Введение

В этой книге получит рассмотрение теория коммуникаций, но не во всем ее широчайшем формате, а в ее специальном эпистемологическом прочтении, причем особое внимание мы будем уделять так называемым коммуникативным медиа. К их числу принято относить как универсальные средства распространения коммуникации (язык, письменность, печать и телекоммуникацию), так и символические средства достижения коммуникативного успеха в специфических областях коммуникации.

В нашем случае речь преимущественно будет идти об истине, знании как особых символических средствах, позволяющих обособиться особому типу коммуникации, ориентированных на эти символы. Одновременно в таком анализе научной и других типов коммуникации нас интересуют прежде всего возможности исследования этого феномена, в свою очередь, как подлинного предмета научного анализа. При этом в дополнение к универсально-научным, прежде всего пространственно-временным измерениям коммуникации мы будем рассматривать это явление в рамках добавочного - коллективно-личностного измерения.

Этим коммуникация существенно отличается от «стандартных» предметов научного теоретизирования - движущихся тел в физике, эквифинально развивающихся организмов в биологии, трансформаций атомно-молекулярных связей в химии. В рамках означенного дополнительного измерения в анализе коммуникации можно будет учесть ряд ее фундаментальных значений, которые можно назвать «социальными каузациями». Речь идет о социальном измерении, в рамках которого действиям, высказываниям, коммуникациям и социально значимым событиями приписываются самые разные типы «авторства» как специфические причины. Такое авторство может приписываться и коллективу, либо конкретному индивиду, либо самому актору, либо обстоятельствам. Эти особые предикации причинности характеризуют все типы коммуникации, не исключая и научного, и должны в этой функции «социальной каузации» учитываться при рассмотрении в том числе и научных высказываний и теорий. Этому будут посвящены последние разделы монографии.

Интерес к рассмотрению коммуникации с теоретико-познавательной точки зрения связан, прежде всего с чрезмерной многозначностью и сопряженной с ним дисциплинарной непроясненностъю самого понятия коммуникации. Кажется, что нет такой гуманитарной дисциплины, которая не изучала бы коммуникацию. История, экономика, лингвистика, социология, литературоведение, социальная психология и социальная философия, этика и эстетика, философия языка и даже логика - все эти дисциплины пытаются тем или иным способом реконструировать и предложить свои формализации человеческого общения. Каждая из дисциплин предлагает соответствующее понимание и понятие. Встает вопрос о возможности обрисовать некие общие рамки понятийной концептуализации коммуникации, что, очевидно, представляло бы общефилософскую, эпистемологическую задачу. Это универсальное понятие могло бы далее специфицироваться отдельными дисциплинами, выделяющими в нем свой собственный, уникальный аспект или предмет. Потребность в эпистемологической интерпретации коммуникативных процессов связана поэтому с возможностями и редукционисткой, и универсалист- кой ее интерпретации. Поэтому, с одной стороны, мы имеем дело с узкосоциологическими понятиями коммуникации[1], а с другой стороны - с избыточно широкими обобщениями[2]. И именно понимание коммуникации как особого рода когнитивного процесса дает возможность выхода за пределы Сциллы редукционизма и Харибды универсализма.

Особый интерес к исследованию современных типов коммуникации вытекает из того значения, которое приобретает неудавшаяся коммуникация. Последнее явление можно рассматривать как некоторую глобальную проблему современного общества, словно сотканного из коммуникативных границ: расовых, гендерных, возрастных, культурных, политических, религиозных, языковых и многих других. Невозможность их преодоления и проистекающие из этого трудности понимания и соответственно отклонения предложенных коммуникаций, не в последнюю очередь могут рассматриваться как причины социальных конфликтов, препятствий на пути трансляции и диффузии знания, фиаско программ по интеграции и социализации культурных меньшинств. Это требует экспликации условий коммуникативного успеха и определения понятия успешной коммуникации. Этот вопрос не так прост, как кажется на первый взгляд. Является ли сам факт коммунинации демонстрацией ее успешности?[3] Или же коммуникация всегда носит подчиненный и скорее инструментальный характер, ориентированный на достижение некоторых внешних по отношению к коммуникации целей и задач, и не может рассматриваться как «собственное достижение», т. е. нечто ценное само по себе. В этой связи важно прояснить не только понятие коммуникативного у спеха/'фиаско, но и дополнительных по отношению к коммуникативному общению (если не противоположных, и при этом коммуникативно-необходимых) феноменов паузы, молчания, прерывания коммуникации. Последние парадоксальным образом и в свою очередь оказываются важнейшим вкладом в коммуникацию.

Однако особенный интерес представляет разработка и экспликация собственно теоретико-познавательного содержания коммуникации, как и реконструкция традиционной вписанности коммуникативной проблемы в историю развития философских, прежде всего эпистемологических идей и концептов. И все же долгое время не представлялось очевидным, что коммуникация прежде всего является эпистемологическим понятием и проблемой. Так, в классических философских учениях (при всем том, что именно Аристотель дал именно «коммуникативное» определение человека как «говорящего животного») речь шла о сферах бытия, по-видимому, не включавших коммуникационную сферу[4]. В этой связи интерес представляет именно философская концептуализация коммуникации, поскольку это понятие позволяет в некотором смысле «спасти» и саму философию. Философия, анализируя коммуникацию, словно возвращает актуальность классическим философским проблемам - (коммуникативному) пространству, (коммуникативному) времени, (социальной) каузальности, (коллективным) субъекту и объекту, наполняя их содержательными характеристиками и проверяя свои построения на опыте функционирования реального общества и общения.

К перечисленным выше вызовам требующей эпистемологического анализа коммуникации относится ряд совершенно новых обстоятельств, связанных с развитием информационных сетей и ЭВМ, делающих возможными «нетрадиционные» вне-человеческие, вне-социальные и даже вне-смысловые типы коммуникаций. Речь идет о символических аспектах животной коммуникации, об осуществляющейся в наше время коммуникации между вычислительными машинами, о загадочном онтологическом и эпистемическом статусе программ и алгоритмов, которые представляют и кодируют осмысленные реакции на входящие сигналы, но очевидно не «переживаются» машинами (как некими аналогами сознания) в виде чего-то осмысленного в человеческом понимании этого слова.

Такого рода «общение», кроме того, очевидно, не ориентировано на различение известного и неизвестного, на явным образом (материально) презентированного знакового сообщения и недоступного («скрытого» в черепной коробке) индивидуального смысла сообщения, - различения, которое всегда мотивировало, провоцировало и поддерживало человеческое общение. Сделает ли машинная коммуникация возможным общение совсем иного рода, где закрытость чужого сознания перестанет быть главным вызовом и интересом коммуникативного акта?

В этом смысле эпистемологическое содержание понятия коммуникации оказывается связано с несколькими аспектами человеческого познания. Во-первых, речь идет о ключевой проблеме адекватного понимания высказывания Другого, реконструкция которого затруднена в условиях недоступности чужого сознания. Во-вторых, проблема коммуникации связана с принципиально двоякой целью любой коммуникации, ориентированной, с одной стороны, на интеграцию и взаимопонимание, а с другой - на информационное описание предмета высказывания. В-третьих, коммуникация основана на важнейшем эпистемологическом различении знания/незнания, т. е. известности некоторой информации одному участнику коммуникации и ее неизвестности другому, что собственно только и провоцирует образование коммуникативных систем и самых разнообразных форм социальности. В-четвертых, коммуникация, раздваиваясь на общение когнитивное и общение нормативное, тем не менее в целом остается изоморфной процессу познания, поскольку всегда предстает рациональным выбором (и в этом смысле - познанием) между субъектным и объектным истолкованием того или иного сообщения, рациональным выбором между интерпретацией высказывания как нацеленного на поддержание сплоченности (сообщение известного) и интерпретацией высказывания как нацеленного на сообщение о новом и неизвестном. В этом смысле, в-пятых, анализ структуры коммуникации как раз и претендует на решение проблемы рациональности человеческого поведения, поскольку такой анализ, с одной стороны, некоторым образом позволяет реконструировать сложное отношение между целью и выбором адекватных средств целедостижения, с другой стороны, воспроизводить идеальную ситуацию познания (Ю. Хабермас).

  • [1] См. пример сужения сферы коммуникативного до бихевиористской модели общения, выступающей в лучшем случае в виде политологической эвристики и методологии: Lasswel Н. Propaganda,communication and public order. Princeton, 1946.
  • [2] В этом случае понятие коммуникации может охватывать широчайшую сферу взаимодействий, включающих невербальные человеческие контакты, обмен данными восприятия у животных,трансляцию машинных данных, телепатию и даже коммуникациюмежду грибами и растениями, клетками и митохондриями, генамии фенотипами.
  • [3] Как это имеет место, например, в отношении мирных переговоров,сам факт которых - безотносительно достигнутых результатов - ужеоказывается некоторым успехом, прерывающим военные действия.
  • [4] Так, классическое деление на три сферы сущего: теоретическую(математика, физика, метафизика), практическую (этика, политика) и поэтическую (поэзия, экономика), очевидно, не включает всебя особую область - область общения. См.: Аристотель. Метафизика. Кн. VI, гл. 1-я; Топика. Кн. VI, гл. 6-я.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >