Полная версия

Главная arrow Культурология arrow Культурология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Неолиберальные концепции развития истории

Цивилизация, пришедшая на смену доиндустриальным укладам, создала полностью новый образ реальности, базирующийся на своеобразных представлениях о времени и пространстве, материи и причинности. Собирая обломки прошлого, по-новому комбинируя их воедино, используя опыты и эмпирические исследования, она круто изменила представления людей о мире вокруг себя и о себе в этом мире.

Синхронизациястандартизация — линейность — эти понятия перевернули укоренившиеся представления о ритме и заставили простых людей совсем по-иному обращаться со временем в повседневной жизни[1].

Одно остается непонятным. Индустриализм был кратким мигом в истории — всего лишь три столетия, исчезнувшие в безмерности времени. Что вызвало промышленный переворот?

Что заставило людей обратиться за помощью к технике, отказавшись от ручного труда?

Идея технических мутаций, оказывающих многомерное воздействие на социальный прогресс, давно уже получила признание в современной философии и социологии. Тоффлер рассматривает «третью волну» как грандиозный поворот истории, величайшую трансформацию социума, всестороннее преобразование всех форм социального и индивидуального бытия. Но речь идет не о социальной революции, направленной в основном на смену политического режима, а о технологических изменениях, которые вызревают медленно, эволюционно. Однако впоследствии они рождают глубинные потрясения. Чем скорее человечество осознает потребность в переходе к новой волне, тем меньше будет опасность насилия, диктата и других бед. Человеческому сознанию трудно привыкнуть к мысли, что преобразится не только отдельный фрагмент социального бытия, а вся социокультурная реальность. В цивилизации «третьей волны» важнейшими факторами станут информация и воображение.

Тоффлер стремится обрисовать будущее общество как возврат к доиндустриальной цивилизации на новой технологической базе. Масштабные и интенсивные преобразования касаются теперь не только сферы хозяйства, экономики, политики и культуры. Меняются и фундаментальные основы воспроизводства человека как биологического и антропологического типа. Иной становится практика образования и мышления. Существующие сегодня социокультурные институты и технологии управления должны быть радикально реконструированы. Таков общий смысл концепции Тоф- флера.

Мы осознаем сегодня, что мировое развитие осуществляется неравномерно. Вот почему мышление о будущем должно быть системным, ибо различные рассогласования между процессами мирового потребления и инфраструктурами управления, между производительными элементами мирового хозяйства и трансрегиональными потоками у ресурсов, товаров и услуг оказываются более значительными. Тоффлер задумывается над интенсивными формами развития в противовес характерным для прежнего социального мышления экстенсивным моделям социальной динамики.

Меняются масштабы нашей жизни. На наших глазах рождается эпоха глобальной конкуренции. Обозначается новый виток межэтнических и геополитических столкновений. Тоффлер убежден в том, что важно как можно скорее адаптироваться к стремительным переменам. Это в первую очередь касается «золотого миллиарда» людей, т.е. тех, кто живет в развитом экономическом мире. Но как достичь устойчивого развития?

Процессы информатизации носят лавинообразный характер. По данным РОЦИТ, к 2005 г. число пользователей интернета в мире достигнет 830 млн, против 560 млн в 2002 г. При этом лидировать будет Юго-Восточная Азия — 270 млн, Северная Америка и Европа с учетом бывшего СССР будет занимать второе и третье места — 244 млн и 240 млн пользователей. По данным фонда «Общественное мнение», в 2003 г. число совершеннолетних пользователей интернета по России в целом составило 14,5 млн человек. Учитывая рост активности пользователей, их число к 2005—2006 гг. может увеличиться в 2—3 раза. В соответствии с принятыми правительственными программами в 2006 г. в каждой городской школе должны быть 1—2 компьютерных класса, в каждой сельской местности — не менее 5 компьютеров[2].

В информационном обществе складываются новые виды семьи, стили работы, жизни, новые формы политики, экономики и сознания. Мир перестает казаться машиной, заполняется нововведениями, для восприятия которых необходимо постоянное развитие познавательных способностей. Символы «третьей волны» — целостность, индивидуальность и чистая, человечная технология. Ведущую роль в таком обществе приобретают сфера услуг, наука и образование. Корпорации должны уступить место университетам, а бизнесмены — ученым...

В доиндустриальном обществе жизнь была игрой между человеком и природой, в которой люди взаимодействовали с естественной средой — землей, водами, лесами, — работая малыми группами. В индустриальном обществе работа — это игра между человеком и искусственной средой, где люди заслонены машинами, производящими товары. В «информационном обществе» работа становится прежде всего игрой человека с человеком (между чиновником и посетителем, врачом и пациентом, учителем и учеником). Таким образом, природа устраняется из рамок трудовой и обыденной жизни. Люди учатся жить друг с другом. В истории общества это новое и не имеющее параллелей положение вещей.

Информационная революция — глубинный и разносторонний поворот в развитии человечества, который связан с ростом производительных сил, широким использованием техники и науки в производстве. Мир стоит на пороге неслыханного технологического переворота. Сегодня трудно представить себе в полной мере его социальные последствия. Рождается новая цивилизация, где коммуникационная связь создает все условия для полного жизнеобеспечения человека.

Свою преобразующую роль современным средствам массовой коммуникации еще предстоит сыграть в наступившем веке. Однако будем ли мы жить в «глобальной деревне»? Напомним, что культурно-цивилизационный проект М. Маклюэна, который в 60-е годы прошлого столетия захватывал умы, в современной прогностике изрядно позабыт. Между тем канадский социолог не рассматривал саму экспансию массовой коммуникации как единственный фактор социальных перемен. Он пытался построить свою версию будущего с учетом философско-антропологического знания. Не сама компьютерная техника, а ее воздействие на способ восприятия социокультурной реальности — вот исходный пункт его рассуждений.

Парадоксально, писал Маклюэн, но электронный человек разделяет многое из мировоззрения человека, каким он был до изобретения письменности, потому что он живет в мире одновременной информации, а это означает мир резонанса, в котором все данные являются взаимозависимыми. Маклюэн считал, что телеграфная пресса родилась в век поэзии символизма. То, как американский писатель Э.А. По подошел к процессу поэтического творчества, полностью соответствовало новой электрической скорости, с какой происходили события и поступали сообщения о них. Он просто указал на возможность писать стихи в обратном порядке начиная с желательного эффекта, а затем двигаясь к открытию «причины» или средства получения желательного эффекта.

Вместе с тем канадский социолог был убежден в том, что техника как катализатор социокультурного процесса обладает эффектом бумеранга. Иначе говоря, в результате преображения способа восприятия реальности может неожиданно измениться и вектор общественной динамики. Именно это обстоятельство не учитывает, по моему мнению, постмодернизм. В классической работе Ж.Ф. Лиотара «Состояние постмодерна» отмечается, что всеохватывающая информатизация меняет оптику, позволяющую видеть мир. Однако многие постмодернисты не усматривают возможного взрыва информационной картины мира.

Действительно, современная эпоха и вся система образования находится под сильным влиянием постмодернизма. Это основное направление современного искусства, философии и науки, которое оказывает воздействие на всю систему обучения. В начале XXI в. постмодернизм проник и в образовательные технологии.

Тоффлер в книге «Метаморфозы власти» отмечает: быстрое распространение компьютеров за последние десятилетия было названо единственной важной переменой в системе знания. Значимость распространения компьютеров можно сравнить только с изобретением печатного станка в XV в. или даже созданием письменности. Но ведь изменилась вся система знания. Все общества, в которых укрепляется высокая технология, начинают реорганизовывать свои знания.

Поначалу постмодерн являл нам культуру, которая была рассчитана на зрительное восприятие. Это касалось живописи, архитектуры, кинематографа, рекламы. Постмодерн не стремился отразить реальность, как это было в классическом реализме. Он пытался ее моделировать с помощью видеоклипов, компьютерных игр, диснеевских аттракционов. Эти принципы работы со «второй действительностью» были теми знаками культуры, которые покрыли мир панцирем слов, постепенно просочились и в другие сферы, захватив в свою орбиту обучение и воспитание.

Важно помнить, что обучаемый студент находится в контексте постмодернистской культуры. Теперь в эпоху постмодернизма меняется контекст обучения. Сейчас знание обретает форму знака, символа, метафоры. Прогресс в области искусственного интеллекта и экспертных систем представляет новые способы сосредоточения экспертного знания. Отсюда повышенный интерес к «размытой логике», нейробиологии и другим интеллектуальным направлениям,

мгл

которые имеют отношение к самой структуре знаний. Иначе говоря, знания реструктурируются по меньше мере так же глубоко, как многие факторы.

К сожалению, в отечественной системе образования не учитывается мощный импульс современной культуры. Преподаватели отдают предпочтение традиционному линейному мышлению, последовательному продвижению от абзаца к абзацу. Между тем современный человек многое воспринимает гештальтно, т.е. как некий целостный образ, который может соткаться из абсолютно разных слагаемых. Постмодернистская эстетика и социальная теория развиваются сегодня более или менее диалогично.

Между тем концепция информационного общества и постмодернистская эстетика принципиально несовместимы. Постмодернизм толкует о цельности как произвольном принципе. М. Маклюэн, предвидя такое развитие культуры, писал в свое время: кто бы ни отучил человека от безрассудства, заключающегося в преклонении перед скрупулезным сочетанием слов, не причинит миру большого вреда. Наша жизнь наполовину безрассудна, наполовину мудра...

Если говорить по существу, то Тоффлер рассматривает по сути дела управляемое разнообразие, постмодернизм, напротив, исключает всякую возможность формализации смысла. Тоффлер отмечает, что общий стержень движения в современной экономике — от монолита к мозаике. Новая система выходит за пределы массового производства к гибкому, приспосабливаемому или «демассифици- рованному» производству. Благодаря новым информационным технологиям она способна выпускать мелкие партии чрезвычайно разнообразных продуктов. Традиционные факторы производства — земля, труд, сырье, капитал — оказываются менее значимыми, так как их заменяют символические знания. Средством общения становится электронная информация. Бюрократическая организация знаний заменяется информационными системами свободного потока. Новый социальный типаж, он же герой — уже не малоподготовленный рабочий, не финансист и не менеджер, а новатор, который сочетает воображение и знание с действием.

Переход к экономике, основанной на знании, резко усиливает потребность в коммуникации и способствует гибели прежней системы доставки символов. Новая экономика, как ее описывает Тоффлер, прочно связана не только с формальными знаниями и техническими навыками, она не обходится также без массовой культуры и все расширяющегося рынка образов. Глобализация в трактовке Тоффлера — это не синоним гомогенности, однообразия. Тоффлер рассматривает процессы, ведущие к этой пестроте, многознаково- сти. Здесь и экологические движения, и религиозный ренессанс.

Однако там, где разнообразие, там неизбежны конфликты или рассогласования. Развертывая весьма драматическую картину будущего, Тоффлер приходит к выводу, что конфликт — неизбежное общественное событие. Но борьба за власть, по его словам, не обязательно является злом. Вместе с тем сверхконцентрация власти опасна. Но и недостаточная ее концентрация — тоже не благо. Мир, который описывает Тоффлер, не идилличен. Он суров, полон тревоги и коллизий.

Однако в его работе нет анализа негативных последствий такой цивилизации, которая рождается на глазах. Еще в конце 70-х годов прошлого столетия Фромм говорил о возможности создания информационного империализма. Информация на самом деле может стать средством информационного давления и господства. Все чаще пишут о том, что наука не знает, как отразятся на человеке новые технологии. Философы предостерегают против политического диктата. Новейшие политические технологии, вооруженные средствами информатики, могут уверенно формировать общественное мнение, манипулировать общественным сознанием. Господство информационных технологий способно решительно изменить всю общественную жизнь.

Может ли человек жить в информационном пространстве? Пока нет серьезных исследований, которые показывали бы благотворные воздействия новых технологий на психику человека. Напротив, многие исследователи считают, что повальная компьютеризация преображает человеческую природу, меняет человеческое сознание. Появляются люди, лишенные эмоционального мира. Это дети эпохи компьютеризации. Общение с новой технологией надо выверять по меркам человека.

Современная технология рождает концепцию «всемирной деревни». Глобализм — понятие, определяющее сущность современного этапа развития человеческой цивилизации и возникающих в ходе данного развития проблем, одинаково актуальных для всего человечества. Глобализмом называют также направление научного, политического, философского мышления, которое отражает способность к восприятию глобальных проблем.

По мнению философа А.П. Огурцова, в современных спорах по проблеме глобализации много неоправданных отождествлений и неверных базисных допущений. Они обусловлены рядом причин, в том числе агрессивной экстраполяцией нерефлексивно принятых универсалий одной культуры, одномерной стратегией универсализации определенных способов жизни и ценностей культуры. Главная тенденция, по мнению Огурцова, проявляется в том, что децентрализация или деконструкция традиционных укладов жизни и сознания, с которыми обычно связывают процесс глобализации, актуализирует новые взрывы архаизации в модернизирующихся обществах, вспышки фундаментализма в религиозных предпочтениях и культе национально-культурной идентичности[3].

Огурцов выделяет четыре неоправданных отождествления с глобализацией.

  • 1. Отождествление процессов глобализации с построением целостного мира, обладающего единым этносом, планетарной наукой и даже космическим мировоззрением. При этом подходе она сливается с утверждением единого глобального метасоциума с общим благостным порядком, стандартизацией условий жизни и норм социально-экономической и социально-политической жизни, конвергенцией различных (по крайней мере, западных) стран и, наконец, с достижением духовного и культурного единства человечества. Такого рода «тотализация» существующих процессов и тенденций нашего времени исходит из допущения единой и одномерной метапарадигмы, из возможности и необходимости достижения цивилизационного, культурного и мировоззренческого синтеза, снимающего все различия и альтернативы.
  • 2. Процессы глобализации идентифицируются с агрессивной трансляцией ценностей западной культуры и цивилизации, с «растущей культурной гегемонией, в которой доминируют прежде всего американские и в меньшей степени западноевропейские элементы»[4]. При таком подходе глобальные универсалии — это артикуляция идеологии американского истеблишмента, партикулярные ценностные установки которого стилизуются под универсалистские. Естественно, что вполне оправданно подозревать эту универсалистскую стилизацию в сокрытии «воли к власти», присущую этой партикулярной группе. Модернизация промышленно-технической и экономической основ различных обществ отождествляется с вестернизацией, а она — с идеологией одномерного преобразования обществ и культур по американским и западноевропейским образцам. Такого рода отождествления нетрудно заметить в концепции «конца истории», поскольку вместе с универсализацией модели либеральной демократии исторический процесс вошел-де в свою финальную стадию, но в доктрине «столкновения цивилизаций» как будущего всего человечества. Она очевидна в инвективах Западу, завершающихся универсализацией норм и предрасположенностей архаического способа жизни и сознания во имя сохранения традиционных ценностей. «Тихая» агрессия западного образа жизни с его победоносным индустриализмом и технологизмом ныне восполняется террористическим навязыванием всему миру патриархально2003. - № 1. - С. 81.

традиционных способов жизни и традиционного сознания, практикой глобализации по азиатскому образцу (исламскому, синтоистскому и т.д.).

  • 3. Отождествление глобализации с универсализацией ценностей американской культуры — влечет за собой исключение из сознания азиатских волн глобализации. Все волны глобализации принимаются за экспансию норм исключительно западных цивилизаций. За этими волнами, а их было по меньшей мере шесть: создание Александром Македонским эллинской империи, универсализация норм и способов управления (Римское право), еванге- лизация мира и универсализм христианства, приведшие к «Вселенской Церкви», позднее расколовшейся на «западноевропейскую» (католическую) и «восточноевропейскую» (православную), внутри которых возникли новые религиозные движения (протестантизм, старообрядчество и др.), колониальный капитализм эпохи географических открытий и, наконец, универсализм в наши дни, связанный с глобализацией промышленного и финансового капитала, с международной специализацией и разделением труда, расширением коммуникативных связей вплоть до создания единого информационного поля. Исследователи забывают существовавшие в истории волны азиатской и евроазиатской глобализаций (татаро-монгольские завоевания, маньчжурское владычество в Азии вплоть до национал-социализма Третьего рейха и советского коммунизма, имевших, правда, европейские идейные истоки, но ориентировавшихся против западной демократии и культивировавших деспотическую практику). Да и сейчас мир переживает волну экспансии высокотехнологичных и высокодинамичных стран Восточной Азии — от Японии до Малайзии. Вряд ли справедливо мнение о том, что мир всегда был глобальным, но трудно отрицать, что в нем всегда существовало стремление расширить область своего господства, строить весь мир по лекалам своей государственности, что «имперское» мышление и «имперская» практика присущи странам и Запада, и Востока. Волны вестернизации, нередко отождествляемой с модернизацией, вызвали тягу к восточному мироустройству. По мнению Огурцова, мы столкнулись с новыми волнами этнического и национальногосударственного сопротивления глобализации, с давлением традиционных ценностей исконных культур на процессы модернизации и глобализации.
  • 4. Диффузия социальных норм (поведения и жизнедеятельности), цивилизационных способов регуляции совместной жизни людей (права и морали), техник распространения культурных инноваций принимается за универсализацию ценностей культуры. То различение культуры и цивилизации, к которому пришла европейская мысль в конце XIX в. и которое стало почти общепризнанным в XX в., связано в том числе и с осмыслением различных векторов их развития: если цивилизационные нормы и способы регуляции могут получать глобальную размерность, становясь наднациональными, надгосударственными, надрегиональными и даже планетарными, то ценности культуры всегда дифференцированы, многообразны и разнообразны. Более того, интеграция и распространение цивилизационных норм и институций влечет за собой увеличение разнообразия культур и их ценностей. Гомогенизация мира цивилизации сопровождается гетерогенизацией мира культуры. Эти альтернативно направленные процессы объясняются возникновением культур новых этнических групп и диаспор, автономизацией субкультур, непрестанным культурным творчеством. Разнообразные культуры, конечно, можно типологизировать, объединять в определенные стилевые кластеры, сводящие произведения культуры прошлого в специфические жанры и художественные стили. Вместе с развитием техники, индустрии культуры в духовной жизни происходят грандиозные, в том числе и унифицирующие, трансформации, приведшие к формированию «массовой культуры» благодаря тиражированию книг после изобретения Иоганна Гутенберга (XV в.) или тиражированию аудиовизуальной продукции — кинолент, видеокассет и пр. Благодаря новой технике создаются новые области и формы культурного творчества (искусство книги, фотография, кинопроизводство и др.). Но все же культура сохраняет свою суверенность относительно цивилизации, ее институции и нормы. Ведь творчество произведений и ценностей культуры всегда индивидуально, а ее произведения — это индивидуальные итоги всеобщего труда человеческого духа.

«Итак, старая проблема универсалий рассматривается в совершенно новой перспективе — перспективе многообразия культур и цивилизаций и возможности выбора единого, или универсального, пути развития в ходе взаимодействия различных локальных цивилизаций. Это принципиально новая плоскость рассмотрения глобализма как универсализма каждой из цивилизаций или каждого из их комплексов, так и осмысление ведущего вектора их взаимодействий и разнонаправленных движений, один из которых принимается в качестве глобального»[5].

Макс Вебер придерживался безнадежного и пессимистического взгляда на растущий рационализм и секуляризм исторического «прогресса» человечества. Послевоенная теория модернизации придает его идеям решительно оптимистический и, как хочется сказать, типично американский оттенок. Хотя среди приверженцев теории модернизации нет согласия в том, какой будет нелинейная эволюция истории и есть ли у модернизации альтернативные пути, никто из них не сомневается, что история обладает направленностью и что в ее конце лежит либеральная демократия промышленно развитых стран. В 50-х и 60-х годах они с большим энтузиазмом хотели припрячь свою новую общественную науку, чтобы помочь обретшим независимость странам третьего мира в экономическом и политическом развитии.

Модернизация — это процесс перехода от традиционного общества, которое отождествляется главным образом с социальными отношениями патриархально-феодального типа, к современному обществу индустриального типа. Модернизация — это ценностное обновление общества.

«Первичная» модернизация охватывает эпоху первой промышленной революции, разрушения традиционных наследственных привилегий и провозглашения равных гражданских прав, демократизации и т.д. «Вторичная» модернизация и индустриализация развивающихся стран в отличие от первых протекала при наличии зрелых социально-экономических отношений и культурных образцов. Здесь проблема «прорыва» традиционного образа жизни ставится как проблема формирования современного общества в разных странах и частях света.

Позже модернизация стала выдвигаться уже в качестве универсальной модели, предназначенной для истолкования в едином ключе всех крупных событий современной политической истории. В наши дни термин приобрел еще один смысл. Культурологи, которые пользуются этим понятием, все чаще пишут уже не столько об индустриальном, сколько о постиндустриальном типе социума. Основные признаки модернизации: использование компьютерных технологий в ключевых отраслях общественного производства, расширение форм потребления, создание социальных, политических и культурных условий для развития нового производства. Модернизация вместе с тем не только захватывает производственную деятельность, но и выражается также в новых типах духовности. Наконец уже в наши дни термин «модернизация» постепенно отрывается от первоначального значения. Речь идет вообще о возможностях катапультирования общества в новое культурно-цивилизационное пространство.

В современной философской литературе все чаще проводится идея, что именно культура является той сферой социальной жизни, в которой рождаются импульсы общественной динамики. Широкое распространение получает в философской литературе идея о том, что адекватно «схваченное» ядро культуры, проницательное постижение ее ценностно-смыслового содержания, ее особенностей могут содействовать прогрессу общества, а в конечном итоге и всего человечества. Напротив, искаженное понимание сущности духовного содержания разрушает целостность культуры и порождает мучительные кризисные процессы.

В конце концов теория модернизации пала жертвой обвинения в этноцентричности, т.е. в том, что она возводит опыт развития Северной Америки и Западной Европы в ранг универсальной истины, не признавая его культурной ограниченности. Эта критика была глубже простого замечания, что есть много альтернативных путей, кроме тех, по которым пошли страны вроде Великобритании и Америки. Она поставила под вопрос само понятие модернизации, в частности, вопрос о том, все ли страны захотят принимать западные принципы либеральной демократии и нет ли других жизнеспособных исходных и конечных путей развития.

Обвинение в этноцентризме прозвучало для теории модернизации похоронным звоном, поскольку социологи, формулировавшие эту теорию, придерживались тех же релятивистских допущений, что и их критики: они считали, что нет научной или эмпирической почвы, на которой можно защищать ценности либеральной демократии, и могли только оправдываться, что совсем не хотели быть этноцентричными[6].

Прошлый век также был свидетелем нескольких попыток создать Универсальные Истории — хотя и довольно мрачной окраски, — в том числе «Закат Европы» Освальда Шпенглера и «Постижение истории» Арнольда Тойнби, который черпал свое вдохновение из книг Шпенглера. И Шпенглер, и Тойнби делят историю на истории различных народов — «культур» у первого и «обществ» — у второго, каждая из которых объявляется подчиненным некоторым единообразным законам роста и загнивания.

Таким образом, они нарушили традицию, начатую христианскими историками и дошедшую до кульминации у Гегеля и Маркса, — считать историю человечества единообразной и направленной. В определенном смысле Шпенглер и Тойнби вернулись к циклической истории отдельных народов, свойственной греческой и римской историографии. Хотя обе работы в свое время широко читались, в них есть похожий органический дефект: проведение сомнительной аналогии между культурой (или обществом) и биологическим организмом. Шпенглер остается популярным из-за своего пессимизма, и, по-видимому, он оказал влияние на государственных деятелей вроде Генри Киссинджера, но ни один из этих авторов не достиг глубины своих немецких предшественников.

Если неолибералы предлагают переосмыслить идею прогресса, выявить его многозначность, охарактеризовать его различные критерии, то неоконсервативное сознание принципиально отвергает идею прогресса. История в этой трактовке оказывается не связанной ни истоками, ни конечной целью. Представления, восходящие к античности, объявляются фиктивными. Критикуется само воззрение о поступательности социального развития, о восхождении человечества, о предопределенности и направленности исторического процесса.

  • [1] См. об этом: Тоффлер Э. Третья волна. — М., 1999.
  • [2] См.: Скородумова О.Б. Интернет и его основные социокультурные функции //Философия и общество. — 2004. — № 1.
  • [3] Огурцов Л.П. Глобализация: ее пути и противоречия // Политика и общество. —М., 2004. - № 4. - С. 116.
  • [4] Макбрайд У. Глобализация и межкультурный диалог // Вопросы философии. —
  • [5] Макбрайд У. Глобализация и межкультурный диалог. С. 118.
  • [6] См.: Фукуяма Фрэнсис. Конец истории и последний человек. — М., 2004. — С. 122. 310
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>