Полная версия

Главная arrow Культурология arrow Культурология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Неоконсервативные концепции развития истории

Прежде всего неоконсерваторы критикуют представление о том, будто история имеет некое начало, обусловливающее ее последующее развитие. Общественная динамика, по их мнению, не содержит никакой предзаданной цели, никакого телеологического смысла. Но нет в ней, как подчеркивают философы этой ориентации, и хайдеггеровской «телеологии с обратным знаком», т.е. такой версии истории, когда вершиной оказывается раннее начало. Решительно отвергается идея истока, будто бы заряженной уже последующей судьбой. Таким образом, нередко устраняются понятия цели и смысл ее этоса, духовного оправдания.

Лнтипрогрессизм становится важной характеристикой современного неоконсервативного сознания. Многие исследователи противопоставляют идее общественного прогресса теории «локальных цивилизаций». В результате актуализируется специфическая тематика нелинейного общественного развития. Широкое распространение получают схемы культурного плюрализма, обоснованные в трудах О. Шпенглера, П. Сорокина, А. Тойнби, С. Хантингтона. Предполагается, что социальная динамика может реализоваться в самой невероятной последовательности: в форме круговорота, эпициклов, спиралей, челночных бросков и, наконец, в виде непроизвольного, хаотического движения.

В этой связи усиливается критика «фаустовского» или даже «прометеевского» духа европейской культуры, которая выдвинула идеал свободной, созидающей и последовательно раскрывающей себя личности. Корень зла нередко усматривается в иудео-христианской религиозной традиции, которая восславила экспансионизм человека, его готовность сорвать с природы присущий ей ореол священности.

Философы этой ориентации рассматривают исторические эпохи как существующие параллельно, независимо друг от друга и выступающие как стойко загерметизированные организмы. Внутри каждой цивилизации возможен и прогресс и регресс. То, что сегодня расценивается как прошлое, может завтра оказаться поистине перспективным, жизнесозидающим.

Разумеется, сама идея многообразия социально-исторических путей человечества содержит в себе немало продуктивных и значимых ходов мысли. Однако эти философские воззрения нередко перехватываются политиками для укрепления идеи разобщенности человечества, культивирования цивилизационных стереотипов, закрепляющих «европоцентризм», «азиоцентризм» и т.д. Вместе с тем идея открытости человеческой истории, ее многовариантности несовместима с жестким представлением о неукоснительном схождении всех культурных матриц в некую усредненную точку, символизирующую магистральный путь развития человечества. Навязывание всем народам единого информационного цивилизационного уклада существенно обеднило бы многообразие общественной динамики, не позволило бы реализовать глубинный потенциал различных культур.

Последовательно проведенная идея плюрализма истории вовсе не исключает концепции ведущей, державной линии развития человечества, поиска путей всемирной истории. Но она содержит в себе возможность определенной культурной «резервации», сохранение заповедных зон, внутри которых будет развертываться специфическое культурное творчество. Если история многовариантна, принципиально не телеологична ни у своих истоков, ни в своем движении или возможном завершении, стало быть, вполне оправдана концепция бережного отношения к различным цивилизационным корням. На земле множество культур, и каждая из них способна придать всемирной истории неповторимый облик.

Развивая тойнбианские идеи, некоторые исследователи неоконсервативной ориентации пытаются проникнуть в судьбу европейской цивилизации, разгадать истоки ее грядущего заката. Это находит выражение в попытках исследователей отыскать ту изначальную точку, с которой ведет свой отсчет «порча» европейской цивилизации. Одни усматривают ее в изобретении плуга, олицетворяющего насилие над природой, другие — в особенностях секуляризации, третьи — в возникновении механизмов политической власти над человеком. Неоконсерваторы выступают против умозрительных прогрессистеких настроений, провидя в перспективе не только «закат Европы», но и «закат всего мира», разобщенность человечества.

Исследователи этой ориентации все чаще пишут сегодня о том, что история развивается странными, окольными путями, что далеко не всегда поймешь, куда она клонит. Переосмысливая прежнее философско-нравственное отношение к истории, многие авторы рассуждают о ее фатальной способности соскальзывать с магистрального пути и устремляться на обочины, впадать в безумие, подвергаться «духовному совращению». Эта «пагуба соблазна» постоянно сопутствует человечеству, в результате чего исследователю, посвятившему себя философии истории, остается либо выступать в роли хроникера печальных событий, либо взять на себя бесплодную обязанность изобличителя тирании случая.

Другой вариант культурно-цивилизационного проекта можно характеризовать как антипрогрессистский. Его представителями можно назвать Ж. Эллюля и Э. Фромма. Опираясь на идеи Хайдеггера, Эллюль стремился в своих исследованиях рассмотреть технику как особый феномен (не случайно его работа во французском издании так и называлась «Техника»). Американские интерпретаторы Эллюля, по сути дела, не разглядели философской направленности данного исследования (работа вышла в США под другим, более «конкретным» названием — «Технологическое общество»). Они сочли даже несущественным, что техника выступает у Эллюля в качестве негативного явления. Один из них зачислил Эллюля в число пророков «постиндустриального общества». В действительности Эллюль придал термину «техника» широкий мировоззренческий смысл. Он имеет в виду не просто машинные механизмы, машинную технику, ту или иную процедуру для достижения цели. В нашем техническом обществе, писал Эллюль, техника есть вся совокупность методов, рационально обработанных и имеющих абсолютную эффективность (для данной ступени развития) во всякой области человеческой деятельности.

Таким образом, Эллюль пытается проследить связь техники с рационализмом, современным знанием. Сущность техники, по его мнению, кроется не в ней самой. Ее онтологическая природа раскрывается через рассмотрение культурных и духовных особенностей современного мира. На этом основании он проводит различие между машиной и техникой. При этом он подчеркивал, что техника как социальное явление порождена машиной, но было бы неверно отождествлять их. Машина не является сущностью техники, ибо последняя представляет собой качественно новую ценность. В результате Эллюль отвергал традиционное представление о технике как прикладной науке.

Эллюль связывал технику с всеобщей рационализацией мира, в ходе которого происходит вытеснение из мышления, из общественного сознания беспричинных явлений, утрачивается универсальность; полнота сознания за счет закрепления в нем только ответных реакций на определенные ситуации выступает, таким образом, в качестве исторической судьбы современной цивилизации.

Вот почему Эллюль рассматривал феномен техники как самую опасную форму детерминизма. Она, по его словам, превращает средства в цели, стандартизирует человеческое поведение и, следовательно, делает человека не просто объектом научного исследования, но объектом «калькуляций и манипуляций».

Он приступал к развернутому обличению прогресса во всех его формах. Положительный идеал Эллюля включал в себя определенную идею поступательного развития общества, но она предполагала возрождение утраченных форм социального устроения, создание таких условий, при которых окажется возможным богатое человеческое творчество. Речь шла, стало быть, не о «разочаровании в прогрессе», а о принципиальном изобличении той формы прогресса, которая выступает в качестве враждебной, античеловеческой силы. Эллюль апеллировал к человеку, к его внутреннему миру. Регуляторы человеческого поведения, по его мнению, надлежит находить в себе самом, в собственном внутреннем космосе. В работе «Аутопсия революции» Эллюль сам отмечал, что некоторые принципы и положения, лежащие в основе его концепции, можно найти у персоналистов. Однако в отличие от последних он предпринимал скрупулезный анализ исторически сложившихся форм социального общежития, государственных и политических установлений, общественных институтов.

Постепенно, от работы к работе, вырисовывается и программа, предлагаемая Эллюлем современному человеку. Чтобы преодолеть «техническую болезнь» нашего времени, отмечал французский автор, каждый должен искать пути сопротивления техническим воздействиям. При этом личность может опираться на свою собственную свободу, которая не есть «неподвижный фактор, захороненный в человеческой природе или человеческом сердце».

Свобода, по его мнению, не может быть обоснована с естественнонаучной точки зрения. Математические, биологические, социологические и психологические науки не раскрывают ничего, кроме необходимости и детерминизма во всех сферах. Реальность, как полагал Эллюль, сама фактически является комбинацией детерминирующих факторов. Поэтому свобода — преодоление и выход за пределы этих детерминант. Свобода не статична, а динамична, пишет он, не законное стремление, а вознаграждение, которое надо постоянно завоевывать. Как только человек останавливается и покоряется условиям, он оказывается подчиненным детерминизму. Он больше всего порабощен, когда думает, что обосновался в сфере свободы.

История, по Эллюлю, представляет собой набор альтернатив. Разумеется, обстоятельства диктуют, причем весьма настоятельно, конкретные способы поведения. Но реальность не есть нечто фатальное, необоримое. Ни поступательное развитие человечества, ни всесилие техники сами по себе не могут свидетельствовать о том, что ход истории заведомо однонаправлен, законосообразен. Человек в состоянии преобразовать действительность, разрушить ее «заклятье», если он уверует в собственную спонтанную самобытность и сбросит оковы иллюзий.

Каковы же эти иллюзии? Эллюль утверждает, что развитие техники превратилось в самоцель, что она уничтожила традиционные ценности всех без исключения обществ, создала единую «выхолощенную» культуру. Она лишила человека свободы и изуродовала его духовный мир. Развивая тезис о неизбежной катастрофе, надвигающейся на современную цивилизацию, французский исследователь видит врага не в отдельных отраслях производства или машинах, а в технике вообще. По его мнению, она настолько рационализирует человеческое мышление, что сам человек становится ее жертвой.

Свои антипрогрессистские умонастроения Эллюль «проигрывал» на конкретных вопросах социальной и политической философии, размышляя о технике, революции, идеологии, пропаганде. Его диагноз «болезней века» основывается не на отвлеченных понятиях, а на преднамеренном погружении в эмпирию фактов, на социологических наблюдениях. Отсюда жесткость его интонаций, не допускающих никакой романтизации действительности.

Если Р. Арон (р. 1905) обозначал «разочарование в прогрессе» лишь как усиливающееся умонастроение, то Ж. Эллюль «обосновывает» антипрогрессизм. Он представляет обширный арсенал аргументов, смысл которых сводится к тому, чтобы доказать беспочвенность многих иллюзий, укоренившихся в философии и социологии. То, что людям кажется вполне законным, естественным, единственно правомочным, Эллюль объявляет «разрушительной фикцией». История не имеет стержня, социальные революции только в силу слепоты воспринимаются как импульс развития, политическая мифология на каждом шагу подстерегает человека.

В чем же назначение человека, его подлинная миссия? По мнению Эллюля, в том, чтобы «разрушать прогресс». Свобода индивида, как это ни парадоксально, именно в том, чтобы двигаться в сторону, противоположную общественному развитию. Беспощадная диагностика абстрактных порождений разума, его современных отвлеченных обнаружений, изобличение господствующей мифологии — вот что важно для личности, которая стремится к свободе.

В своей работе «Аутопсия революции» Эллюль привлек обширный исторический материал, стремясь проследить закономерности и особенности массовых общественных движений. Он пришел к выводу, что все происшедшие революции независимо от их социального характера, были пагубны для человечества, приводили к краху его иллюзий и надежд. Эллюль называет «мифическим» представление о том, что революции служат избавлению от неравенства и гнета. Главным результатом революций, по его словам, начиная с Великой французской революции является укрепление государства и дальнейшее порабощение человека. Вот почему французский исследователь, призывал вернуться к «антигосударственной традиции» МЛ. Бакунина и 77. Прудона.

Эллюль проводил разграничение между понятиями «бунт» и «революция». Оно не связано, по его мнению, ни с масштабами движения, ни с его результатами. Автор подчеркивал, что вплоть до XVIII в. между бунтами и революцией было так много общего, что довольно трудно провести между ними грань. Для того чтобы начался бунт, необходимо, во-первых, ощущение невыносимости ситуации, невозможности терпеть унижение и, во-вторых, чтобы протест обрел конкретный адрес, чтобы определился виновник (истинный или мнимый) всех несчастий.

Бунт, по мнению Эллюля, лишен исторической перспективы, более того, он реакционен в том смысле, что ставит себе целью возврат прошлого (вернуть те прекрасные времена, когда крестьяне были свободными людьми, когда существовал Юрьев день, когда налоги были меньшими и т.д.). Бунт направлен против прогресса и новшеств, против истории, во всяком случае, против ее предвидимого «нормального» развития.

Основное и принципиальное сходство между бунтом и революцией до конца XVIII в., по Эллюлю, состояло в том, что в этот период истории революции, как и бунты, совершались «против истории», были направлены в прошлое. Революционеры тогда не предлагали никакой новой программы, напротив, они выступали против всех новшеств, апеллировали ко всему привычному.

Вместе с тем, как следует из вышеназванной работы Эллюля, уже в тот период было существенное различие между бунтом и революцией, которое со временем все более четко обозначалось. Специфическими, принципиально новыми элементами, присущими только революции, являются, по определению Эллюля, во-первых, наличие программы, теории и, во-вторых, учреждение новых социальных форм и отношений. Он считал, что создание новых институтов власти, которые могут утвердиться, лишь преодолев стихийный бунт и «освободительное движение, породившее революцию, служит переломным моментом каждой революции. Именно с этого момента кардинально меняется концепция революции: отныне она связывается с идеей прогресса экономического развития, расцвета наук и промышленности, рационального управления. Критикуя историю с позиций разума, революция, как считает автор, не ставит цели придать ей другое направление, а стремится лишь убрать препятствия, стоящие на ее пути и мешающие экономическому развитию общества.

Другая важная черта Великой французской революции, по мысли Эллюля, состоит в том, что она положила начало новой концепции государства (которую позднее разрабатывал Гегель). Впервые в истории государство стало рассматриваться как воплощение разума и, более того, как гарантия свободы. До тех пор идея свободы всегда противопоставлялась идее государства. Отныне, как отмечал Эллюль, государство, рожденное революцией, объявляет себя оплотом свободы, преследует и казнит именем свободы. Свобода становится абстрактным понятием и не имеет уже ничего общего с той конкретной свободой, которую требовал и воплощал бунт.

Эллюль считал французскую революцию поворотным пунктом истории еще и потому, что она была первой попыткой разрешить социальные проблемы. Конечно, бунт тоже имеет это в виду, стремясь вывести людей из невыносимой социальной ситуации. Но он проявляется беспрограммно, не формулирует политических проблем, как якобы разрешимых в будущем. Провал этой попытки объясняется, по его мнению, не тем, что буржуазия присвоила себе плоды революции, совершенной народом. Эллюль решительно не был согласен с этой концепцией и утверждал, что революцию совершила именно буржуазия, поскольку она разработала революционную программу, а позднее сумела институционализировать завоеванное. Причина провала, по его мнению, в том, что новые институты, создаваемые всякой революцией для борьбы с угнетением, в силу своей природы обязательно должны стать источником еще большего угнетения. Государство становится тоталитарным — таково «великое открытие» этой «революции свободы», таков ее главный итог и урок.

Говоря о других последствиях французской революции, Эллюль отмечал, что она создала не только модель, но и миф о революции, который оказал решающее воздействие на мировоззрение последующих поколений. Она первая превратила революцию в объект религиозного поклонения, сделала ее мерилом всех ценностей. Для этого впервые был пущен в ход огромный пропагандистский аппарат. В результате революция стала восприниматься не только и не столько как средство достижения тех или иных целей, но и как высшая и самодовлеющая ценность, как момент наиболее «полной реализации» человека и истории. Эллюль подчеркивал, что торжество этого мифа связано, как это ни парадоксально, с распространением рационализма, идеологии прогресса и научного взгляда на историю.

Пытаясь определить смысл истории, Эллюль заявлял, что непрерывный рост власти не случайность, но конкретный, а не гипотетический смысл истории. После каждого освободительного порыва человечества государство расширяет свои владения, обещая обеспечить ту самую свободу, которую она на деле уничтожает.

Сравним концепцию Эллюля и Тоффлера. Первый усматривает главный порок истории в том, что она концентрирует и усиливает власть. Второй с энтузиазмом прокламирует, что нас ждет глобальная битва за власть. Но что оказывается ее основой? Не насилие, не деньги, а знание. Такова новая концепция власти, которую обосновывает Тоффлер. Прежняя система власти разваливается. В офисе, в супермаркете, в банке, в коридорах исполнительной власти, в церквах, больницах, домах старые модели власти рушатся, обретая при этом новые, непривычные черты. Крушение старого стиля управления убыстряется также и в деловой, и в повседневной жизни. Прежние рычаги воздействия оказываются бесполезными.

Современная структура власти зиждется уже не на мускульной силе, богатстве или насилии. Ее пароль — интеллект. Распространение новой экономики, основанной на знании, считает Тоффлер, оказалось взрывной волной, которая обеспечила новых виток гонки для развитых стран. Именно так триста лет назад индустриальная революция заложила основу для грандиозной системы производства материальных ценностей. Вознеслись в небо фабричные корпуса. Задымили заводы. Теперь все это — далекая история.

Прежняя власть могла опираться на насилие. Всем известно, что история человечества во многом выглядит как летопись насилия. В первобытном нравственном сознании колоссальную роль играла месть. Родовая месть — характерный феномен древнего человечества. Она осталась и в христианском сознании. Инстинкт и психология родовой мести, столь противоположные христианству, перешли в своеобразное понимание чести — необходимо защищать свою честь и честь своего рода с оружием в руках, проливая кровь. Древняя совесть совсем не была связана с личной виной. Месть и наказание не направлялись прямо на того, кто был виновен и ответствен. Родовая месть была безличной.

Культ силы безбожен и бесчеловечен. Это низшая материальная сила, неверие в силу духа и закона. Но ложному культу силы, как полагал Н.А. Бердяев, противополагаются не защита слабости и бессилия, а дух и свобода, в социальной жизни — право и справедливость. Закон этого природного мира есть борьба индивидов, семейств, родов, племен, наций, государств, империй за существование и преобладание. Демон воли к могуществу терзает людей и народы.

Тоффлер считает знание самым демократическим источником власти. Однако поставим вопрос так, как он толковался Эллюлем: приведет ли массовая компьютеризация к ослаблению власти в целом? Нет, сегодня в мире развертывается колоссальная борьба за власть. Новая система создания материальных ценностей целиком и полностью зависит от мгновенной связи и распространения данных идей, символов. Так приведет ли это к снижению власти как фактора истории? Напротив. Стало быть, предостережение Эллюля остается резонным.

Какие же структуры современного общества предлагал разрушить Эллюль? Речь идет о технике и о государстве. Можно ли рассчитывать на революционный взрыв этих «блокирующих» структур? Шансы не так уж велики, поскольку протест и недовольство, рождающие бунт и в конечном счете революцию, направлены в другой адрес: несмотря на постоянные выпады против засилья государства, бюрократии и бесчеловечной техники, люди очень довольны, что могут больше потреблять, гордятся прогрессом техники и, что бы ни случалось, взывают к помощи государства.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>