ЗНАНИЕ/НЕЗНАНИЕ КАК ОСЬ КОММУНИКАТИВНОЙ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ

Уже на этом этапе мы рассмотрим несколько эпистемологических выводов из коммуникативной теории. Эти следствия вытекают из возможности дать универсальное суждение о коммуникации, которое характеризовало бы ее характер независимо от культур, эпох, этносов и страт, к которым принадлежат участники коммуникаций. В качестве такой самой общей характеристики мы предлагаем дистинкцию знания и не-знания. В каждом обществе эта ось дифференциации людей проходит по-разному, но именно она определяет фундаментальное различие в типах коммуникации.

Такое универсальное высказывание о коммуникации возможно как временная дистинкция или временная квалификация. Мы делим людей на современных и несовременных, причем среди современников обнаруживаем людей несовременных, а среди наших предков обнаруживаются люди, обогнавшие свое время. Это определение человека во временном измерении, очевидно, не является независимой переменной. Оно вытекает из временной типизации обществ (коммуникативных систем), которые принято делить на традиционное общество и общество модерное, причем по самым разным основаниям.

При этом речь идет о целом кластере различений. В частности, проводят различие между обществами коллективистскими и индивидуалистскими (Э. Дюркгейм), дифференцированными по «врожденным» свойствам (благородству аристократии) или личным достижениям (успешные специалисты) (Т. Парсонс), между сегментарными и функционально-дифференцированными обществами (Н. Луман), между консервативными и инно- вативно-ориентированными, между аграрными и (пост) индустриальными, между сословно-кастовыми и демократическими. Этот список можно продолжать.

Первая часть этих дистинкций характеризует скорее общество (и соответственно - типы коммуницирования) прошлого, вторая - общество модерное. Если все перечисленные дистинкции действительно конгруэнтны, то у них должно быть некоторое общее основание. Представляется, что таковое основание можно искать в принципиальной амбивалентности самой коммуникации.

Отсюда мы можем вывести второе утверждение: амбивалентность коммуникации определяет различение на знающих и незнающих людей. С одной стороны, коммуникация является ориентированной вовне (или инореференци- алъной). В этом случае в качестве информации, извлекаемой из сообщения (некоторого вербального запроса на контакт), выступает чужое знание внешней реальности. В этом случае, когда говорят «идет дождь», мы делаем вывод, что действительно идет дождь. С другой стороны, коммуникация является самообращенной (самореференциалъной). Из того же сообщения о дожде всегда может быть сделан вывод о том, что партнер желает нас к чему-то мотивировать, например остаться дома. Целью такой коммуникации является скорее установление и закрепление контактов, а не информирование о внешнем мире. Тогда информацией коммуникативного сообщения выступает само сообщение, сама коммуникация, а не обсуждаемый мир. Коммуникация в этом случае оказывается ценна не ради чего-то другого (обсуждаемого предмета), а ради самой себя, ради того, чтобы она продолжалась, а не заканчивалась. Эту идею в особенно явном виде формулирует Н. Луман[1].

Из сказанного вытекает, что амбивалентность коммуникации определяет различие в типах солидарности. Из такой принципиальной амбивалентности коммуникации следуют два типа основанной на ней солидарности: солидарности, основанной на коллективном, изначально известном знании (коллективные представления, предания, топика), и солидарности, основанной на обмене индивидуальным знанием, информацией, которая известна одному участнику коммуникации и неизвестна другому.

В одном случае (традиционное общество) сплоченность общества выстраивается на известности знания, некоторого набора коллективных верований, в другом случае (модерное общество) коммуникация основана на интересе к ранее неизвестному. В первом случае предметом интереса является поддержание солидарности за счет воспроизводства мифонарративов, традиционных установок, ритуалов, разного рода топосов или общих мест, в другом случае предметом высказывания является внешний мир в его собственных, но главное - новых и любопытных - характеристиках. Эти два типа коммуникации и основанной на ней солидарности можно назвать мотивационно-интеграционным и информационным типами соответственно.

Это во многом уже тривиальное различение традиционного и нового может служить и универсальным признаком человека. Человек - это человек, различающий прошлое и будущее, известное и новое и исходя из этого различения приписывающий себя к прошлому (константному, традиционному) или современности (ориентированной на вариативное будущее). Но в обоих случаях именно знание является основанием солидарного поведения. Отсюда вытекает вопрос о том, каковы конкретные типы этого знания.

В качестве гипотетического выдвинем утверждение о том, что именно семантика некоторого реестра ключевых интегративно-значимых смыслов определяет солидарное поведение, и к этим смыслам как нечто вполне очевидное мы относим семантику страданий, успеха, любви и внешней опасности. Под семантикой мы понимаем знание слов и соответствующих им универсальноразделяемых смыслов.

Однако если обратиться к тому, каков конкретный характер этого знания, служащего основанием согласия и солидарности, многие очевидности интеграционнозначимого знания (семантики) оказываются под вопросом. Речь идет прежде всего о знании в области вышеперечисленных важнейших регионов жизненного мира. О каких областях, собственно, идет речь? Во-первых, таковое знание определено семантикой общих страданий, сострадания (знание о болезнях, неудачах и знание смыслов соответствующих слов). Я знаю, что другой переживает боль, потому что он, как и я, знает слово, обозначающее болезнь и его референт в виде личного переживания боли. Во-вторых, речь идет о семантике удовольствий и общих успехов (удача на охоте, рождение детей, брак и т. д.). В-третьих, речь идет о семантике любви и дружбы. Мы выражаем дружеские чувства и знаем соответствующие слова. В-четвертых, речь идет о семантике внешних опасностей.

Кажется очевидным, что общее знание слов и их смыслов в этих четырех областях жизненного мира обеспечивает то, что принято называть «эмпатией», вчувство- ванием, солидарным поведение и в конечном счете - интерсубъективностью. С этой точки зрения единственным универсальным суждением о человеке является представление о нем как о субъекте, знающем то, что переживает другой.

Другой в этом смысле идентичен или полностью симметричен некоторому Ego, поскольку переживания последнего в принципе доступны для переживания Другого в той мере, в какой их жизненный мир регионализирован идентично или изоморфно. Именно это антропологическое допущение представляется нам ошибкой, и мы попытаемся опровергнуть его следующим тезисом: знание и понимание Другого скорее препятствуют коммуникации между ними, нежели мотивируют последнюю. Собственно это не является каким-то радикальным выводом. И аналитическая философия сознания (как пример - аномальный монизм Д. Дэвидсона[2]), и социологическая теория (как пример - теория коммуникаций Н. Лумана) требуют исходить из асимметрии сознания (ментальных актов, переживаний) и действия (высказываний). Говоря совсем просто, общение возникает как реакция на принципиальную недоступность сферы ментального, из принципиальной невозможности переживать чужие переживания. Итак, мы приходим к следующим выводам:

  • 1. Переживания, конечно, могут причинным образом порождать физические следствия (действия, высказывания), но эти связи всегда уникальны, не могут представать в виде физических законов (Д. Дэвидсон).
  • 2. Полное вчувствование препятствовало бы коммуникации, так как означало бы знание подлинных (сексуальных, эгоистичных, стыдных, агрессивных, завистливых и т. д.) мотивов действий, и это знание разрушило бы общение.
  • 3. В случаях, когда сознаниq Другого и без того доступно для Ego, коммуникация является избыточной.

В связи с этим: универсальным суждением о коммуникации может служить суждение о незнании, о неосведомленности его участников, тайне и секретности, которые накладываются на соответствующие интегративно значимые смыслы.

Идентичная смысловая регионализация у участников коммуникации создавала бы проблему, которую можно было назвать проблемой общего знания, которое для примитивных обществ вполне могло бы иметь разрушительный характер, поскольку именно аккумуляция знания в небольших сообществах ведет к возможности обмана, злоупотребления общим знанием. Проблема разрушительного характера общего знания решалась путем табуирования больших сегментов внешнего мира. Возникала коммуникация особого типа на основе коммуникационных запретов или табу.

В качестве иллюстрации приведу выдержку из книги антрополога Фредрика Барта “Ritual and Knowledge Among the Baktaman of New Guinea” и небольшого современного исследования «О чем молчат в кабардинских семьях».

Приведем цитату о характере коммуникаций в племени Бактаман:

Семиступенчатые инициации у племени Бактаман состоят в разоблачении ранее инициированными членами тайн, которые были открыты новичкам на первых ступенях инициаций. Это тайны о мифах происхождения, магии, племенное предание. Речь, прежде всего, идет об акустических, визуальных, тактильных символах (человеческой) силы. Например, мужскую силу символизирует жир кабана. <.. .> Но самая большая тайна состоит в том, что все тайны, раскрытые на предшествующих ступенях, были ложными. Поскольку требовалось защитить тайные истины, к которым были еще не готовы инициируемые. <...> На каждой следующей ступени раскрытие новой тайны и разоблачение предыдущей повторяется[3].

В условиях высокой смертности до седьмой инициации почти никто не доживал, так что последняя тайна остается недоступной. В связи с этим «возможности вчувствования по отношению к соплеменникам - остаются семантически неразвитыми. Результатом этого является недоверие, организованное вдоль этой главной линии, [разделяющей] знающих и незнающих, которая дифференцирует общество. Общество дифференцировано через незнание. Не существует никаких семей, сегментарных структур. Возможностей для выражения общего знания практически нет»[4]. Это кажется невероятным и даже парадоксальным, но вчувствование, способность разделить с другими общие переживания может оказаться дисфункциональной для солидарности. Причем эта установка характеризует и современные отношения.

Приведем несколько выдержек из небольшого исследования «Строгое табу. О чем молчат в Кабардинских семьях»[5].

В многонациональной Кабардино-Балкарии, если попадете в традиционную семью, вы никогда не услышите разговоров о любви и отношениях между мужчиной и женщиной. Такого рода беседы считаются здесь недопустимыми даже среди молодых. <...> Рассказы об удаче, счастливом происшествии, неожиданном подарке тоже могут быть восприняты как хвастовство. Поэтому ни о чем подобном не рассказывают. <...> Не принято хвастаться и своими детьми, даже если они очень хорошие и удачливые, об их успехах молчат... родители и вообще родственники никогда не похвалят ребенка. <...> Отец избегает показываться на людях с маленьким ребенком, особенно с сыном. Он всегда ведет себя с детьми очень сдержанно, особенно с мальчиками, разговоры отца с сыном сводятся к минимуму. Это объясняется тем, что издавна отец мальчика растил воина. И чтобы тот вырос стойким, сильным, сдержанным, в семье не допускались никакие сантименты, отец практически не говорил с сыном. <...> Люди избегают обсуждать больных и болезни. Если в семье кто-то давно болел, был калекой или душевнобольным, с членами семьи не заговаривали о болезни родственника. <...> Не принято хвалить человека в лицо. Считается, что, когда хвалишь человека в глаза, ты неискренен[6].

Интерпретируя данные утверждения, допустимо предположить, что базовым условием солидарности, по крайней мере, в некоторых сообществах, оказывается коммуникативная изоляция. При этом гарантией - особого рода солидарности через изоляцию - является тайна и табу. Они связывают сообщество через запрещение общего знания. Если общее знание никак не выражено, никто не ошибется в его применении, никто не осуществит обман и не сможет этим знанием злоупотребить. О сакральном же запрещено говорить, и значит, нельзя его коррумпировать словами, исказить, повредить. Отказ от обсуждений общего знания связывает через элиминацию риска отклонения коммуникации. Люди вместе молчат об опасностях. В условиях, когда слово и объект не различались, всякое высказывание о внешнем (опасном) мире могло привлекать опасность из внешнего пространства, проникающую таким образом в обжитую «середину»[7]. Обсуждение несчастий и болезней, эмпатия, конечно, могут служить условием генерирования согласия, но, с другой стороны, развитие этой семантики может быть «использовано» для разнообразных типов черной магии, насылания болезней, так называемого сглаза и т. д. Поэтому лучше не развивать такого рода рискованное знание. В свою очередь, и семантика радости чужим и собственным успехам может стать способом расположить к себе другого и, как следствие, формой лести и манипуляцией. То же касается семантики дружбы и любви, поскольку дружить можно против других и образовывать коалиции. Поэтому на коммуникацию общих чувств и общностного знания следует накладывать запрет.

Все вышеозначенное дает возможность сформулировать некоторые выводы о том, в чем же состоит базовая дистинкция прошлого и современного типов коммуникации (обществ), а значит, и ее универсальная характеристика. Такую дистинкцию, на мой взгляд, можно осуществить, различая предтрадиционные типы общения, связанные общим незнанием, и традиционно-модерные типы коммуникации, интегрируемые коллективным (или новым) знанием. В этом смысле традиционные и модерные общества выглядят более близкими друг другу, чем предтрадиционные, поскольку выказывают общие структурные свойства. Речь идет о следующих свойствах: и в традиционных, и современных обществах, во-первых, Другой понимается как отличный от Ego, как Другой Эго. Во-вторых, действия Другого и Ego понимаются как отличные от переживаний Эго и Другого.

Структура же предтрадиционных типов коммуникаций, а именно - общества общего незнания, не предполагает подобных различений, а требует абсолютной симметрии Другого и Ego, действия и переживаний. Причем общим знаменателем идентификации себя с другим являлись коммуникативные запреты. Внешние причины событий (предметы обсуждений, внешние мировые реалии) выведены за рамки обсуждений.

Напротив, современная коммуникация существенно асимметризирована. Переживание теперь понимается как автономная реальность, не допускающая внешнего контроля, как реальность, вполне способная к автономному существованию, не реализующаяся в действиях и высказываниях, но при этом не вызывающая опасений у Других на предмет скрываемых намерений и злых умыслов. И Другой существенно отличается от Ego, поскольку обладает некоторым знанием, неизвестным и удивительным, что именно и провоцирует продолжение общения.

  • [1] Луман Н. Общество как социальная система. М., 1984.
  • [2] Davidson D. Essays on Actions and Events. Oxford, 1980.
  • [3] Barth Fr. Ritual and Knowledge Among the Baktaman of New Guinea. New Haven, 1975. P. 35.
  • [4] Луман H. Медиа коммуникации. С. 73.
  • [5] [Электронный ресурс] URL: http://smartnews.ru/regions/sevkav/ 17405.html (дата обращения: 15.06.2015).
  • [6] 4;> [Электронный ресурс] URL: http://smartnews.ru/regions/sevkav/17405.html (дата обращения: 15.06.2015).
  • [7] Более подробно об этом см.: Антоновский А.Ю. Пространствородового общества // Уранос и Кронос: Хронотоп человеческогомира. М, 2001. С. 41-62.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >