Полная версия

Главная arrow Культурология arrow Культурология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Святыня свободы

Издревле человека, который стремился обрести свободу от условностей существования, казнили, подвергали изощренным пыткам, предавали проклятиям. Но никакие кары и преследования не могли погасить свободолюбие. Сладкий миг свободы нередко оценивался дороже жизни... На алтарь свободы брошены бесчисленные жертвы. И вдруг обнаруживается: свобода вовсе не благо, а скорее жестокое испытание. И может быть, прав бессмертный Гёте: «Свободен только первый шаг, но мы рабы другого...»

Поразмыслим: правда ли, что свобода во все времена воспринималась как святыня? Увы, история свидетельствует и о другом. Она полна примеров добровольного закабаления, «бегства от свободы» (Э. Фромм) — красноречивых иллюстраций психологии подчинения. Не вырабатывается ли на протяжении веков инстинктивный импульс, парализующий волю человека, его спонтанные побуждения? Отчего сегодня большинство из нас верны не себе, а политическому лидеру? Почему большинство из нас готово демонстрировать фанатичную приверженность не идеям, а популистским заявлениям лидеров?

Свободен ли человек? О чем идет речь — о политическом положении или о внутреннем самоощущении? Человек, закованный в кандалы, крайне стеснен в своих поступках. Но его гордый дух, возможно, непреклонен... Российский писатель Варлаам Шаламов, прошедший лагеря Гулага, рассказывал, что он никогда не чувствовал себя таким внутренне независимым и свободным, как в тюрьме. Другому индивиду никто не чинит препятствий, он волен распоряжаться собой. Однако вопреки счастливым обстоятельствам он добровольно закабаляет себя. Психологически ему гораздо уютнее, когда его жизнью, его волей и разумом распоряжается тоталитарный вождь.

У свободы различные лики. Ее связь с моралью крайне разноречива. Независим ли, к примеру, тот, кто обуздывает собственные вожделения? Как совместить радостную идею суверенитета (независимости) индивида с опасностью его своеволия?

Свобода оказалась сложным феноменом. Человек может быть свободен в одном смысле, но не свободен в другом. Я могу отправиться в заграничный вояж, но это практически невозможно из-за отсутствия денег. Политическая свобода может быть скована экономической несвободой. Человек, свободный экономически, не всегда свободен в своей политической воле.

Свобода представляется многим чем-то самоочевидным. О чем тут рассуждать? Каждый человек, задумавшийся над своим предназначением, не сомневается в том, что при любых обстоятельствах способен возвыситься над самим собой и условностями. Все зависит от его духовных усилий, напряжения воли. Если кто захочет, свобода окажется его союзницей. Не проявляется ли в подобном ходе мысли обычные житейские предрассудки? Мы постоянно видим, как человек оказывается заложником собственных шагов, из которых только первый свободен...

Можно ли говорить о свободном выборе со стороны индивида, если, допустим, сторонники психоанализа доказывают, что поведение человека «запрограммировано» впечатлениями детства, вытесненными впечатлениями, подавленными вожделениями? Допустим, какая-то девочка пережила сильную психологическую травму в младенческие годы, которая оставила след в ее психике и оказывает воздействие на поведение теперь уже взрослого человека. Любой поступок, самый сокровенный и самый стихийный, если верить фрейдистам, можно предсказать, объяснить заранее, доказать его неотвратимость. Что же остается тогда от человеческой свободы?

Сегодня немало пишут о том, что поведение человека весьма сильно зависит от господствующей культуры. Многое оказывает воздействие на наше сознание. Как же можно проявить собственную уникальность? Возможно, мы только полагаем, будто у нас есть идеалы. А на самом деле они взяты из наличной культуры, некритически восприняты нами. Как же рождается свобода?

Многие современные мыслители с большой тревогой говорят о таком феномене современной культуры, как индустрия сознания. Личность утрачивает свою самобытность, потому что господствующая культура, опираясь на мощные средства массовой коммуникации, буквально впечатывают в сознание человека те или иные мыслительные и нравственные стандарты.

Всегда считалось, например, что предельная свобода индивида находит свое отражение в акте самоубийства. Человек настолько свободен, что может добровольно уйти из жизни. Этот поступок требует внутренней концентрации сил, отчаянной решимости, даже мужества, чтобы совершить последний шаг. Но вот религиозно настроенный французский философ Габриэль Марсель (1889—1979) пришел к выводу, что здесь не все так просто. В наши дни средства психологического воздействия на личность столь изощренны, тонки, неуловимы и вместе с тем так действенны, что и этот акт вовсе не воплощает теперь свободной воли индивида.

Можно, например, по словам Марселя, подтолкнуть к трагической грани человека, полного желания жить. Многочисленные сериалы с убийствами и насилием способны вызвать в человеке готовность расстаться с этим миром и даже внушить ему, будто он вынес приговор себе обдуманно, самостоятельно, без всякой подсказки. И напротив, изверившегося, отчаявшегося субъекта, задумавшего уйти из жизни, по словам Марселя, нетрудно с помощью манипулятивных приемов уверить в том, что такой поступок невозможен с моральной точки зрения. И в этом случае человеку будет казаться, что он свое решение принял без подсказки, хотя на самом деле и здесь произошло насилие на его личностью.

Может быть, нам только мнится, что у нас есть свободная воля, а в конкретном поведении обнаруживаются лишь общепринятые стандарты? Не случайно психологи считают, что, воздействуя на подсознание человека, можно заставить его выпрыгнуть в окно... Если возможности манипулирования столь безграничны, то какой смысл толковать о свободных идеалах?

Самое поразительное, самое интересное состоит, пожалуй, в том, что у любого манипуляторского механизма есть пределы. Можно загипнотизировать человека и заставить его совершать всякие забавные поступки. Он будет рыть яму, играть с куклой, убирать мусор. И все это по внушению гипнотизера. Но вот парадокс: даже в гипнотическом состоянии человек не нарушит те нравственные устои, которые у него есть. Выходит, ценности — это какой-то глубинный, стабильный пласт нашего сознания, нашей психики. Возможно, именно здесь, через выбор абсолютов, святынь, реализуется наша свобода?

В древних Афинах Сократ, приговоренный к смертной казни, сам выпил чашу с ядом. Между прочим, у него была возможность бежать из тюрьмы или откупиться от судей. Он мог, наконец, признать, будто его философия на самом деле наносит вред обществу. «Если свести воедино все сведения о процессе, то не может быть никакого сомнения, что большинство (к тому же крайне ничтожное), произнесшее “виновен”, совершенно не имело в виду смертного приговора. Если обвинители и требовали его, то они вряд ли надеялись на успех. Изгнание было высшим наказанием, которого можно было ожидать, судя по прецедентам, а из предложений друзей Сократа видно: все они были твердо уверены, что дело кончится большим или меньшим денежным штрафом», — оценивал этот исторический казус В. Виндельбанд.

Однако древнегреческий мыслитель предпочел не отказываться от своих убеждений, не проявлять трусости и малодушия. В поступке

Сократа проявилась такая ценность, как человеческое достоинство. «Но Сократ обманул все ожидания, — продолжал В. Виндельбанд свой анализ. — Мудрец презрел благоразумие. Правдивость, составлявшая основу его жизни, привела его к смерти. Он не осознавал за собой никакой вины; он мог по праву сказать себе и всему свету, что он без всякой личной выгоды и даже, жертвуя своим домашним благополучием, неутомимо трудился над нравственным воспитанием своих сограждан и упорядочением их хаотических представлений...»

В. Виндельбанд спрашивает: почему же кончина Сократа так трогает нас? И отвечает: потому что в ней отсутствует всякий пафос. Здесь нет ни трагического ощущения мученичества, ни победоносного упоения гибелью. Нет ни страстного желания умереть, ни горечи расставания. Есть лишь спокойствие, ясность и сознание личного достоинства.

«Помню с детства старинную картинку, — пишет российский литературный критик Лев Аннинский,— варвар врывается в сенат и, обнажив короткий меч, бежит к сенатору, который ждет его, сидя в кресле. Меня поразило спокойное величие этого старца. Не спасается, не просит о пощаде, не блажит о “мире и сотрудничестве” — спокойно ждет». Да, в античной культуре мужество и достоинство человека ценились высоко.

Однако в ту же эпоху подданный, например, восточной империи вовсе не считал за благо личную гордость и независимость. Напротив, в соответствии с иными культурными стандартами он почитал за счастье раствориться в величии монарха, целуя пыль, на которую ступила нога владыки. Две разные культуры — античная и азиатская. Различные представления о том, что значимо для человека. Различные, стало быть, ценностные ориентации представителей этих культур.

Свобода не призыв, не благопожелание, не субъективная настроенность и далеко не всегда сознательный выбор. Это, скорее всего, бытийственная проблема. Она, скажем, может ассоциироваться с полным своеволием, но она может отождествляться и с сознательным решением, с тончайшим мотивированием человеческих поступков.

Сколько сарказма высказали наши публицисты по поводу лондонского Гайд-парка. Не забавно ли: человек встает на картонный ящик и начинает вещать о вселенских проблемах. Тут же и слушатели случайного пророка. Но ведь это такое естественное право: быть для самого себя мудрецом, высказываться по проблемам, которые выходят за узкий горизонт собственного существования. Между тем не бессмысленно предостережение: свобода всегда возникает как ограничение чего-то... Свобода одного человека кончается там, где начинается свобода другого человека.

Итак, во многих культурах свобода не воспринимается как ценность. Люди бегут от этого дара, хотят, чтобы бремя свободы не отягощало их. Для конформистски настроенного филистера свобода тоже не является абсолютом. Он готов соблюдать заповеди общества, которое берет на себя обязанность быть его поводырем.

В современном российском правосознании противоборствуют две ценности — свобода и порядок. Строго говоря, они несовместимы. В той же мере как несовместимы свобода и равенство. Если ты выбираешь свободу, это означает, что обнаруживаются твои способности, твои таланты или их отсутствие. Здесь нет места равенству. Если ты выбираешь равенство, то тогда ты невольно выступаешь против свободы. Многие сегодня думают: бог с ней, со свободой, пусть будет порядок. Другие, напротив, считают: жесткий порядок — это всегда пресечение свободы. Либеральная идеология еще не готова точно сформулировать свою позицию по проблеме соотношения равенства и свободы. Речь идет о равенстве возможностей, а не о равенстве способностей и соответственно — благ.

Итак, человек и свобода — значимые ценности, но в некоторых культурах они отвергаются. Их не признают и определенные слои общества конкретной культуры.

Каждый из нас выбирает ценностные ориентации из наличной культуры. По словам Людвига Витгенштейна, культура — это как бы грандиозная организация, указывающая каждому, кто к ней принадлежит, его место, где он может работать в духе целого, а его сила с полным правом может измеряться его вкладом в смысл этого целого. «Я понимаю, — отмечал он, — что исчезновение культуры означает исчезновение не человеческих ценностей, а только определенных средств выражения этих ценностей...» Потребность в выражении духовных абсолютов неистребима. Ценности не угасают, а возрождаются в новой реальности.

Ценность выражает человеческое измерение культуры, воплощает в себе отношение к формам человеческого бытия, человеческого существования. Она как бы стягивает все духовное многообразие к разуму, чувствам и воле человека. Таким образом, ценность — это не только «осознанное» и жизненно, экзистенциально прочувствованное бытие. Она характеризует человеческое измерение общественного сознания, поскольку пропущена через личность, через ее внутренний мир. Если идея — это прорыв к постижению отдельных сторон бытия, индивидуальной и общественной жизни, то ценность есть скорее личностно окрашенное отношение к миру, возникающее не только на основе знания и информации, но и собственного жизненного опыта человека, его субъективности.

Вопросы для размышления

  • 1. Что такое ценность?
  • 2. Почему культуру можно представить себе как набор ценностей?
  • 3. Что такое аксиология?
  • 4. Объясните, почему ценности разные.
  • 5. В чем проявляется поляризация ценностей?
  • 6. Является ли жизнь универсальной ценностью?
  • 7. Как вы понимаете фразу «благоговение перед жизнью»?
  • 8. Считаете ли вы, что эвтаназия допустима?
  • 9. Благо ли бессмертие?
  • 10. В чем парадоксы свободы как жизненной установки?

Литература

Виндельбанд В. Философия в немецкой духовной жизни XX столетия. — М., 1993.

Гайденко П.П. Аксиология // Философский словарь. — М, 2001. — С. 17. Гайденко П.П. Трагедия эстетизма. — М., 1990.

Риккерт Г. Естествознание и культуроведение. — СПб., 1903.

Гуревич П.С. Гуманизм и вера. — М., 1990.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>