Полная версия

Главная arrow Культурология arrow Культурология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Ценность жизни

Жизнь — уникальный дар. Он уникален и хрупок. Пресечь жизнь — это так просто...

Отечественный писатель Андрей Платонов (1899—1951) рисует образ инженера Вермо, который постоянно воображает «радостную участь человечества». Но он все же размышляет, сколько гвоздей, свечек, меди и минералов можно химически получить от тела умершей женщины. «Зачем строят крематории? — с грустью удивился инженер. — Нужно строить химзаводы для добычи из трупов цветометзолота, различных стройматериалов и оборудования...

Долгими путями шло человечество к идее ценности жизни. Немецко-французскому философу Альберту Швейцеру принадлежит формула «благоговение перед жизнью». Он писал: «Неученый, преисполненный при виде цветущего дерева тайной вездесущей воли к жизни, обладает большим знанием, чем ученый, которые исследует с помощью микроскопа или физическим и химическим путем тысячи форм проявления воли к жизни, но при всем его знании не испытывает никакого волнения перед тайной вездесущей воли к жизни, напротив, полон тщеславия от того, что точно описал кусочек жизни»[1].

По словам Швейцера, поистине нравствен человек только тогда, когда он повинуется внутреннему побуждению помогать любой жизни, которой он может помочь, и удерживается от того, чтобы причинить живому какой-либо вред. Он не спрашивает, насколько та или иная жизнь заслуживает его усилий, он не спрашивает также, может ли она в той или иной степени ощутить его доброту. Для него священна жизнь как таковая. Он не сорвет листочка с дерева, не сломает ни одного цветка и не раздавит ни одного насекомого. Когда он летом работает ночью при лампе, то предпочитает закрыть окно и сидеть в духоте, чтобы не увидеть ни одной бабочки, упавшей с обожженными крыльями на его стол.

И далее: «Если, идя после дождя по улице, он увидит червяка, ползущего по мостовой, то подумает, что червяк погибнет на солнце, если вовремя не доползет до земли, где может спрятаться в щель, и перенесет его в траву. Если он проходит мимо насекомого, упавшего в лужу, то найдет время бросить ему для спасения листок или соломинку»[2].

Человек, благоговеющий перед жизнью, не боится, что будет осмеян за сентиментальность. Такова судьба любой ценности, которая всегда является предметом насмешек до того, как ее признают. По мнению Э. Фромма, любовь к жизни — естественная потребность здорового человека. Здоровый человек любит жизнь, печаль является грехом, а радость — добродетелью. Цель человеческой жизни — ощущать влечение ко всему живому и отказываться от всего мертвого, механического. Разумеется, любовь к жизни, трепет перед ней, способность откликаться на чужую боль присущи не всем культурам.

Обратимся еще раз к авторитету архиепископа Иоанна Сан- Францисского, к его статье «О тайне человеческой жизни». В начале 50-х гг. американское общество было взволновано поступком одного провинциального доктора. Уколом шприца, из чувства жалости, он прекратил жизнь своей безнадежно больной пациентки. Нашлись защитники его поступка. Архиепископ отмечает, что идея милосердия и тем более это чувство представляются некоторым людям чем-то стоящим выше всех законов. «Если люди вступят на путь оправдания и легализации медицинских убийств из чувства гуманности, они легко перейдут от него к чувству целесообразности такого милосердия, и с этим чувством легко дойдут до умерщвления своих ближних в самых широких, тоталитарных масштабах. Идея экономической целесообразности, расовой чистоты, классовой политики и тому подобные идеи, как идолы, будут требовать себе человеческих жертв. А уж в определении дефективности живого существа не будет границ горделивому (даже в своей жалости) человеческому утилитаризму, владеющему всеми техническими достижениями цивилизации»1.

Ценность жизни кажется бесспорной. Ведь если нет земного существования, остальные ценности утрачивают свою непреложность. Человечество не сможет продлить собственное бытие, если оно перестанет воспринимать жизнь как высшую ценность.

И все-таки ценность жизни в различных культурах оказывается неодинаковой. У отечественного поэта Владимира Лифшица есть такие строчки:

Мне как-то приснилось, что я никогда не умру,

И помнится мне, я во сне проклинал эту милость,

Как бедная птица, что плачет в сосновом бору,

Сознаньем бессмертья душа моя тяжко томилась...

Поэтическая интуиция подсказывает: бессмертие — отнюдь не универсальное благо... У истоков человечества бесконечность жизни вовсе не оценивалась как безусловная ценность. Ф. Энгельс, например, подчеркивал, что представление о бессмертии на определенной стадии развития человечества оборачивалась неотвратимостью судьбы. Довольно часто оно не только не утешало, а, напротив, воспринималось как настоящее несчастье...

В древнеиндийской культуре, где господствовала идея многократного воскрешения души, люди часто бросались под священные колесницы или в воды священного Ганга, чтобы завершить очередное кармическое (судьбой предначертанное) существование и вернуться на землю в новом телесном обличье...

Воспринимали ли античные греки жизнь как некую ценность? По мнению Ф. Ницше, эллин видел ужасы и скорби мира, и смысл жизни для него терялся. Как только повседневная действительность входит в сознание, она принимается с отвращением. Человек повсюду видит абсурды и ужасы бытия. Стало быть, жизнь утрачивает ценность.

Иначе трактовал мироощущение древнего грека русский писатель Викентий Викентьевич Вересаев (1867—1945): «Вовсе он (древний грек. — П.С.) не обвивал истины священным покровом поэзии, не населял “пустой Земли” прекрасными образами. Земля для него была полна жизни и красоты, жизнь была прекрасна и боже- 1 Архиепископ Иоанн Сан-Францисский. Избранное. — Петрозаводск, 1992. — С. 449.

160

ственна — не покров жизни, а жизнь сама». Вывод Вересаева: неискоренимо было в душе эллина чувствование богатой жизни мира.

Однако если в античности представление о краткосрочности земной жизни, которая в своем значении представлялась величайшим благом, беспокоило умы, то позже возникало сознание ничтожности этой жизни в холодном и бесстрастном космосе. Идея бессмертия как наказания воплощена в образе персонажа христианской легенды позднего западноевропейского христианства — Агасфера. Во время страдальческого пути Иисуса Христа на Голгофу под бременем креста персонаж христианской легенды Агасфер отказал ему в просьбе о кратком отдыхе. Он безжалостно повелел ему идти дальше, за что получил Божье наказание. Ему было отказано в покое могилы. Он был обречен из века в век безостановочно скитаться, дожидаясь второго пришествия Христа. Только Христос мог снять с Агасфера, ставшего Вечным Жидом, Божье проклятье.

Этот сюжет и различные его интерпретации вошли в мировое искусство. С XIII в. легенда об Агасфере стала достоянием литературы. По рассказу английского монаха Роджера Уэндоверского, архиепископ, прибывший в Англию из «Великой Арамеи», рассказывал, что лично знаком с живым современником и оскорбителем Христа. В 1602 г. вышла анонимная народная книга «Краткое описание и рассказ о некоем еврее по имени А.». Хотя эта легенда в XVIII в. вызывала насмешки, тем не менее образ Агасфера оказался предметом творческой фантазии, позволявшим осмыслять бессмертие в контексте новой эпохи. К этому сюжету обращался молодой И.В. Гёте (1749-1832).

Легенда об Агасфере давала романтикам возможность переходить от экзотических картин сменяющихся эпох и стран к изображению обреченности человека и мировой скорби. Э. Кине превратил Агасфера в символ всего человечества, пережившего свои надежды, но чудесно начинающего свой путь заново. Современный вариант «агасферовского» сюжета о проклятии тяготеющего, безрадостного бессмертия дал аргентинский писатель X. Борхес в рассказе «Город бессмертных».

По мнению Н.А. Бердяева, проблема бессмертия, прославления жизни как универсальной ценности — самая главная проблема человечества. Все религии, начиная с зачаточных религиозных верований дикарей, строились на отношении к смерти: человек — существо, стоящее перед смертью в течение всей своей жизни, а не только в свой последний час. Он ведет борьбу за жизнь и бессмертие. Сильное страдание всегда заставляет думать о смерти и бессмертии. Но и всякое углубление жизни, считал философ, ставит все тот же вопрос.

В разных философских и религиозных учениях поднимался вопрос о преодолении смерти. Говорилось о бессмертии души, о перевоплощении душ, о воскресении человека. Кошмар смерти всегда преследовал людей. Он порождал специфические представления о трагизме жизни. «Смерть не имеет образа, — говорит байроновский Люцифер, — но все, что носит вид земных существ, поглотит». Конечность человеческого существования неотвратимо ставит вопрос о смысле земного удела, о предназначенности жизни. Несомненно, проблема жизни и смерти относится к числу фундаментальных, затрагивает предельные основания бытия...

Представления о смерти, как бы они ни различались в разных культурах, только подчеркивают непреходящий, универсальный характер такой ценность, как жизнь. Собственно, все рассуждения о ней — начиная с самых ранних и до современных — рождены пониманием не только конечности человеческого существования, но и ценности человеческой жизни.

  • [1] Швейцер Л. Культура и этика. С. 305—306.
  • [2] Там же. С. 308.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>