Полная версия

Главная arrow История arrow История римской культуры

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

КУЛЬТУРА РАННЕЙ ИМПЕРИИ

Время Августа стало переломным в истории Рима. Август создал тот политический строй, который определил развитие римского государства вплоть до конца II в., а его мероприятия играли большую роль в создании нравственной атмосферы римского общества. Эту эпоху называют Ранней империей. В политическом отношении ее можно разделить на два больших периода: ранний принципат и поздний, гранью между которыми стала гражданская война 68—69 гг. В первом периоде за 54 года на римском троне находились четыре императора. Они были очень разными людьми: умелый и опытный, угрюмый и подозрительный Тиберий; безумный Калигула; добрый, безвольный, но в то же время весьма целеустремленный Клавдий; патологически жестокий, легкомысленный и развратный Нерон. Но для всех них характерно одно: все они прибегали к террору как средству урегулирования своих отношений с обществом и особенно с сенатом. Поэтому этот период иногда называют временем террора.

ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ РАННЕЙ ИМПЕРИИ

Прежде всего надо подчеркнуть, что власть принцепса была личной и теоретически чрезвычайной. Принцепс — не монарх милостью богов, а первый гражданин и сенатор, объединяющий ряд полномочий, которые в отличие от республиканского времени были не временными, а пожизненными. Теоретически принцепс не наследовал власть, а избирался каждый раз сенатом. Такой личный характер власти вел и к личным формам противостояния. Теория входила в противоречие с практикой, и это противоречие разрешалось террористическим способом.

Сенат — опять же теоретически — оставался высшей властью в государстве, наглядным его воплощением, но реально находился под довольно сильным контролем императоров. Порой сенат пытался превратить теорию в практику, но не имел для этого никаких реальных сил, так как армия ему не подчинялась, а финансовую власть он делил с императором и практически постепенно терял ее. Поэтому эти его попытки терпели поражение. Создавалась любопытная и весьма невыгодная для сенаторов психологическая коллизия. Каждый сенатор мог считать себя вполне равным принцепсу, которого он избирал. В действительности же его положение и как сенатора, и как простого человека полностью зависело от императора, который мог в любое время и под любым предлогом убрать его из сената, а совершенно расплывчатое обвинение в оскорблении величества вело к лишению не только положения, но и жизни. Многие сенаторы и финансово зависели от принцепса. Отсюда характерное для сенаторов того времени соединение высокомерия и безудержного раболепия. Сенат как орган мог противопоставить себя принцепсу, но каждый сенатор в отдельности полностью зависел от воли императора. Тем не менее каждый знатный сенатор мог считать себя (и в глубине души явно считал) столь же достойным власти, как и нынешний принцепс. Но воплотить это желание в реальность он мог только устранив правящего императора. Отсюда многочисленные заговоры, вызывающие ответные репрессии.

Каждый раз, когда к власти приходил новый принцепс, у сената возникала надежда на соединение теории и практики. Сенат, пользуясь еще неокрепшей властью нового главы государства, принимал все меры к установлению с ним партнерских отношений. А тот, в свою очередь, еще не чувствуя себя достаточно уверенно, предпочитал не рвать отношения с сенатом, авторитет которого в римском обществе был весьма высоким. Это приводило к весьма любопытной закономерности: все четыре преемника Августа начинали свое правление с довольно либеральной политики, но затем противоречия обострялись: сенат по-прежнему хотел быть высшим законодательным органом, видя в принцепсе лишь исполнителя его решений, а принцепс, укрепившись у власти, стремился неограниченно ею пользоваться.

