Об универсальном понятии понимания

Этот подход заставляет отказаться от ставшего обычным различения объяснения, имеющего дело якобы исключительно с научными законами и воспроизводимыми наблюдениями, и понимания, характерного для повседневного общения, предполагающего вчувствование или реконструкцию скрытого субъективного смысла действий или их мотивов. Такое различие, конечно, можно проводить, но проистекает оно не из специализации научной коммуникации, будто бы требующей особых форм обоснования - объяснений. Объяснение является условием понимания, где бы последнее ни осуществлялось. А если такого объяснения не требуется, значит, оно принимается молчаливо и просто не требует вербализации.

Так, я понимаю (= объясняю себе), почему, стоя перед дверью, человек роется в кармане. Он ищет ключ. Для понимания этого обстоятельства мне не только приходится конструировать интерсубъективный смысл или мотив данного действия, общий для меня и другого в смысле А. Щюца или М. Вебера. Мне требуется полноценное рациональное объяснение, способное принимать и гемпелевскую форму генерализаций и антецедентов[1] (подробнее см. ниже). Очевидно, что понимание и в повседневности основано на объяснении.

Впрочем, с другой стороны, и в отношении научных теорий, законов и наблюдений нам не избежать определенных требований к пониманию. Ведь ученые как минимум должны понимать обращенные к ним суждения коллег. Понимание в этом смысле непременно представляет собой некоторый промежуточный этап и итог коммуникации, зависящий от некоторого контекста: например, личностных свойств участников коммуникации, конкретной ситуации, а также известности этих обстоятельств коммуникации участникам общения. Я понимаю адресованную мне коммуникацию, если фиксирую связь (или различие) между (1) данным явно и отчетливо (и в этом смысле объективным и даже - материальным) сообщением, в фактичности которого не приходится сомневаться, и (2) извлекаемой из него информации, которая является моим личным достижением и моей личной реконструкцией интенций, скрытых от меня в сознании моего партнера.

Итак, понимание - это сравнение фактичного и латентного на предмет их соответствия (или несоответствия). Мы говорим о понимании в тех случаях, если речь идет о фиксации различия (1) явных и очевидных слов сообщения и кроющихся за ними мотивов сообщающего, (2) о различении данных с очевидностью синтаксических форм и многообразия их семантик, различении означающего и означаемого, одним словом - о различии между самореференцией (тем, что в коммуникации относится к самому обсуждению) и инореферснцией (т. е. тем, что в коммуникации относится к теме обсуждения, т. е. к внешнему миру коммуникации)[2]. И если такое различение осознано участником, предложение коммуникации может быть не только понято, но и исходя из этого понимания принято (или непринято), что становится условием продолжения обсуждения и образования системы. Только благодаря пониманию возникает воспроизводящаяся система коммуникаций, ведь именно понимание провоцирует следующее сообщение, извлечение информации и следующее понимание (полный коммуникативный цикл).

Понимание, таким образом, всегда предполагает фиксацию различения явного (сообщения) и скрытого, которое должно быть «добыто» и «извлечено» из некоторого довольно широкого контекста (прежде всего знания личности говорящего, ситуации, пространства-времени, в котором сообщение произнесено).

Правда, и объяснение апеллирует к контексту. Но этот контекст гораздо менее ситуативен, всегда абстрагирован от конкретных места и времени коммуникации, а также от свойств общающихся лиц. Объяснение - это некоторая редукция объясняемого явления к ранее известному, но главное - к воспроизводимому и повторяющемуся из раза в раз. Это известное часто (например, в схеме причинного объяснения К. Гемпеля[3]) представляет собой некоторое условное или контрфактическое утверждение («если X, то У»), дополненное указанием на прошлое событием А (антецедент) из множества X, которое объясняет событие В (эксплананс) из множества Y.

Объяснение, таким образом, представляет собой некоторый в большей степени объективированный итог предшествующих коммуникаций (в которых из раза в раз уже фиксировалось некоторое обобщение). Объяснение принимает форму объективного суждения, более не зависимого от структуры коммуникации, от коммуникативного контекста и знания участниками личностных свойств других участников, которые в случае понимания помогают участникам коммуникации различить и реконструировать латентные смыслы суждений в их синтаксических формах - вполне очевидных. Объяснение в большей степени ориентировано на синтаксис и форму, чем разнообразие возможных семантик и контекстов.

Но зададимся вопросом, действительно ли в отношении научных фактов и регулярностей (как это имеет место в гемпелевском объяснении) нам непременно следует дистанцироваться от характера обсуждения проблемы, от свойств самого обсуждения? Если понимание в нашем смысле (как сравнение синтаксической формы суждения и семантики) есть фундаментальное и универсальное свойство всякой коммуникации, то коммуникативный характер науки в свою очередь должен был бы выказывать эту зависимость. И действительно - в науке мы тоже имеем дело с пониманием, например, когда сравниваем (логические) формы высказываний и отвечающие им множества значений или референтов. Обратимся к примеру Гемпеля[4], который мы применим к случаю понимания.

