Полная версия

Главная arrow Культурология arrow Культурология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Личность или общинность?

Мы осознаем сегодня, что всякое общественное установление, будь то закон, традиция или социальный институт, должно поверяться интересами личности. Идеальное человеческое поведение может создаваться, судя по всему, на предельном учете особости каждого индивида, его разума, воли и чувств, всей человеческой субъективности. Пренебрежение к слезе ребенка или даже к голосу, который «тоньше писка», оборачивается драмой или даже трагедией для других. Общество — это равнодействующая индивидуальных устремлений. Навязывание воли, парализующей «всех прочих», идеологии, безразличной к личности, фанатически отвергающей

«чуждые» ценности, неизменно сопряжено в перспективе длящейся истории с возмездием.

«Личность» — ключевое, значимое слово. Когда в древности хотели сказать о ком-то, что он социально и духовно развитый человек, использовали латинское слово «persona» («маска актера»). Это слово подчеркивало социальность человека, его возвышение над природным миром. Поздняя античность называла человека персоной, чтобы подчеркнуть, что он не является лишь природным организмом, а обнаруживает сугубо личностные качества.

Европейская культура основана на персоналистской традиции, т.е. на уважении к уникальности и незаместимости человека. Эта традиция родилась в христианстве и затем стала остовом европейской культуры.

Слово со значением «личность» появилась в Западной Европе не ранее XVII в. В России термин был введен Николаем Михайловичем Карамзиным (1766—1826). Характерно, что в китайском языке нет иероглифа, который выражал бы данный смысл. Карамзин считал человека общественным существом, способным к общению, интеллектуальному и нравственному совершенствованию. Личность — это хозяин собственной судьбы, собственной жизни.

Однако в современных условиях личность как ценность культуры ставит множество новых проблем. Персоналистская идея доводится до абсурда, освобождается от нравственных критериев, от размышлений о природе человека и его предназначении. В ряде современных публикаций говорится о личности без малейшей попытки войти в сферы культурологического анализа. Возникает малопривлекательный образ человека, выпавшего из лона человечества. Маячит угроза диктатуры индивида, готового отстаивать собственное своеволие в толпе, внутри человеческого скопища.

Персоналистская культурология, обосновывающая суверенитет личности, не может, думается, отвлечься от вопроса о том, каковы собственные пределы человека, в чем он черпает основы нравственности, что питает его волевые импульсы. Если мы решили вернуть нашему культурологическому мышлению антропологическое измерение, то начинать надо, видимо, не с культа индивида, не с безоговорочного признания его самоуправства, а с осмысления полярных ценностей, которые сложились сегодня на Западе и на Востоке.

Возвращая человеку его достоинство, его право строить мир по собственным меркам, нельзя не видеть опасности скороспелого вывода: «Индивид превыше всего!» Шкала ценностных предпочтений применима к самому человеку. Он вовсе не единственный, а полномочный представитель человеческого рода.

Христианство, которое стало истоком европейской персоналистской традиции, возглашает не эгоистическое, а всечеловеческое.

Оно, по выражению Л.П. Карсавина (1882—1952), «единственная религия личности»[1].

Христианство утверждает идею живого индивида, наделенного телесностью, разумом, чувствами, страстями. Однако оно исключает безмерное поклонение человеку. Персонал истеки ориентированная культурология менее всего озабочена тем, чтобы установить диктат индивида. В том-то и дело, что персоналистская культурология, задумавшись над предназначением человека, выдвигает перед ним определенные нравственные императивы, соразмеряет поступки с общечеловеческими целями. Свобода трагична. Она ставит человека перед выбором, потому что основана на нравственном законе. Личность отнюдь не стремится к диктаторскому самоутверждению и не пытается навязать общественной организации своекорыстные интересы.

Между тем социальные критики с тревогой пишут о том, что в современном западном мире принцип персонализма уже демонстрирует свои издержки. Мало кто хочет служить в армии и защищать страну. Рождается множество индивидуальных стилей поведения, многие из которых направлены против общества и его институтов. Может ли и дальше персоналистская традиция развертывать только позитивный потенциал?

Известный французский культуролог Луи Дюмон в книге «Человек иерархический» выступает против индивидуализма, столь укорененного в европейской культуре. «Человек иерархический» задуман как итог многолетних полевых исследований, размышлений и дискуссий. В книге европейскому укладу противопоставлена индийская система каст. С точки зрения обычного европейца, касты — это «институт, отрицающий права человека и представляющий собой препятствие на пути экономического прогресса множества людей». В лучшем случае каста для людей Запада — это некое извращение, аномалия, социальная система, столь же стабильная и мощная, сколь противная европейской морали и непостижимая для нашего разума.

Л. Дюмон видит в системе каст равноправную «форму существования человечества». Эта система может открыть глаза на некоторые наши собственные черты. Принцип иерархии, лежащей, согласно Дюмону, в основе системы каст, не бесполезен для понимания природы, пределов и условий реализации того морального и политического равенства, к которому мы стремимся. Современный человек, для которого собственно «человек» начинается с Декларации прав человека, конечно, не захочет отбросить свои ценностные представления и заменить их другими.

Основное отличие между западной и индийской системами ценностей Дюмон видит в подходе к человеку и его месту в обществе. Две системы ценностей противопоставлены друг другу: первая соответствует обществу традиционному, вторая — современному. В первой системе, как, впрочем, и в «Республике» Платона, главное — общество в целом, человек коллектива. Идеал определяется как организация общества с точки зрения его целей (а не с точки зрения индивидуального счастья). Речь идет прежде всего о порядке, об иерархии. Каждый отдельный человек должен функционировать в определенной точке глобальной системы, и справедливость — это пропорциональное распределение социальных функций относительно целого.

Для современных людей, напротив, человеческое существо — это человек обособленный, неделимый. Каждый человек воплощает в каком-то смысле все человечество. Он — мера всех вещей. Сфера целей совпадает с законными целями каждого человека. То, что называется обществом, — это средство, жизнь каждого человека — это цель. Дюмон отмечает: чтобы понять индийское общество, мы должны прежде всего понять его идеологию. Центральное понятие этой идеологии — иерархия. Основное значение имеет иерархия «чистого — нечистого», на основе которой все общество организуется в группы. Система каст и есть иерархически организованная совокупность групп, обладающих той или иной степенью чистоты.

Культурологу, видимо, небезынтересно, что Дюмон излагает историю отношения к кастам. Он разделяет ее на три периода. Для первого (до конца XIX в.) характерно стремление объяснить сам факт существования системы каст, института столь удивительного и даже возмутительного для европейца. Во второй период (конец XIX в. — 1945 г.) эта «объяснительная» тенденция сохраняется, но преобладает уже подход описательный. Наконец современный период более полувека характеризуется интенсивными исследованиями социальных антропологов, методы описания уточняются, социологические соображения преобладают и вытесняют исследования истоков.

В первый («объяснительный») период было предложено много различных объяснений происхождения системы каст. Аббат Дюбуа, сын века Просвещения, считал систему каст «шедевром индийского законодательства». Он писал о том, что институт, подобный этому, был, вероятно, единственным средством, которое дальновидная предусмотрительность смогла изобрести для поддержания цивилизации у такого народа, как индийцы.

Джеймс Милль (1773—1836), оказавший большое влияние на умы индийских интеллигентов XIX и XX вв., объяснил происхождение каст уже совместным действием внутренних законов развития общества (прежде всего — необходимостью разделения труда) и воли законодателей, причем законодатель имеет здесь вторичную роль: разделение труда возникло само по себе.

Речь идет, замечает Дюмон, о дуализме, который нам еще встречается в сходных формах и от которого, вообще говоря, мы еще не избавились: перед современным культурологом все еще стоит задача увязать аспекты технические и экономические, с одной стороны, а с другой — религиозные. Тот же дуализм проявлялся в мышлении европейцев о кастах как противопоставление «религиозного» и «социального». Перед католическими миссионерами издавна стоял вопрос: считать ли касты явлением «религиозным» и (бороться с ним) или «просто социальным» (и приспосабливаться к нему).

Было выдвинуто также несколько «исторических» теорий, объяснявших касты более или менее уникальным стечением обстоятельств и факторов. Среди исторических объяснений можно различать три типа: теорию индоевропейскую, или дравидийскую, теорию расовую и теорию диффузионистскую. Расовая теория каст (объясняющая их происхождение столкновением различных рас на территории Индии) вплоть до настоящего времени была наиболее распространенной.

Дюмон считает, что система каст устояла, несмотря на двухсотлетний напор Запада. Индия может преподать Западу ценный урок, выявив лишь, впрочем, тенденции, существующие подспудно в самой западной традиции.

Однако чем обусловлен такой интенсивный интерес к теории каст, который можно рассматривать как локальный аспект культурологии? Численность людей на земле катастрофически растет. Годятся ли европейские формы совместного существования для будущего? Нет ли в азиатском опыте более эффективных форм коллективной жизни, которые могут оказаться полезными для людей, — вот смысл данного исследования.

Европейская персоналистская традиция кажется сегодня западному миру непогрешимой, незаменимой. Но ценности меняются... Не придет ли время и для других ценностных ориентаций?

  • [1] Карсавин Л. Церковь, личность и государство // Путь (Париж). — 1928. — № 12. —С. 32.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>