Сенат и принцепс были двумя противоречивыми частями одной политической системы. Сенат, не имея реальной силы, не мог ликвидировать принципат как таковой — он мог только с помощью заговоров уничтожить конкретного правителя, чтобы поставить на его место другого, кажущегося более подходящим. Принцепс, в свою очередь, не мог разогнать сенат, ибо тот был воплощением римской государственности, и римское общество к ликвидации сената было совершенно не готово. Принцепс мог только изменить состав сената, удаляя из него тех деятелей, которых он считал наиболее опасными. Другой путь — пополнение сената своими сторонниками из числа всадников, муниципальной элиты Италии и провинциальной знати — облегчался физическим уменьшением членов старой знати. Если в конце республиканской эпохи в сенате заседало около 50 фамилий, имевших древнейшее происхождение, то во времена Клавдия их было уже очень немного. Все большее количество сенаторов оказывалось выходцами из муниципиев Италии, а также из провинций; при Нероне их насчитывалось около 50 человек. Но сенат еще обладал большой способностью к сопротивлению всем попыткам принцепсов и проникновению в их среду новых сенаторов, которые к тому же чувствовали себя настоящими римлянами, не менее достойными, чем представители старинных римских родов. Против расширения сената за счет провинциалов выступал и римский плебс, обладающий всеми предрассудками державного и господствующего народа. И при- нцепсы не могли этого не учитывать. К тому же, и сами Юлии-Клавдии были представителями этой знати и этого народа и разделяли все их предубеждения против покоренных провинциалов.

Все это создавало нестабильность, относительную непрочность власти. Укрепить ее принцепсы стремились прежде всего за счет устрашения реальных, либо воображаемых, либо потенциальных врагов и соперников, устраняя их физически. Это и приводило к массовому террору. Впрочем, существовала и второстепенная (которая, однако, иногда становилась главной) причина террора: стремление обогатиться за счет богатых, но практически бесправных сенаторов и всадников.

Все это имело и обратную сторону — сами принцепсы становились жертвами террора: Тиберий был задушен, Калигула заколот, Клавдий отравлен — один лишь Нерон покончил жизнь самоубийством.

Существовала и причина более абстрактного характера. Социальная база императорской власти в Риме была еще слаба. Отношение с сенаторской знатью были противоречивы. Всадничество еще только становилось служилым сословием, и принцепсы предпочитали поручать наиболее ответственные должности своим доверенным вольноотпущенникам. Плебс, настроенный обычно монархически, был неорганизован и служить опорой власти не мог. Провинции начинали играть все большую роль в экономической жизни государства, но их политическое значение было минимальным. Оставалась армия. Обращение к силе делало и политику силовой. Но пока армия оставалась верной принцепсу, он мог все-таки держаться у власти; когда же армия выступила против него, власть рухнула.

Террор был, самой, пожалуй, яркой стороной истории раннего принципата. Он был обусловлен усилением монархической составляющей августовской системы, которое довольно явственно прослеживается на протяжении 14—68 гг. К этому вели и естественная эволюция принципата, и сознательное стремление принцепсов укрепить свою власть. Патологическая и неуравновешенная личность Калигулы придала этому процессу уродливые формы, но после его убийства этот процесс вернулся в более или менее нормальное русло. Шло постепенное уменьшение значения республиканских институтов. Прежде всего особенности нового режима испытали на себе комиции. Тиберий лишил их права избирать магистратов, а затем они постепенно потеряли и функции законодательного органа. Они не исчезли полностью, но за время правления преемников Августа о них слышно очень мало. Поскольку постановления сената (сенатусконсульты) и решения при- нцепса сразу принимают силу закона, нужда в народном собрании фактически исчезает. Если же по каким-либо причинам власть обращается к авторитету комиций, то голосование в них сводится к простой формальности. Когда же римский плебс вмешивается в государственные дела, то это лишь взрыв страстей толпы — неважно, стихийный или кем-то организованный. Но в любом случае «глас народа» принимается во внимание только в том случае, когда он отвечает интересам правящего слоя или, по крайней мере, какой-то его части.

Уменьшается и роль старых республиканских магистратов и промагистратов, хотя официально продолжают существовать все магистратуры. Исчезла только цензура, функции которой перешли к императору. Ежегодно сенат избирает консулов, но это избрание сводится к фикции, ибо кандидатов называет принцепс, и никакие другие кандидатуры даже не только не рассматриваются, но и не возникают. Реальная роль консулов сводилась к созыву сената и председательствованию в нем (когда там не было принцепса), почетному представительству и, что очень было важно, выполнению некоторых религиозных функций, в том числе организации различных церемоний и игр. Большей была роль преторов, число которых тоже увеличилось при Августе до 16, а позже и до 18 и которые по-прежнему являлись главными судебными магистратами. Но существование и императорских судов уменьшало реальное значение претуры. В какой-то степени компенсацией преторам служило то, что их постепенно стали привлекать и к исполнению некоторых других функций кроме судебной, например для надзора за казной. Сенат (опять же по указке императора) посылал наместников в сенатские провинции. Однако во многих провинциях имелись императорские владения, которыми управлял прокуратор, наместнику не подчинявшийся и имеющий в своем распоряжении какие-то воинские силы.

Это не означает, что сенатский аппарат потерял всякое значение. Он еще продолжал играть определенную роль в управлении государством. В еще большей степени это относится к сенату как органу власти. Пожалуй, его роль даже еще более возросла. По мере упадка коми- ций их полномочия все более переходили к сенату. Со времени Тиберия именно сенат стал избирать магистратов. Конечно, этот акт выборами можно назвать только весьма условно, поскольку все голосовали за того кандидата, которого назвал император, но сама процедура повышала престиж сената как в собственных глазах, так и в глазах народа. К сенату постепенно переходили и законодательные функции комиций. Наряду с императорскими решениями сенатусконсульты, принимаемые сенатом, заменили законы, принимаемые комициями. За сенатом остались и функции верховного суда. Хотя реально сенат, как уже было сказано, находился под полным контролем принцепса, он все еще обладал огромным престижем и теоретически по-прежнему обладал верховной властью и такую же власть вручал каждому новому принцепсу. Очень важен был состав сената. Хотя в нем уже относительно широко была представлена знать италийских муниципиев, еще огромным весом обладали представители старинных аристократических фамилий, знатностью ничуть не уступавшие правящему дому. Это делало сенат, по крайней мере в собственных глазах, равносильным принцепсу. Сенаторы, несмотря на императорский террор, в целом сохранили первенствующее положение в римском обществе. И даже когда императоры «разбавляли» сенат выходцами из италийских муниципиев и провинций, сенат благополучно ассимилировал этих людей, как это было с «новыми людьми» в период республики.

Хотя сенатский аппарат, как и сам сенат, еще продолжал играть определенную роль в управлении государством и отдельных его частей, все большее значение приобретал императорский аппарат. Этот аппарат в большой мере сначала формировался как личный аппарат принцепса, а потому и огромную долю в нем составляли личные отпущенники императора, которые иногда достигали больших высот. Но постепенно все большую роль в этом аппарате стали играть всадники. Хотя роль отпущенников все еще была довольно велика, а с другой стороны, некоторые высшие посты (например, префект Города) занимали сенаторы, всадники все больше превращаются в служилое сословие в аппарате принцепса. Из них набираются прокураторы, число которых возрастает. Если при Августе их было 23, и к тому же некоторые из них были его отпущенниками, то при Нероне их стало 46, и все они были всадниками. При Клавдии оформляется императорская канцелярия с несколькими подразделениями, которая становится центром управления. Ее подразделения при нем возглавляли его отпущенники, но постепенно роль всадников увеличивается.

Во время политических кризисов стала явно проявляться роль преторианской гвардии, которая была самой организованной и значительной вооруженной силой в самом Риме. Во многом опираясь на нее, установил свою фактическую власть Сеян. Недаром Тиберию пришлось организовывать целый контрзаговор, чтобы обезвредить Сеяна — просто лишь своим приказом снять его с поста он не решался. После убийства Калигулы сенаторы еще долго рассуждали о возможности восстановления республики или по крайней мере о выдвижении принцепса из другого дома, но преторианцы провозгласили новым императором Клавдия, с чем сенат вынужден был согласиться. Клавдий по требованию преторианцев против своей воли казнил убийц Калигулы. В начале правления Нерона префект претория Бурр вместе с Сенекой фактически управлял империей. После его смерти назначение префектом претория Тигеллина — врага Сенеки вскоре привело к отставке последнего.

В это время резко возросла роль самого принцепса. Если при Августе его всевластие было более или менее замаскированным, то уже при Тиберии маска была сброшена. И все же принципат оставался в значительной степени чрезвычайным установлением. Он не приобрел характер юридического института и по-прежнему имел личный характер. Власть преемников Августа, как и его самого, была основана на владении империем, potest as и auctoritas. Хотя реальный престиж этих преемников был много ниже, чем Августа, на них в полной мере распространялся авторитет основателя принципата. В Риме авторитет фамилии в огромной степени зависел от авторитета предков. Все четыре преемника Августа являлись членами его дома, а потому и обладали авторитетом этого дома. Реально они не были потомками Августа: Тиберий — усыновленный пасынок Августа и по рождению был Клавдием; Калигула — внучатый племянник Тиберия, внук его младшего брата Друза, тоже Клавдия по рождению и усыновленного пасынка Августа; Клавдий — племянник Тиберия; Нерон, отцом которого был Домиций Агенобарб, был усыновлен Клавдием. Все они были косвенно связаны с родом Юлиев, в который тоже по усыновлению (причем посмертному) в свое время вступил Октавий, ставший потом Августом. Поэтому историки называют эту династию Юлиями- Клавдиями. Как бы то ни было, связь принципата с домом Августа и тем самым с косвенным происхождением от Цезаря считалась в римском обществе само собой разумеющейся, как бы некоторые сенаторы ни пытались это оспорить, считая себя не менее знатными и достойными. И именно потому, что сенат в свое время передал большую массу разнообразных полномочий Августу, его преемники и обладали властью.

Большое значение имела гражданская война 68—69 гг. Она началась через 99 лет после прекращения последней подобной войны, но в отличие от гражданских войн конца республики разворачивалась в совершенно новых условиях.

Императорская власть с самого начала бьша тесно связана с армией. Во время этой войны уже не столько преторианцы, сколько солдаты легионов играли решающую роль в смене императоров. Как писал историк Тацит, была открыта тайна императорской власти: императором можно сделаться не только в Риме. Военный характер этой власти стал еще более явственным.

Еще важнее было другое. В ходе гражданской войны были разбиты те силы, которые упорно сопротивлялись большему включению и Италии, и особенно провинций, в социальную и политическую жизнь империи — старая сенаторская знать и римский городской плебс. В результате были устранены все препятствия для окончательного превращения Римского государства в средиземноморскую империю, а Рима — из полиса, господствующего над остальным государством, в столицу этой империи.

Наконец, важна была еще одна сторона событий: в их ходе происходило постоянное снижение уровня знатности императоров. Первый из эфемерных императоров этого времени Гальба выдвинул новый принцип облачения императорской властью — принцип заслуги: императором должен стать не родственник правящего принцепса, а наиболее заслуженный человек. Правда, для самого Гальбы такая заслуга еще заключалась в знатности претендента, но важно было выдвижение принципа, который в будущем сыграет большую роль. Последующие императоры происходили из все менее знатных родов, т.е. императорская власть переставала зависеть и от степени знатности, и от наследства Августа. И это создавало совершенно иные отношения принцепса и сената, иную обстановку в государстве.

Поздний принципат сохранил основные черты политического строя, установленного Августом, но стал новым этапом его развития. Власть принцепса по-прежнему основывалась на соединении impe- rium,potestas и auctoritas, но эти три элемента качественно изменились. В условиях гражданской войны особенно ясной стала роль военного фактора, и это привело к росту значимости императорского элемента. Из преемников Августа только Нерон (и то не сразу) принял имя Imperator, а после него уже все принцепсы включали это слово в набор своих имен. Постепенно это понятие начало даже затмевать (хотя и не вытеснило) понятие «принцепс». В нем особенно ясно и четко выражался силовой момент власти главы государства. Меньше, пожалуй, изменилось понятие potestas. Но и в этом случае можно говорить, что на фоне полномочий императора полномочия магистратов окончательно превратились в пустую, хотя и почетную формальность. А наиболее значительным стало изменение содержания auctoritas, который основан был теперь не на происхождении, хотя бы и косвенном, от Цезаря и Августа, а на самом обладании властью, независимо от способа ее добывания. Отныне важны были не столько личность принцепса и его семейные связи, сколько его положение во главе государства. Принципат становится не «семейным делом» Юлиев-Клавдиев, а самостоятельным политическим институтом. Хотя имена Цезарь и Август входили в набор имен практически всех следующих принцепсов, наделе они, оторвавшись от своей родофамильной основы, превращаются в титулы. Августом обычно становится правящий император, а цезарем — его наследник, а позже в некоторых случаях и соправитель, игравший, однако, меньшую роль.

Такое положение принцепса, его отделение от правящего рода парадоксально сочетается с усилением династийности в преемственности власти. Веспасиан (69—79) передал власть своему старшему сыну Титу (79—81), а тот, поскольку не имел сыновей, — своему брату Домициану (81—96). В эпоху династии Антонинов (96-192) трон наследовал не родной сын, которого попросту ни у кого, кроме Марка Аврелия (161—180), не было, а наиболее заслуженный, с точки зрения правящего императора, человек, уже занимавший определенные ступеньки иерархической лестницы, но оформлялось это как усыновление, т.е. введение наследника в правящую семью. Таким образом, принципат делал еще один шаг к превращению в «нормальную» монархию.

В эту эпоху окончательно формируется новый государственный аппарат, начало которому положил еще Август. Показателем этого процесса является увеличение числа прокураторов, которое при Марке Аврелии достигло 125. Более высокое положение, чем прокураторы, занимали префекты. Кроме префекта Города, который был сенатором, все остальные, как и прокураторы, являлись всадниками. Самое высокое положение среди этих префектов занимали префекты претория. Сначала это были чисто военные командиры, возглавлявшие императорскую гвардию, позже им было доверено заниматься наведением порядка и, соответственно, решением уголовных дел в Италии за пределами 100-мильной зоны вокруг Рима. Это привело к тому, что в их деятельности юридические вопросы стали приобретать большее значение, чем военные, поэтому эту должность все чаще стали занимать юристы. Префект претория возглавлял совет принцепса в отсутствие самого принцепса. Такое положение было окончательно закреплено Адрианом. Должность префекта претория была самой высшей из тех, которые мог занять всадник. При Юлиях-Клавдиях императорский аппарат еще в большой мере пополнялся вольноотпущенниками, так как рассматривался как часть двора принцепса и в какой-то степени его личного хозяйства. Теперь же он превратился в аппарат государства и начал формироваться в основном из всадников. Решающий шаг был сделан Адрианом (117—138), при котором этот аппарат был не только окончательно сформирован, но и струк- турован. Наличие пышных титулов поставило чиновников над обществом. Старый сенатский аппарат фактически был включен в эту новую систему, так что о дуализме двух государственных систем говорить уже нельзя.

Изменение положения принцепса и императорского чиновничества отразилось и на сословной системе Римской империи. Как положение главы государства определяется не только и не столько происхождением, сколько его положением во главе империи, так и принадлежность к сословию определяется положением внутри государственной системы, т.е. той или иной ступенью в государственном аппарате, а не имущественным цензом и происхождением. Ценз и происхождение определяют в значительной степени (хотя и не полностью) возможность получения должности, а уж должность определяет сословную принадлежность. Разделение всех граждан на «почетных» и «низших» окончательно отделило бюрократию и армию от общества и даже противопоставило их ему. Именно бюрократия и армия — как действующая, так и в лице ветеранов, стали опорой императорской власти.

Особое место в этой системе продолжал занимать сенат. Сенаторы и члены их семей сразу же приобретали положение «светлейших мужей» (vin clarissimi) и в дальнейшем могли занимать определенные для этого сословия должности, т.е. для них принципы сословно-должностной системы как бы переворачивались с ног на голову: не сословие определялось должностью, а должность — сословием. Это не случайно. Поскольку государство оставалось res publica populi Romani, то и сенат оставался воплощением римской государственности. Теоретически сенат по-прежнему являлся партнером императора, и это проявлялось в утверждении сенатом каждого нового императора. Но соответствующий закон, утверждающий кандидатуру каждого нового императора, покорно принимался сенатом. Как и раньше, сенат оставался законодательным органом и верховным судом, хотя и разделял эти функции с императором. Сенат избирал магистратов и назначал наместников в сенатские провинции. Он обсуждал различные дела, обычно по инициативе императора, хотя теоретически мог это делать и по собственной воле, и разделял с принцепсом моральную ответственность за положение государства. За сенаторами были закреплены наиболее почетные должности. Они были довольно богатыми, и главным видом их богатства была земля. Сенаторам было запрещено жениться на вольноотпущенницах, а женщинам из этого сословия — выходить замуж за вольноотпущенников. Но и без этого запрещения сенаторские семьи предпочитали родниться исключительно друг с другом. Таким родством они очень гордились. Чтобы показать разветвленность своих родственных связей, сенаторы включали в свои имена nomina и cognomina своих родственников. В результате эти имена удлинялись, и известен случай, когда один человек носил 38 имен. Но состав сената радикально изменился. В середине II в. в нем остался всего один человек, предки которого были сенаторами во времена республики. При Антонине Пие (138-161) италики и римляне составляли 57,5% всех сенаторов, происхождение которых известно. Из неиталийских сенаторов 46,5% происходили из восточных провинций, 26,8% — из африканских, 23,9% — из западноевропейских, 2,8% — из северобалканских. Это делало сенат в значительной степени выразителем интересов тех или иных регионов и их знати. Взаимное согласие сената и императорской власти, местных и общеимперских интересов и создавало прочность империи «золотого века Антонинов».

Привилегированными были еще два сословия — всадники и деку- рионы. Однако принадлежность к ним определялась не имущественным цензом, а достижением определенной должности. Для всадников это были должности либо в армии, либо в императорском аппарате. Всадники считались вторым сословием империи. Третьим привилегированным сословием являлись декурионы, занимавшие выборные должности в италийских и провинциальных городах римского права. Для занятия таких должностей тоже был установлен ценз, но устанавливался он каждым городом самостоятельно: в более крупных и богатых городах он достигал 100 тыс. сестерциев, в других мог быть значительно меньше. Нов любом случае к декурионам относилась богатая верхушка данного города. Люди, принадлежавшие к этим привилегированным сословиям, составляли приблизительно лишь 1% всего населения империи.

В результате стали исчезать реальные основания для противоречий между принцепсом и римской политической и социальной элитой. Этот процесс не был гладким. В ходе его случались эксцессы, например рецидив террористического режима при Домициане или напряженные отношения между сенаторами и Адрианом, но в целом он ясно просматривается в политической истории Римской империи в 69—180 гг. Это отразилось и наличных судьбах императоров. В 14— 69 гг. в империи сменилось семь императоров, и все они были убиты, отравлены, задушены, покончили самоубийством. В 69—192 гг. из 10 принцепсов, которые находились на римском троне, восемь умерли естественной смертью, а два убийства были следствием нарушения согласия императоров с элитой, и оба ознаменовали окончание правления целой династии — Флавиев (Домициан) и Антонинов (Коммод). Никаких переворотов внутри династий не происходило.

Основную массу гражданского населения империи составлял плебс. Со времени Антонина Пия люди из плебса, кроме ветеранов, относившихся к «почетным», принадлежали к «низшим». Среди плебса выделялись свободнорожденные (ingenui) и вольноотпущенники и их потомки (liberti, libertini). Такое политическое деление не полностью соответствовало социальному, ибо имущественное и социальное положение различных групп и людей внутри плебса было различным. Важной была клиентская связь, и чем значительней было положение патрона, тем больше реальных возможностей имели его клиенты. Особенно важна была принадлежность к «дому цезаря», т.е. к семье самого императора и его ближайших родственников, и за пределами «дома цезаря» могли появиться разбогатевшие вольноотпущенники. Во II в. роль вольноотпущенников была уже гораздо меньшей, но и тогда некоторые из них могли сделать блестящую карьеру. Таков был П. Гельвий Пертинакс, сын вольноотпущенника, который с помощью отцовского патрона Лоллиана Авита, а затем зятя Марка Аврелия Помпеяна стал всадником, командовал когортами и кавалерийской алой, был прокуратором, а потом в качестве претория, т.е. бывшего претора, вошел в сенат. Будучи сенатором, он командовал легионами, был императорским легатом в Мезии, Сирии, Британии, консулом в 174или 175 г., проконсулом Дакии, занимал ряд других важных постов. В 192 г. Пертинакс снова бьит консулом вместе с самим Коммодом и занимал пост префекта Города. Конечно, столь блестящая карьера была исключением, но она показывает, что принадлежность не просто к плебсу, а к наиболее презираемому обществом слою — бывшим рабам и их потомкам — не мешала в определенных обстоятельствах и при наличии собственных способностей и хорошего покровителя подняться до самых высот римской политической иерархии.

Политическая роль римского плебса была ничтожна, так как ко- миции превратились в пустую формальность, а после конца I в., по- видимому, и вовсе не собирались (по крайней мере ни один случай их созыва неизвестен), а такие формы организации плебса, как ремесленные коллегии, никакого политического значения не имели. И все же наличие огромной и порой опасной толпы не могло не заботить власть, и императоры проводили политику «хлеба и зрелищ», всячески эту толпу задабривая. В италийских и провинциальных городах роль плебса была большей, поскольку на местном уровне сохранились и собрания, и выборные органы самоуправления. Эти города в большей мере сохранили черты полиса, чем сам Рим.

Однако во второй половине II в. в Римской империи стали все яснее ощущаться признаки наступающего кризиса: войн становилось все больше, а победы давались все труднее; пустела казна, что вызывалось не безумным мотовством императора, как это было в I в., а усиливающимися экономическими затруднениями; стала портиться монета — в золотой становилось все больше серебра, в серебряной — меди. Это вело к инфляции и безудержному росту цен. Города не могли самостоятельно справляться с растущими трудностями, и император стал все чаще назначать специальных кураторов из числа сенаторов, которые помогали городам, однако вмешивались в городские дела. Следовательно, кризис начал угрожать городам, т.е. основным ячейкам античного общества. При Коммоде эти кризисные явления усилились и стали дополняться кризисом «верхов».

Марк Аврелий под держивал превосходные отношения с сенатом, но они были нарушены его сыном Коммодом (180—192). В ответ некоторые сенаторы приняли участие в заговорах против императора, следствием чего явились репрессии, от которых сенат уже давно отвык. Сам Коммод, увлеченный спортом, охотой (где ему создавались безопасные условия), гладиаторскими играми, в которых он иногда даже сам участвовал (опятьже в условиях полной безопасности), и различными оргиями, почти не вмешивался в дела правления, оставив их на произвол фаворитов. А это, естественно, вело к многочисленным придворным интригам, приводившим иногда к кровавым развязкам.

Предоставив Коммоду право развлекаться по его собственному разумению, фавориты использовали власть для собственного обогащения. В результате были практически потеряны всякие нити центрального управления, что привело почти к анархии на самом «верху».

Безудержное всевластие фаворитов и их нескрываемая алчность вызывали возмущение в сенате, в результате чего там и возникали заговоры. Если Калигула, Нерон, Домициан в своем противостоянии сенату пытались получить поддержку плебса, всячески его задабривая, то правительство Коммода разрушило согласие и с толпой. Были резко сокращены, а то и прекращены раздачи хлеба, что вызвало недовольство рядовых римлян. Принцип императорской политики «хлеба и зрелищ» бьш нарушен, а одними зрелищами накормить народ было невозможно.

Положение в империи становилось все тяжелее. Постоянные беспорядки происходили на Рейне, вспыхивало восстание в Африке, в Галлии дезертир Матери собрал вокруг себя целую армию, с которой с трудом справились императорские войска. На Дунае в результате войн Марка сохранялось относительное спокойствие, но зато в Британии под давлением каледонцев римляне фактически отказались от части завоеванной ими территории. Сам император ни на что не обращал внимания, увлекаясь лишь играми и состязаниями. На них он требовал все больше денег из казны. Коммод увлекся восточными культами, что тоже не прибавило ему любви римлян. Император даже официально переименовал Рим в Колонию Коммодиану, что вызвало гнев буквально всех слоев населения города.

Тем временем некоторые фавориты императора, понимая временность своего положения и помня печальную судьбу своих предшественников, стали справедливо опасаться за свою жизнь, в том числе и любовница Коммода Марция. Когда Коммод стал и ей угрожать, она примкнула к заговору против него. Именно с помощью Марции заговорщики в ночь с 31 декабря 192 на 1 января 193 г. убили Коммода, после чего династия Антонинов сошла со сцены.

Политические и социальные условия Ранней империи, естественно, оказывали большое влияние на развитие римской культуры. В это время уже можно говорить не просто о культуре Рима, а о культуре римского мира.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>