Понять утверждение (1) «все вороны - черные» - значит, во-первых, разобраться с тем, как обстоит дело с формой суждения (т. е. с самим сообщением или синтаксисом). Так, на этой стадии выясняется, что синтаксически первая форма эквивалентна двум другим, а именно:

  • (2) «если не черный, значит, не ворон», (3) «или ворон, или не черный»). Пока мы имеем дело исключительно с синтаксисом. Выбор нужного варианта синтаксической формы делает возможным обращение к соответствующему множеству референтов (т. е. выбор семантики), а именно: или (1) черных воронов, или (2) белых перчаток,
  • (3) черных ботинок. Так, мы можем перебирать черных воронов в поисках нечерных экземпляров (первая форма) или перебирать нечерные предметы в поисках нечерных воронов (вторая форма). Мы понимаем, если имеем возможность соотносить форму (синтаксис) и ее значения (множества объектов), пока не встретим несоответствий, противоречий или аномалии - белого ворона.

И если обнаруживается непонимание[5], это явление можно назвать аномалией в куновском смысле слова. Аномалия не вписывается в известные, утвердившиеся регулярности. Таковым, например, является утверждение о существовании «яйценесущих млекопитающих». Ученый словно не понимает, как такое возможно, ведь это противоречит ранее утвердившимся и регулярно воспроизводящимся наблюдениям, которые приняли форму эмпирического закона. Также и данные об орбите движения Меркурия вступили в противоречие с законами Ньютона и оказались непонятными ученому.

Непонимание (аномалия) может привести к разрыву общения точно так же, как это имеет место в повседневной коммуникации. Фиксация аномалии в некоторых случаях приводит к отказу от утвердившихся регулярностей или закономерностей. Если ученый не понимает, как аномалия встраивается в законы, то зачастую предметом отклонения может оказаться и сама генерализация, что предполагает разрыв коммуникационных связей с сообществом ученых, придерживающихся этих «устаревших» генерализаций или парадигмы. Этот - относительно свободный - выбор ученых между сохранением аномалии за счет отказа от признания генерализаций или сохранением генерализаций за счет нейтрализации аномалии является универсальной характеристикой коммуникации и представляет собой частную форму конфликта когнитивных и нормативных ожиданий: разочарование в ожиданиях всегда приводит либо к утверждению новой информации за счет отказа от нормы, либо к утверждению (и даже - укреплению) нормы за счет нейтрализации аномального. Специфичность научной коммуникации, как показала полемика К. Поппера и И. Лакатоса[6], пожалуй, состоит лишь в том, что в науке опровержение (разочарование в норме) не всегда означает отклонение опровергаемого. Так, наблюдение того, что движение Меркурия опровергает и фальсифицирует законы Ньютона, не привело к отказу от ньютоновской механики. В науке нет такой срочности в принятии решения по поводу альтернативы действующей нормы и девиантного, как это имеет место в правовой или политической коммуникации. И именно потому, что нормативные и когнитивные ожидания в научном общении уравновешены, а разочарования в норме (генерализации) в некотором смысле институциализиро- ваны и парадоксальным образом оказываются ожидаемыми и даже желанными.

Итак, мы пришли к выводу, что понимание и непонимание имеют универсальный характер, свойственны научной коммуникации, поскольку последняя (помимо специфических) выказывает и универсальные свойства общения.

  • [1] 1. Если X роется в кармане перед закрытой дверью, то он ищет ключ. 2. А роется в кармане перед закрытой дверью. 3. Заключение: А ищет ключ.
  • [2] Понять высказывание «идет дождь» - значит подобрать к этомусообщению соответствующую информацию, т. е. решить, какойсмысл в большей степени ему соответствует - утверждение о погоде (о внешней для коммуникации реальности - инореференция)или мотивирование собеседника остаться дома (вывод о характересамого обсуждения - самореференция).
  • [3] Hempel С. G. Aspects of Scientific Explanation // Hempel C. G. Aspectsof Scientific Explanation and other Essays in the Philosophy of Science.N.Y., 1965.
  • [4] Hempel C.G. Aspects of Scientific Explanation. P. 3-45.
  • [5] 8:> Непонимание выступает в двух смыслах: как неспособность соотнести суждение (понятие) и его смысл (когда мы не понимаем,почему мы не понимаем), и как фиксация некоторой аномалии, т. е.случая, противоположного утвердившейся в научном обиходе генерализации (белый ворон).
  • [6] Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. М., 1995. С. 221.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >