НОРМАТИВНЫЕ И КОГНИТИВНЫЕ МЕДИА УСПЕХА. МЕДИУМ ИСТИНЫ И ЕГО ГЕНЕЗИС ИЗ ЦЕННОСТНЫХ УСТАНОВОК

В этой части исследования мы сосредоточимся на фундаментальном различии между когнитивными типами общения, ориентированными на истины (обобщенный символический медиум коммуникативного успеха), и всем остальным - нормативно-мотивированным типом коммуникации: правом, политикой, религией и др. В отличие от последних, познание может пониматься как выделенный тип коммуникации, мотивированный поисками истины; его специфика заключается в том, что разочарования в ожиданиях (т. е. констатация ложности тех или иных суждений) приводят не укреплению «поврежденной нормы», а к пересмотру утвердившихся прежде ожиданий. Именно это отличает познание от нормативно-ориентированных типов общения - от политической коммуникации, ориентированной на власть, хозяйственной деятельности, мотивированной деньгами, религиозного общения, замкнутого в рамках коммуникации между верующими одной веры. Очевидно, что в правовой системе коммуникации разочарования в ожиданиях

(скажем, в случае преступлений), как правило, вызывают общественный резонанс и этим лишь укрепляют «нарушенную» норму. Аналогичным образом и изображение безобразного в искусстве лишь подчеркивает значение прекрасной формы. В религии представление о грехе не разрушает, а укрепляет религиозные постулаты.

Правда, несмотря на такого рода нормативные реакции в случае разочарования в нормативных ожиданиях, и этот тип общения сохраняет когнитивные свойства, поскольку коммуникация, являясь по своим родовым признакам, наблюдением[1], по своей структуре изоморфна познанию и знанию. Рассмотрим кратко эту изоморфность.

Знание, согласно его стандартному пониманию[2], состоит из двух классов элементов - множеств истинных пропозиций (например, «идет дождь» или «дважды два четыре») и множеств установок или способов существования этих пропозиций, т. е. «я знаю, что идет дождь», «я убежден, что...», «доказано, что...», «предположим, что...». При этом в центр внимания может попадать как первое (истин- ность/ложность самих пропозиций в придаточных предложениях), так и сами установки-контексты суждений, выраженных главными предложениями: обоснованность тех или иных суждений (обоснованно, что р), убежденность знающего в том, что его суждения истинны (уверен, что р). Но ведь и коммуникативные акты почти аналогичным образом составляются, во-первых, из информаций о внешнем мире (например, утверждается, что «идет дождь»), извлекаемых из сообщений. И, во-вторых, из самих коммуникативных сообщений, которые принимают те или иные знаковые формы: «надеюсь, что пойдет дождь», «я боюсь, что пойдет дождь», «я хочу» или «я не хочу, что...». Отличие знания от некогнитивной коммуникации состоит лишь в том, что установок во втором случае значительно больше. Но в обоих случаях и сами установки зачастую становятся темой или извлекаемой из суждения информацией, которая обсуждается в коммуникации. Например, сообщение «идет дождь» может оцениваться не на истинность/ложность, а в отношении того, в каком индивидуальном контексте это сообщение произнесено. В качестве информации может «вычитываться» как реальность или тема коммуникативного сообщения (в данном случае характер погоды), так и соответствующий контекст - установка сообщающего, например его смысл или мотивация (скажем, мотив говорящего отговорить кого-то выходить на улицу). В этом смысле всякая коммуникация (взятая в самом широком смысле) представляет собой познание, поскольку она является выбором своего следующего состояния - либо объектной (информационно значимой), либо мотивационно значимой интерпретации предложенного коммуникативного сообщения.

Очевидно, что на объективную констатацию положения дел («идет дождь») будут реагировать (в рамках коммуникативной реакции на данное предложение) совершенно иначе, нежели на попытку манипулировать или мотивировать своего партнера. Такая типизация коммуникации на собственно когнитивную и все остальное предполагает анализ места истины и ценностей в коммуникации, в особенности в структуре коммуникативных медиа - обобщающих символов и мотивов общения (таких, как закон, вера, прекрасное, любовь, деньги, собственность, власть). Последние мы, вслед за Н. Луманом, называем «медиа коммуникации» и усматриваем в них особые механизмы и средства отбора коммуникацией своего следующего состояния. Эти механизмы обеспечивают как бы автоматическую акцептацию запросов на коммуникативный контакт, если в качестве аргумента последует ссылка на тот или иной обобщенный символ (истину, власть, право, деньги и т. д.), что и обеспечивает подсоединение системных элементов (коммуникаций) друг другу и образование обособленных систем. Но можем ли мы рассмотреть внутреннюю структуру коммуникации как элемента коммуникативной системы и выйти на более фундаментальный уровень анализа?

Тогда, вслед за Никласом Луманом, предположим, что любая ситуация познания и коммуникации описывается двумя дистинкциями-переменными: действия/пере- живания и Ego /Другого.

С одной стороны, действие само по себе лишено способности восприятия и для своей реализации словно «учитывает» или представляет собой реакцию на состояние внешнего по отношению к действию предметного мира, данного переживанию (прежде всего восприятию) человека. В этом смысле внешний мир, непосредственно данный исключительно переживанию действующего, есть важнейший фактор в ситуации действия.

С другой стороны, коммуникация не осуществляется вне наличия хотя бы двух ее участников. Это означает, что любое общение имеет таким образом как минимум два измерения: социальное и предметное. Все, что произносится в коммуникации, во-первых, имеет в виду некоторый предмет, данный в переживании и внешний по отношению к коммуникации; во-вторых, ориентировано и на некоторого

Другого, которому адресуется все произнесенное и написанное. В этом смысле коммуникативное сообщение непременно ориентировано на две фундаментальные цели: с одной стороны, на информацию и информирование (предмет сообщения) и на солидарность или сплоченность сообщества (участников коммуникации Ego и Другого).

Для коммуникаций, ориентированных на истину (как и на ценности), в ряду других медиа коммуникаций, это означает следующее: две вышеуказанных дистинкции- переменных любого общения {Ego/Другой и действие/пе- реживаниё) задают номенклатуру ключевых типов коммуникации и символических медиа коммуникаций:

Из этой схемы распределения комбинаций элементарных составляющих коммуникации вытекает интересное следствие. Истина и ценности оказываются родственными мотивациями или ориентирами коммуникации. И те, и другие не фабрикуются в результате действий, а являются общезначимыми переживаниями, обеспечивают согласие на уровне общего характера восприятия, а не общности или координированности действий.

Рассмотрим более подробно специфику и функции истины и ценностей как обобщенных символических медиа коммуникаций. Истина - это двухсторонняя форма общения (поскольку имеет свою другую сторону - ложность). И именно поэтому она предполагает рефлексию, состоящую прежде всего в референции к ее второй стороне, в размышлениях по поводу - никогда до конца не исключаемой - ложности того, что предполагается истинным. Начиная с Поппера, философы науки признают рефлексивную ценность фальсификационного критерия научного знания. Ценности, напротив, несовместимы с их рефлексивным обсуждением на предмет их проблематичности и невалидности. Такой ход в обсуждении запрещен, поскольку опасен для общезначимого характера ценностей.

С другой стороны, в коммуникациях, стилизованных под когнитивные (т. е. допускающих когнитивные реакции на разочарование в ожиданиях), именно ложность (а не истинность) суждения выступает главным фокусом рефлексии. О самой истине практикующий ученый не задумывается, если только он не поднимается на уровень наблюдения второго порядка и фиксирует саму форму (инструмент, дистинкцию), благодаря которой осуществляется наблюдение. Но платой за это становится утрата (вследствие своего рода гештальт-переключения) возможностей наблюдать непосредственный предмет исследования ученого (вспомним второй закон Спенсера- Брауна, утверждающий, что коррелятом и результатом различения различения, т. е. концентрации внимания на самом различении, становится некое «неразмеченное пространство», см. первую часть нашего исследования). Это означает следующее: познание осуществляется как аккумуляция нового знания о реальности, в то время как сбой в познании, ошибка, парадокс сразу делают познание рефлексивным, поскольку лишь такого рода сбои заставляют ученого задумываться о причинах неудачи. Сбой, ошибка заставляют вносить коррективы в научный метод, в инструментарий, смысл которого распределять научные пропозиции по значением истины и лжи и тем обеспечивать закрытый характер научной системы (ведь третьего значения в науке не предусмотрено). Истинная сторона в дистинкции (форме) истина/ложь остается недостаточно рефлексированной. Истинное на этом уровне наблюдения тождественно знанию, т. е. является некоей избыточной предикацией научного знания предмета или реальности. Выделение признака истинности как специальной характеристики знания не имеет большого смысла в самом научном исследовании. Так, если открывается новый химический элемент, ученый не будет утверждать, что одновременно с ним он открыл и истину, в силу простой избыточности и тавтологич- ности такого заявления. Речь идет об открытии новой реальности. Если же выясняется, что произошла исследовательская ошибка, в этом случае как раз ложность, а не реальность становится предметом осмысления и резонанса. И именно в этом случае исследователь оказывается способным занять позицию наблюдателя второго порядка: размышляет уже не о гипотетическом химическом элементе, а судит о своих прежних высказываниях о реальности как ложных, обращается к методу, иным теориям или условиям эксперимента на предмет их неадекватности и пересмотра.

В этом смысле истина как двухсторонняя форма очень похожа на другие медиа общения или формы, а именно: деньги, власть, закон, веру, право, выступающие аналогичными обобщенными символами хозяйственной, политической, религиозной коммуникации, поскольку обобщают соответствующую деятельность и коммуникацию и служат интегрированию (подсоединению) общеориентированных (на общий символ) коммуникаций в ту или иную систему. Неважно, что производит участник рынка, деньги служат мерой любых товаров. В этом смысле и принимающего решение чиновника мотивирует не окружающий контекст (экология, предпочтения электората), а необходимость реализации коллективно-обязательного решения, принятого вышестоящей властью. Власть служит мерой любых решений.

Практически у всех перечисленных медиа есть другие, негативные полюсы, которые запускают процессы рефлексии. Скажем, в рамках правовой коммуникации законопослушное поведение не требует своего осмысления. Однако нарушение закона запускает рефлексивные процессы, производит общественный резонанс и приводит к торжественному восстановлению значения нарушенной нормы. В медицине именно болезнь, а не здоровье как негативная сторона дистинкции болезнь/здоровье запускает медицинскую рефлексию.

Из вышеприведенной схемы возможных комбинаций конституэнт коммуникации (действия/переживания, Ego/ Другого) вытекает следующее. Истина и ценность суть родственные мотивации, которые не противостоят друг другу, а имеют общую функцию. Ее можно назвать функцией удостоверения общего знания, удостоверения общности переживаний Ego и Другого. Другими словами, ни истина, ни ценности не могут фабриковаться, не являются результатами действий. Именно это отличает данные медиа коммуникации от правовых норм и от власти, функционирование которых предполагает каузальные связи между действиями Ego и действий Другого (что очевидно осуществляется в политике, где действия-решения власть имущего запускает действия-решения подчиненного). Иным образом обстоят дела в сфере общения, регулируемого и мотивированного истиной и ценностями. Очевидно, что если бы истину можно было, говоря словами Джамбатисто Вико, «производить», то разные действователи производили бы разные истины. Ценности (справедливости, здоровья, мира, жизни) в свою очередь не создаются и не фабрикуются, а представляют всеобщим образом переживаемые (= общезначимые) установки.

Если анализировать ценности в понятиях медиа и форму, возникает ряд вопросов. Являются ли ценности двусторонними формами с негативной и одновременно рефлексивной стороной? Есть ли у ценностей негативная сторона, которая бы отвечала за рефлексию? Совместимы ли ценности и рефлексия? Чем похожи истина и ценности и чем они отличны? Представляется, что ценности, в отличие от истины, не имеют рефлексивной стороны. Истины удостоверяются в процессе рефлексии и обсуждения, приложения теории и методов и, как следствие, укрепляют свой общезначимый характер. Ценности же разрушаются в процессе их обсуждения, утрачивают свой общезначимый характер. Никто не будет спорить, что справедливость лучше не-справедливости (в этом и состоит общезначимость данной ценности).

Однако при попытке обсудить понятие справедливости неизбежно выяснится, что под справедливыми полагаются разные поступки.

Попытаться ответить на вышеозначенные вопросы можно, рассмотрев истину в ее генезисе и развитие в полноценное средство коммуникативного успеха научной системы коммуникаций. Если коммуникация действительно ориентирована на две зачастую абсолютно противоположные цели: на объектную и субъектную, на информационное описание мира и на интеграцию сообщества, то следует поставить вопрос об исторических приоритетах того или другого полюса коммуникации. Одновременно рассуждения об историческом генезисе истины предполагают вопрос о том, как появляется независимое от целей сплоченности сообщества объективное суждение о внешнем мире? Как предмет сообщения стал значимым для общения в силу его собственных характеристик, скажем, новизны и интерес- ности (т. е. известности для сообщающего Ego и неизвестности для Другого)? Каким образом коммуникация приобретает когнитивный характер, т. е. переходит от ориентирования на дистинкцию нормативного (спло- ченности)/ненормативного (опасности для сообщества), к дистинкции известности/неизвестности, зна- ния/незнания?

Из некоторых историко-культурологических штудий[3] известно, что истины в античности еще не были стилизованы под коммуникации в виде позитивных суждений об общезначимых переживаниях. Истина скорее характеризовалась как некая характеристика действия, состоящего в отрицании сокрытости. Истина как A-letheia во времена

Гесиода и Гомера понималась как некая деятельность по предупреждению забвения, сокрытости, по поддержанию непотаенности, что, как известно, достигалось на пути ритмизации эпоса. Вырвать из забвения значило облегчить воспоминания на основе ритма. Истина и позднее понималась как деятельное умение, как характеристика знания-умения, т. е. как следствие манипуляций: techne, poiesis, sophia [Н. Луман, 2006, с. 160]. Вместе с тем и ложь, pseudos, не сразу выступила в функции некой противоположности «другой стороны» истины в современном смысле, а первоначально функционировала как самостоятельный ориентир. Это понятие указывало на неправильную передачу знания, на преступание долга говорить правду. Ложь в этом смысле не сразу была «разрешена» и первоначально не являлась нормальным случаем, еще не могла выступить в качестве другой - рефлексивной - стороны истины, не являлась (простительной в случае ее ненамеренного производства) ошибкой или заблуждением, каковым она предстает в современной коммуникации (в особенности - научной).

В целом историко-генетическое рассмотрение истины показывает, что первоначально и altetheia, и pseudo некоторое время выступали в функции ценностей, являлись некоторыми нерефлексивно принимаемыми установками, которые - будучи действенным запретом на неправду и коммуникативным запретом забвения - ориентировали и мотивировали коммуникацию преимущественно в целях сплоченности того или иного сообщества, а не информирования о чем-то новом. Для того чтобы появилась - отличная от задач интеграции - информативная ориентированность сообщений, чтобы возник предмет, интересный сам по себе, а не в качестве инструмента интенсификации солидарности, потребовались новые медиа распространения коммуникации, прежде всего письменность и особенно печать, которые сделали возможным коммуникацию, неподотчетную социальному контролю, и, как следствие, привели к разрушению коллективных (ценностно-определенных) представлений. В результате aletheia как коммуникативный запрет на забвение и pseu- dos как коммуникативный запрет на намеренно ложные утверждения утрачивают функцию ценностей, в этом качестве ценностей, дефинитивно недоступных для рационального обоснования.

И ценности, и истина возникают как ответы на главную проблему коммуникации: на замкнутость психики, на недоступность переживаний Другого для переживаний Эго. Прежде оба медиа решали проблему социального порядка, обеспечивали «общий базис», «бесспорные начала» общения, которые были бы «выше» действий (воли, интересов, индивидуальных целей), поскольку словно «объединяли» сознание участников «примитивной» коммуникации. В этом смысле и aletheia, и pseudo еще не служили значениями пропозиций, суждений о некотором объекте, а существовали в функции автономных друг от друга ценностей с разными задачами, в функции общезначимых установок с функцией поддержания сплоченности и интеграции.

Итак, путь развития истины состоял в (1) синтезировании ее двусторонности из первоначально автономных ценностей (aletheia и pseudo); (2) одновременной утрате роли генератора сплоченности сообществ (3) ее трансформации из деятельностных императивов в обсуждение общности переживаний. Судьба же остальных ценностей складывается иначе. Письменные и печатные, прежде всего критические вербализации ценностей приводят к утрате общезначимого характера ценностей[4]. Когда-то все медиа коммуникации являлись ценностями (= не вербализованными, но универсально разделяемыми коммуникативными установками). В своем многообразии (ис- тины-богатства-власти-красоты-божественности) они образовывали единый коммуникативный континуум в том смысле, что таковые предикаты словно автоматически приписывались представителям аристократии и клира, а атрибуция одного из них требовала атрибутировать и другие. Однако в процессе эволюции коммуникаций ценности эволюционируют, трансформируясь в особого рода коммуникативные медиа, вокруг которых стабилизировались обширные практики коммуникации (наука, политика, религия, искусство, экономика). Бывшие ценности теперь квантифицируются и требуют своего удостоверения: ценность богатства определяется рынком и деньгами, истинность суждений - теориями и методами, прекрасное - степенью принадлежности и качественности выражения того или иного художественного стиля, вера - конфессиональной принадлежностью. Статус подлинных ценностей сохранило лишь то, что не допускает точной вербальной оценки и рефлексии, а значит, уничтожается в процессе обсуждения. Современные ценности могут существовать исключительно вне дискурса и критики.

Итак, истина перестала быть отрицанием сокрыто- сти, а ложь из нормативного запрета говорить неправду превратилась во вполне ожидаемое, нормальное, разрешенное состояние. И ложь, и истина перестали быть ценностью, долгом, действиями и превратились в характеристику и критерий предметных суждений и знания, удостоверяемого интерсубъективностью переживаний (исследователей и ученых). Ведь если суждения претендуют на статус истинного знания, то такое суждение не может не удостоверяться переживаниями и восприятиями всех без исключения людей и не должно фабриковаться или оказаться следствиями манипуляции. Истина не терпит разнящихся мнений, выбор значения суждения определяется не волей, целями, интересами (т. е. свободным действием) коммункантов, а внешней реальностью, т. е. общностью переживаний воспринимающих внешний мир сознаний. Возникает парадокс: результаты науки (огромного массива специальных действий) не зависят от самих этих действий.

Мы рассмотрели в общем виде трансформацию коммуникативной формы истина/ложь, которая в современной коммуникации квалифицирует знание, распределяя его по двум указанным значениям. А как обстоит дело с самим знанием? Какую роль в понимании научного знания играет его коммуникативная природа? Должно ли знание рассматриваться как индивидуальное достижение или его также следует рассматривать в системно-коммуникативной перспективе? К этому вопросу мы обратимся в следующих разделах.

  • [1] Наблюдением в самом широком смысле: любая коммуникацияявляется осуществлением двух одновременных процессов - обозначением через различение и различением через обозначение.В этом смысле обсуждение той или иной темы (сосредоточениена некотором данном предмете и вывод за сферы внимания всехостальных тем) ничем не отличается от наблюдений сознания.
  • [2] Обсуждение стандартных и нестандартных определений знаниясм.: Антоновский А.Ю. Семантический контекстуализм и проблема нестандартного определения знания // Эпистемология и философия науки. 2010. №4. С. 101-118.
  • [3] LevetJ.-P Le vrai et le faux dans le pensee grecque archaique: Etude devocabulaire. Vol. 1. Paris, 1976.
  • [4] Всем известны расхождения в суждениях о ценностях. Так, ценность чистоты и гигиены не выдерживает критики с точки зренияих полезности для здоровья, поскольку ослабляют иммунитет.Ценности мира, здоровья, справедливости общезначимы лишь дотех пор, пока они не становятся предметом обсуждения, показывающего их неоднозначность. Надо ли сохранять мир с фашистскими режимами? И разве не болезни и смерть индивидов с точкизрения эволюционной теории являются условием жизни и здоровья популяции в целом? И справедливо ли уравнительное (справедливое) распределение благ? ПО
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >