Полная версия

Главная arrow Культурология arrow Культурология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Отношение к власти

В русской истории есть факт, который по своему предельно уникален. Речь идет о судьбе князя Владимира Киевского и его сыновей. Князь Владимир Киевский — основатель Руси в той ее определяющей форме, от которой ведут себя другие государственные образования на Восточноевропейской равнине вплоть до Московского княжества, образец для всей династии Рюриковичей и также для более поздних правителей, креститель Руси. Если его фигура считается многими важной для последующей истории всей России, то и способ перехода власти от него, первого, к первому его престолонаследнику должен быть, по мнению В. В. Бибихина (1937—2004), также знаменательным[1]. Об этом говорят односторонне.

Летописи сообщают: в 1015 г. Владимир разболелся. Печенеги шли на Русь. Владимир собрал войско и послал с ним своего сына Бориса, в крещении Романа, князя Ростовского. 15 июля 1015 г. Владимир умер в Берестове, своей резиденции под Киевом. «И ведавше мнози плакавше по нем все множество: боляре яко отца, людие яко строителя, нищии яко заступника и кормителя». Тут странные, по мнению В.В. Бибихина, слова: ведали многие, плакали все, знавшие о факте смерти, множество. Дело в том, что кончину князя скрывали, и вот почему: Борис, посланный преследовать печенегов, отсутствовал, и бояре «потаиша Владимирово преставление того ради, дабы не дошла весть до окаянного Святополка», еще одного из сыновей Владимира. Он все-таки узнал, «з дружиною своей приспе в Киев», «седе на столе отчи». Он начал раздаривать имение отца, и, пишет летопись, киевляне имение брали, но с задней мыслью: они ненавидели Святополка и «бяху с Борисом, чаяху на княжение, любяху бо его вси».

Когда Борис приблизился к Киеву, он узнал сразу две вещи: что его отец умер и что на его место сел Святополк, которого вроде бы нужно теперь согнать. Это будет справедливо, этого хотят киевляне, Борис имеет на то все права, он легитимный наследник, любимый сын, исполнитель последнего важного поручения Владимира. Он, однако, говорит, что не поднимет руку на брата. Такой миролюбец явно не годится на место правителя в крутые времена. «И слышав- ше то (т.е. услышав от него пацифистские речи) бояре и воины его отвернулись от него. Естественно. Что делать властным и вооруженным людям при князе, который не хочет драться за власть. Борис узнает, что Святополк для надежности хочет все-таки его убить. И снова неожиданное: «Благословен Бог: не отиду от места сего, ни отбежу (т.е. не эмигрирую), лутче есть умрети ту, нежели на чюжои стране». Тем гражданским и военным, которые все-таки не покинули его, он настоятельно велит разойтись. «Идите в домы своя». Все. За власть не цепляюсь. Войско распускаю. Часть войска расходиться не хочет. Мы, мол, без тебя возьмем город. Он еще пробовал вести переговоры с братом, но Святополк задержал посла, и, пока Борис дожидался ответа, люди Святополка с крайней жестокостью убили Бориса, венгра-телохранителя, прикрывшего его собой, и нескольких верных людей. Летописец не скрывает, на чьей он стороне, на все века он отдает на позор имена «законопреступников».

Убив Бориса, Святополк задумал погубить и Глеба. Глеб, в крещении Давид, тоже сын Владимира, муромский князь. Конь споткнулся под Глебом — дурное предзнаменование. Оно скоро подтвердилось, ему передали: не ходи, отец умер, а брат убит. Глеб, как перед этим Борис, тоже убедил дружину не поднимать гражданской войны, оставить его одного. Эти двое, Борис и Глеб, оказались слишком хороши, слишком чутки, слишком сердечны, чтобы взять власть. Таким образом, после Владимира власть не наследовала ему? Или сама власть Владимира была такого рода, что ее продолжением была жестокость? Святополк, правда, тоже не удержался на киевском престоле, его согнал на следующий, 1016 г. новгородский Ярослав, но Ярослав был жестокого типа, непосредственно перед этим он отличился избиением новгородцев.

Константинопольская патриархия, когда русский епископат представил ей для канонизации Бориса и Глеба, долго не соглашалась признать их святыми примерно по тем же причинам, по каким их не одобрил один человек с Запада, услышавший эту историю недавно. Борис и Глеб поступили неправильно. Они должны были, во-первых, переступить через свое отвращение к жестким методам ради страдающих под Святополком киевлян. Во-вторых, они должны были подумать о душе Святополка, своего сводного брата, и не допустить, чтобы он взял на себя страшный грех братоубийства. Константинопольские иерархи сомневались, можно ли назвать Бориса и Глеба великомучениками и мучениками за веру, если они страдали от единоверного Святополка, тоже крещеного христианина.

Борис и Глеб были убиты не силой — военной силе они даже не попытались противопоставить свою такую же, — а ненавистью, сражены человеческой злобой. Они не хотели жить в мире, где преступление возможно среди братьев. В этом смысле по крайней мере говорит о них церковь. Но главное — такими они почитаются в христианском народе. Георгий Федотов в книге «Русское религиозное сознание» (религиозное ли только? Сознание ли только?) говорит, что с почитанием Бориса и Глеба как святых в мировом христианстве появилось нечто новое: русский кенотизм (от кеносис — опустошение, обнищание, принятие на себя крайнего бессилия, добровольное привлечение смерти).

Но добровольным был и кеносис Христа, принявшего свою казнь и не оставившего себе ничего, ничего при себе не удержавшего, как бы отдавшего себя полностью до оставления себе полной пустоты, той пустоты, которая как раз и могла одна впустить в себя подвиг полного отдания себя. Федотов еще замечает, что в мученичестве Бориса и Глеба нет героизма, вызова силам зла: они плачущие, по-человечески слабые, совсем беспомощные, они слезно жалуются на свою участь. Если мир такой, если люди могут быть такими страшными, то не надо жить, не надо и пытаться бороться с ними силой рук. Невыносимо видеть этот ад на земле. Души подкошены, срезаны близким злом.

Что же произошло с властью при передаче ее в год смерти князя Владимира? Те, кто должен был ее взять (Борис, любимый сын), не взяли, отшатнулись в ужасе, не вступили в борьбу с жадным злом. Преклонение перед их поступком в русской церкви и в народе означало: весь этот народ отшатывается от страшной власти, легко отталкивает ее от себя в чужие руки, не хочет идти на противление злу, не думает, не заботится о своей телесной и о вечной душевной погибели берущих власть, и не потому что слаб и от трусости поддался насилию, а оттого что предпочел ослепнуть от черного блеска зла. Ему отвратительно вступать в прения с властью, если она такая. Он боится не силы рук, против которой, как против медведя, у него, может, нашлось бы мужество, а гадости и злобы, прикосновение которых хуже чумы, прилипчивее заразы.

Внешне после этого отступления окончательно упрочивается деспотическая власть, диктатура, и наблюдатель констатирует все признаки несвободы, рабства.

Если мы вглядимся, то здесь не постоянная робость, почва деспотии, по Аристотелю, а умение видеть суть дела в глубине сердца. Со злом силой рук не справиться. Здесь тоже мужество, но для особого сражения, без попытки устроиться так, чтобы по возможности отгородиться от зла, пусть оно потеснится за стены хорошо отлаженного порядка. Здесь ощущение, что зло, если уж оно дотянулось до нас, то от него теперь не уклонишься, не отодвинешь его за горный хребет. Против него только эти на взгляд самоубийственные средства, за которые схватились Борис и Глеб: смирение, молитва, беззащитная чистота.

Или вернее сказать так. Мы ведь, собственно, не знаем, чем кончится встреча людей такого склада, как Борис и Глеб, со злом, ненавистью, коварством, ложью такого рода, как обман Глеба Свя- тополком. Мы не знаем, потому что эта встреча еще только развертывается. Но мы уже давно знаем и теперь твердо можем сказать, что настоящего, жестокого спора о власти земля в нашей стране никогда не начнет. Власть, которая будет считать вопрос о власти безусловно первым и важнейшим, сумеет взять и удержать позиции сравнительно легко. Другая сторона, вопрос о власти первостепенным не считающая, не будет вооружаться, останется открытой, отдаст власть: если вам так хочется, берите ее. Власть у нас прекрасно знает и открыто говорит об этом обстоятельстве.

Разумеется, это опасное равновесие сил. Риск свыкнуться с бесправием и отвыкнуть от свободы велик. Но уж это, так сказать, второй вопрос, когда главное решение принято. Оно уникально. Оно делает нас не Западом, хотя едва ли аристотелевским Востоком, где люди талантливо изобретательны, но слишком малодушны, чтобы противостоять грубой силе.

Мы можем уверенно говорить: подвиг священномучеников благоверных князей Бориса и Глеба, во святом крещении Романа и Давида, многократно повторен. Если бы не было молча, терпеливо отдающих жизнь, тысячелетнее государство не стояло бы, не могло бы обращаться к народу так, как оно всегда делает в трудные минуты: забудьте, откажитесь еще раз от себя, пожертвуйте всем вплоть до жизни. Отвечая на этот призыв, жертвующие не ждут доводов, резонов. Иначе бы это была не жертва, а расчет. Жертва приносится потому, что человек оказывается готовым сказать себе: ну вот пришел и мой час; теперь моя жизнь зависит совсем не от меня; что же, может быть, настало расставание.

Русская культура, несомненно, отличается своеобразием. В ней обнаруживается широта русской души, свобода образа жизни, испове- дальность литературы. Русская философия, безусловно, представляет собой национальную философскую школу. Для многих наших поэтов в душе России скрывается какая-то тайна. Поиски собственной культурной идентичности в разные эпохи проявлялись по-разному.

  • [1] Бибихин В.В. Узнай себя. — СПб., 1998. — С. 196.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>