты в изучении международной жизни конца XIX в.
  • 6. В чем заключается структурный подход к изучению международных отношений и какими теориями он представлен?
  • 7. Чем отличаются международные отношения второй половины XX в. от аналогичных отношений любого предшествующего периода?
  • 8. Каковы основные этапы послевоенного развития теории международных отношений?
  • 9. Каковы изменения в области методологии ТМО конца 70— 80-х годов по сравнению с серединой 60-х годов?
  • 10. В чем состоят особенности развития ТМО в 90-х годах?
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >