Полная версия

Главная arrow История arrow История римской культуры

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

НРАВСТВЕННЫЙ УПАДОК, ДУХОВНЫЕ СДВИГИ И ИЗМЕНЕНИЯ В РЕЛИГИОЗНОМ СОЗНАНИИ

Состояние нравственной атмосферы в римском обществе хорошо описал историк I в. до н.э. Г. Саллюстий Крисп: «Когда государство благодаря труду и справедливости увеличилось, когда могущественные цари были побеждены в войнах, дикие племена и многочисленные народы покорены силой, Карфаген, соперник Римской державы, разрушен до основания и все моря открылись для победителей, то Фортуна начала свирепствовать и все ниспровергать... И вот сначала усилилась жажда денег, затем — власти... Алчность уничтожила верность слову, порядочность и другие добрые качества; вместо них она научила людей быть гордыми, жестокими, продажными во всем и пренебрегать богами. Честолюбие побудило многих быть лживыми, держать одно затаенным в сердце, другое — на языке, готовым к услугам, оценивать дружбу и вражду не по их сути, а по их выгоде и быть доб-

юз

рыми не столько в мыслях, сколько притворно». Конечно, это оценка весьма пристрастного современника, но нравственный упадок в Риме все же несомненен. Он стал, пожалуй, наиболее яркой и видимой всем стороной кризиса Римской республики.

Обстановка социального и политического напряжения вызвала и определенное напряжение культурной жизни Рима. В это время многие количественные изменения переросли в качественные. Ушла в прошлое интенсивная борьба между сторонниками и противниками греческой культуры. Идея возвращения к «нравам предков», идеализация старины, испорченной чужеземными влияниями, еще жила в довольно широких кругах низших и, пожалуй, средних слоев римского общества, но для его образованной части вопрос уже был решен. Практически каждый образованный римлянин был двуязычным. Многие даже щеголяли своим знанием греческого языка, вставляли в латинский текст греческие слова. Знание греческого языка и получение греческого образования в самой Греции или в Малой Азии становилось знаком принадлежности к высшему обществу и образованному сословию. Некоторые римляне даже предпочитали надолго задержаться на греческом Востоке, чтобы избежать бурь ожесточенной политической борьбы. На 20 лет задержался в Афинах друг Цицерона Тит Помпоний, получивший из-за этого прозвище Аттик. Те, кто по каким-либо причинам, в основном финансовым, не мог ехать так далеко, посещали Южную Италию, где Неаполь, Тарент, Регий еще сохраняли греческий дух и греческую атмосферу. Идеи и достижения Греции и стран эллинистического Востока широко проникли в литературу, искусство, мысль Рима. Еще до этого вольно или невольно в Риме оказались многие образованные люди из Греции или эллинистических государств. Теперь их стало еще больше. В окружении каждого более или менее видного деятеля находились греки, например в свите Суллы — грамматик и историк Александр Полигистор, который попал в Рим рабом и которого Сулла освободил, а также Эпикад, получивший от Суллы гражданство и после смерти своего патрона закончивший его автобиографию; с Помпеем был связан знаменитый философ Посейдоний, а одним из его доверенных людей был Феофан; среди ближайших соратников Цезаря находился Митридат из Перга- ма. Все эти люди приносили с собой многие идеи и представления, достижения мысли и отношение к искусству, науке, культуре вообще. И сами римляне привозили из Восточного Средиземноморья новые мысли и взгляды. Различные философские школы нашли в Риме своих приверженцев. Сами римляне в тот период не создали в философии ничего оригинального, но многие ревностно изучали и даже пропагандировали произведения греческих философов.

В этот период стала исчезать старая изоляция Рима от остального мира, и римляне все больше ощущали себя привилегированной, но все же частью окружающей Вселенной. Если раньше ни один римлянин не мыслил своей жизни вне самого Города или сравнительно недалеко от него, то теперь множество людей живет в провинциях, путешествует по известному тогда миру, знакомится с другими людьми. Это «оплодотворило» римскую культуру и позволило ей выйти на новый этап своего развития. По инициативе Цезаря в Риме была открыта первая публичная библиотека. Он же, используя египетский опыт, и с помощью египетского жреца Созигена провел календарную реформу, создав римский солнечный календарь. Речь идет, конечно, не о простом заимствовании, а о синтезе римских и эллинистических достижений. Старое деление месяца на отрезки, определяемые календами, нонами и идами, сохранилось. Но вместо старого лунно-солнечного года был введен чисто солнечный год, состоящий из 365 дней. Каждые четыре года один из февральских дней, либо 24, либо 25, повторялся дважды, чтобы согласовать число дней с реальным движением, как тогда считали, солнца вокруг земли. Год, когда в феврале было два числа с одинаковым номером, назывался annus bissextus. Новый календарь был введен в действие с 1 января 45 г. до н.э. Этот календарь, называемый Юлианским, частично существует и до сих пор.

Этот процесс приобщения Рима к эллинистическому миру имел следствием распад многих старых традиционных ценностей, взглядов, форм жизни.

В период кризиса, а в еще большей степени во время гражданских войн политическая борьба достигала невиданной ранее остроты. Резко возросла роль армии, что привело к повышению уровня насилия. В разгоревшейся ожесточенной борьбе уже ничто не спасало от насилия и даже убийства — ни алтари, ни право любого гражданина на апелляцию к народу в случае смертного приговора, ибо убивали без приговора, ни неприкосновенность магистратов, в том числе народных трибунов, личность которых была священной. В конце II в. до н.э. римский полководец Гай Марий провел военные реформы. Они в огромной степени связали воинов и ветеранов, т.е. бывших воинов, с полководцем, и это дало возможность честолюбивым генералам использовать ветеранов, а несколько позже и действующую армию в своих политических целях. Внесение в политическую борьбу военных методов способствовало психологической неустойчивости гражданского населения и вело к кризису моральных ценностей римского общества.

Центральным персонажем и героем всей предыдущей римской мысли был римский народ, а его видные представители являлись лишь выразителями чаяний народа и его руководителями в борьбе за возвеличение Рима. Теперь положение радикально меняется. Острая политическая борьба, с одной стороны, и влияние индивидуалистической морали, господствовавшей в Греции и на эллинистическом

Востоке, с другой, привели к выдвижению на первый план выдающейся личности, которая и становится героем времени. Характерной чертой эпохи становится борьба за достижение чисто личных целей. Это могла быть власть, и тогда политические деятели и полководцы (часто, хотя и не всегда, это одни и те же люди) были готовы в ожесточенной схватке уничтожить не только друг друга, но и массу гражданского населения. Да и сами граждане, не говоря уже о солдатах, рассматриваются ими лишь как орудия достижения чисто личных, эгоистических целей. И как всяким орудием, людьми можно пренебречь, если они поддерживают соперников, или просто перестали быть нужными, или же ради устрашения врагов либо колеблющихся. Целью могла быть и жажда богатства, и тогда такие люди не останавливались ни перед какими барьерами, ни перед какими моральными ограничениями, чтобы это богатство добыть либо увеличить. Характерной чертой поведения становится авантюризм, вера в судьбу или случай, абсолютная уверенность в собственных возможностях. С этим связана мания величия, часто проявляемая в это бурное время. С другой стороны, личности угрожают постоянные опасности с самых разных сторон. Политические и военные деятели всегда чувствовали угрозу своему положению и даже жизни со стороны соперников. «Маленькие люди» оказывались абсолютно незащищенными и всегда могли стать невинными жертвами борьбы честолюбий.

Достаточно быстро менялась мотивация активных участников политической жизни в Риме, особенно в I в. до н.э., когда республика стремительно неслась к своей гибели. Люди более старшего поколения были достаточно честолюбивы, что вообще являлось характерной чертой высшего слоя римского общества, но все-таки им были свойственны и определенные идейные принципы, и политические лозунги они принимали всерьез, даже если «партийный» выбор был вызван чисто личными причинами. Даже те жестокие репрессии, которые они в случае победы обрушивали на своих противников, были вызваны в значительной степени уверенностью, что ради утверждения справедливости, как они ее понимали, можно уничтожить сотни и тысячи ее врагов. В этом они были похожи на многих революционеров последующих веков и тысячелетий. Личная власть была для них средством не только собственного утверждения, что, естественно, не исключалось, но и утверждения такого порядка, который они считали правильным. В этом отношении характерен пример Суллы, который в упорной и жестокой борьбе, в ходе ожесточенной гражданской войны достиг высшей власти, стал пожизненным диктатором, обрушил на граждан невиданные ранее репрессии, но в конце концов от этой власти отказался. Его отказ был вызван не только болезнью или пришедшим пониманием, что власть вблизи не так сладка, как кажется издали, но и уверенностью в исполнении им поставленных перед собой задач, особенно утверждении превосходства сената в политической жизни Римской республики. Конечно, и тогда были подлецы, которые использовали создавшуюся ситуацию только для личного обогащения. Но для основной массы политических деятелей того времени было характерно наличие политических принципов.

Следующее поколение вступало в политическую жизнь либо во время гражданской войны между Суллой и его противниками, либо уже после диктатуры Суллы. В этом поколении тоже были люди, для которых принципы были важнее личных устремлений. Таким был в первую очередь лидер республиканцев Марк Порций Катон, правнук Цензора. Таким был, по-видимому, и Цицерон, который при всех своих шатаниях и изгибах политической и личной судьбы все же проводил основную идею — возрождение государства, основанного, как он считал, на согласии сословий. Но пример Суллы оказался заразительным и поучительным, и основную часть наиболее активных деятелей этого времени составляли честолюбцы, для которых главным было приобретение личной власти, что не исключало, разумеется, и личного богатства. Власть становилась для них самостоятельной ценностью. Наиболее характерный деятель этого поколения — Цезарь, считавший Суллу младенцем в политике, поскольку тот отказался от завоеванной власти. Он называл республику пустотой без содержания и собирался ее содержанием сделать самого себя. Ту же линию, хотя и менее последовательно, проводили его современники и некоторое время друзья и соратники — Помпей, ставший затем его главным соперником, и Красе.

В третьем поколении тоже существовали «белые вороны», у которые еще имелись какие-то политические принципы. Таким был, несомненно, убийца Цезаря Марк Юний Брут и, может быть, его ближайший соратник Гай Кассий. Но при всем к ним уважении реального влияния такие люди почти не имели и были обречены на поражение. Основная масса политических деятелей этого поколения стремилась только к собственному утверждению. Недаром многие из них сравнительно легко переходили из лагеря в лагерь в зависимости от политической конъюнктуры. Если какие-либо красивые лозунги и выдвигались, то только для привлечения как можно большего числа сторонников. Одно это ясно показывало, что старая республика существовать уже не может, ибо почти уже не было людей, которые искренне в нее верили.

Многие из этого поколения сплотились вокруг приемного сына Цезаря Октавиана, представлявшего еще более молодое поколение, которое и покончило окончательно со старой республикой, а его деятели превращались уже в имперскую элиту.

Вокруг видных деятелей группируются их сторонники. Борьба различных знатных родов за первенство издавна была свойственна

Риму, но сейчас она еще более обострилась. Возникают так называемые факции, поддерживавшие своего лидера в политической борьбе, а если нужно, то и в военном противостоянии. Борьба честолюбий в какой- то степени организуется возникновением римских «партий», а если точнее, то течений политической мысли и действия — популяров и оптиматов. Лидеры и тех, и других были честолюбцами, преследующими чисто эгоистические цели. Но для их достижения они избрали разные методы. Оптиматы надеялись добиться своей победы прежде всего с помощью сената, поэтому выступали за усиление роли последнего в ущерб народному собранию и выдвигали консервативные и антидемократические лозунги. Популяры, наоборот, стремились опереться на народное собрание и для этого время от времени выдвигали программы, которые могли бы привлечь симпатии большинства римского народа. Видное место в этих программах занимали аграрные и хлебные законопроекты.

Земля всегда была вожделенной мечтой римлянина. В 30—20-х гг. II в. до н.э. братья Гракхи пытались ограничить сравнительно крупное землевладение сенаторов и частично второго сословия — всадников — и раздать освободившуюся землю крестьянам. В некоторой степени им это удалось, но решить аграрный вопрос они не смогли, ибо желающих получить землю было больше, чем возможностей таким образом эти желания удовлетворить. Да и экономические законы неуклонно вели к разорению крестьянства. В конце этого же века Гай Марий провел, как упоминалось выше, ряд военных реформ, открывших путь к созданию профессиональной армии. И теперь одной из главных забот полководцев становилось стремление дать землю своим бывшим солдатам — ветеранам, которые, поддерживая своего командующего, стали активно участвовать в политической борьбе. Разорение крестьян имело еще одно важное следствие. Многие из них, приходя в город, становились клиентами знатных лиц, усиливая их политические позиции. Сами клиенты тем самым использовали свой гражданский статус для приобретения чисто материальных выгод. Паразитизм римского общества резко усилился. Возникает еще, пожалуй, не осознаваемое противоречие между паразитической и трудовой частью римского гражданства. Популяры, стремясь увеличить сторонников в римской толпе, пропагандировали, а порой и проводили хлебные законы, которые сводили к чисто символической плате цену на хлеб, а затем и вовсе стали делать его бесплатным, производя массовые раздачи. Это развращало толпу, готовую поддержать каких угодно честолюбцев ради удовлетворения своих непосредственных нужд.

Почти бесконечные смуты и кровавые гражданские войны, сопровождавшие агонию Римской республики, не могли не отразиться и на отношении римлян к религиозным ценностям. Значительную роль в этом сыграло более близкое знакомство с эллинистическим миром, откуда в Рим пришли новые религиозные и философские идеи. Римляне никогда не были сильны в теоретическом мышлении и во многом подражали грекам. В Риме распространилось эпикурейство, согласно которому весь мир состоит из атомов, и сами боги тоже состоят из атомов, только более тонких и долговечных. Последователь Эпикура Тит Лукреций Кар изложил эту часть учения Эпикура в поэме «О природе вещей». Большое внимание уделяет поэт развенчанию традиционной религии, хотя его, как и самого Эпикура, назвать атеистом невозможно. Да и его поэма начинается с подлинного гимна Венере, с призыва к ней утихомирить своей любовью кровавого Марса. Хотя в поэме Лукреция главное внимание уделено «физике» Эпикура, в целом римлян больше привлекала его этика. Эпикур бьш уверен, что для достижения счастливой жизни необходимо главным образом освободиться от страхов, которые всю жизнь преследуют людей: страх болезни, страх разорения, страх неудачи на общественном или военном поприще и т.п. Чтобы освободиться от всех этих страхов, надо просто ничем подобным не заниматься. Идеал мудреца — полное бесстрастие, апатия. Его занятием должны быть беседы в дружеском кругу и разумные, соблюдающие меру удовольствия, среди которых первое место занимает опять же общение с друзьями. В условиях гражданских войн и общей нестабильности жизни такие идеи находили благодатную почву. В римской образованной среде нашли своих поклонников другие философские течения — стоицизм, считавший центром философской мысли проблему долга, что в большой степени совпадало с римскими ценностями, и пифагорейство, увлекавшееся мистикой чисел. Широко было распространено учение «академиков» — последователей Платона. Эти философские течения тем более не были атеистическими, но определенный удар по традиционным представлениям они все же наносили. Надо отметить, что активных сторонников какой-либо одной философской школы в Риме было немного. Многие образованные римляне черпали свои философские взгляды из разных источников, даже если называли себя приверженцами определенной философии. С другой стороны, в менее образованных слоях римского общества распространяются и старые римские, и новомодные принесенные из Греции и с Востока самые нелепые суеверия и различные мистические культы, и справиться с ними, как когда-то с вакханалиями, римское правительство уже не в состоянии.

Однако еще в большей степени на религиозную атмосферу того времени повлияли политические события и связанные с ними страдания и муки. В этих условиях многие римляне начинают разочаровываться в некоторых старых богах. Эти боги не уходят ни из культа, ни из религиозной мысли, но их значимость в жизни человека резко уменьшается. В это время граждане стремятся установить личную связь с богами. Особенно это касается образованной части политической элиты и тех политических и военных деятелей, которые претендуют на особое положение в обществе и даже на власть. Цицерон говорит о необходимости почитать богов с благоговением, чтить их искренне, чисто и беспорочно. На первый план выдвигаются моральные ценности религии. Поэт Гай Валерий Катулл взывает к богам, утверждая, что условиями счастья являются благочестие, верность в любви и договоре, отказ от призыва к богам ради обмана.

В этот период возрастает тяга к иноземным, особенно восточным, божествам и культам, которые больше связаны с внутренним миром человека, чем римские. Полководец и политический деятель конца II — начала I в. до н.э. Гай Марий отправлялся в Малую Азию для поклонения местной Великой богине. Широко распространяется культ египетской богини Исиды. Возрождаются воспоминания об этрусских богах и культах, распространяются этрусские предсказания. Все это ведет к увеличению значения Венеры, которая именно в это время выдвигается на первый план. Вспоминают об этрусской Туран, которая тоже была богиней любви и красоты, но которая выступала также как властвующая богиня, сидящая на царском троне и повелевающая миром. На культ и образ Венеры повлияли и греческая Афродита, и финикийская Астарта. В образе Астарты всегда присутствовало властное начало. Недаром финикийцы называли ее «рабат» — великой. Она покровительствовала победам и военному счастью. Сулла первым, пожалуй, использовавший новые религиозные веяния для достижения и укрепления власти, называл себя Феликсом, но от греков требовал, чтобы они именовали его Эпафродитом. Его соперник Марий пытался противопоставить ему традиционные ценности, апеллируя к Virtus и Honos, олицетворениям старинных доблести и чести, но неудачно.

Новый шаг в этом направлении сделал Гай Юлий Цезарь. Уже говорилось, что в сознании римлян одним из залогов величия Рима является то, что Венера была матерью Энея, предка основателей Города, и, таким образом, прародительницей римского народа. Но она была прародительницей и рода Юлиев, восходящего к тому же Энею. Это молодой Цезарь подчеркивал еще в своей речи над гробом тетки, вдовы Мария. Этим как бы устанавливается равновеликость двух элементов — римского народа и рода Юлиев, ибо оба они восходят к одной божественной прародительнице. Этим определяется и взаимозависимость Цезаря и Рима: Цезарь может достигнуть вершин власти и почета лишь как лидер римского народа, а римский народ может исполнить божественную волю и встать во главе мира только с помощью Цезаря. Культ и образ Венеры, таким образом, оказывается важнейшей частью идеологии Цезаря. В последней битве между армиями Цезаря и сына Помпея в марте 45 г. до н.э. Цезарь избрал девизом своего войска имя богини — «Венера», а младший Помпей —

«Благочестие». Битва как бы стала столкновением традиционной морали и новых веяний и закончилась победой последних.

Цезарь этим не ограничился. Когда он стал абсолютным владыкой Римской республики, раболепный сенат разрешил ему построить над воротами своего дома фронтон, как было обычно в храмах. Этим всесильный диктатор уже при жизни в некоторой степени приравнивался к богам. В еще большей мере это проявилось после его убийства. В это время в небе появилась комета, и римляне были уверены, что это душа Цезаря направляется в обитель богов. На месте сожжения его тела был воздвигнут алтарь, а месяц, в котором он родился, был переименован в июль, т.е. месяц Юлия. Несколько позже Цезарь был официально обожествлен. Первые попытки объявить выдающихся деятелей неподвластными смерти были сделаны еще в предыдущем веке применительно к Сципиону — победителю Ганнибала. Но они так и остались попытками отдельных людей. Теперь же был сделан решающий шаг к созданию нового культа — культа правителя Римского государства. Этот шаг был сделан с двух сторон: с одной стороны, сторонники погибшего Цезаря стремились использовать его образ для достижения своих политических целей; с другой стороны, искреннее почитание убитого диктатора широко распространилось в самых широких массах народа, поверивших в божественность Цезаря.

Смерть Цезаря не остановила кровавую агонию республики. И в религиозной сфере сохранились те же тенденции. Следуя Цезарю, но в еще более подчеркнутой форме, Марк Антоний охотно принимает объявление его греками Новым Дионисом и соответствующие божественные почести. Его соперник Октавиан противопоставляет ему старинных римских богов, в том числе Венеру, а также Аполлона. Аполлон был греческим богом, но его культ, как уже отмечалось, существовал в Риме уже очень давно, и он воспринимался римлянами как свой. Октавиан же вообще считал Аполлона своим личным богом, а его сторонники распространяли слухи, что именно этот бог был подлинным отцом Октавиана. Пропаганда Октавиана представляет соперничество за власть как войну истинно римских богов с чужеземными восточными, особенно египетскими. Временное перемирие между соперниками воспринимается как ожидаемое окончание страданий, и великий поэт Вергилий, сам имевший этрусские корни, объявляет об окончании одного века и наступлении нового, с которым должны вернуться (хотя бы на какое-то время) «золотые времена» Сатурна. Надежда рухнула, и это еще более усилило ощущение бесконечного ужаса, избавиться от которого при наличии традиционной религии невозможно.

В условиях общей нестабильности и небезопасности, угрозы для личного и государственного существования расцветает активная духовная жизнь. Одни решительно ставят свои таланты на службу политическим целям, другие, наоборот, стремятся уйти от ужасов жизни внутрь личных интересов, в кружок друзей и близких людей. С одной стороны, развиваются ораторское искусство, без которого становится невозможным никакое воздействие на массы, красноречивая пропаганда, разновидностью которой становятся исторические сочинения, архитектура и изобразительное искусство, ибо их целью тоже становится привлечение внимания к своей личности, своим целям. С другой стороны, необыкновенного расцвета достигает лирика. Хотя по-прежнему в центре римский мысли остается Рим, усиление личностного момента в политической жизни отразилось в огромном внимании писателей и художников к конкретной индивидуальности, и притом не обязательно только «великих людей».

В эту эпоху отмечается глубочайшая пропасть в имущественном различии между высшими слоями и «простым народом». Богатство многих представителей знати резко возрастает. Марк Лициний Красе унаследовал 7200 тысяч сестерциев и увеличил свое богатство до 200 млн; позже он потерял часть своего имущества, но и тогда оно оценивалось в 170 млн. Красе считался самым богатым человеком в Риме. Но и другие римские аристократы были далеко не бедными. Когда сенат решил компенсировать сыну Гнея Помпея Сексту стоимость части конфискованного имущества отца, эта часть была оценена в 70 млн сестерциев. В 65 г. до н.э. Цезарь занимал должность эдила, и одной из его обязанностей было за свой счет устраивать игры. Он организовал грандиозные гладиаторские игры, на которых сражалось 320 пар гладиаторов в серебряных доспехах, что требовало, естественно, огромных расходов. Цицерон, имевший роскошный дом, украшенный драгоценной утварью и великолепными произведениями греческого искусства, обладавший многочисленными виллами в Италии, совсем не выделялся своим богатством. Богатство вообще стало считаться неотъемлемым признаком знатного человека и особенно политического деятеля. Чтобы иметь возможность сделать карьеру, надо было «соответствовать» определенному уровню богатства и представлению общественного мнения о нем. Цицерону пришлось продать свое сравнительно скромное жилище недалеко от форума и купить великолепный дом на Палатине, где селились аристократы. Если такой деятель не мог купить дом, то он по крайней мере снимал часть богатого дома. Так, например, поступил некий Целий Руф, которого защищал Цицерон и который снимал крыло дома на том же Палатине то ли за 10, то ли за 30 тыс. сестерциев. Правда, многие видные деятели того времени жили в долг. Тот же Цицерон был вынужден купить свой палатинский особняк в долг, за который он потом довольно долго расплачивался. Целий постоянно влезал в долги, чтобы оплачивать свое жилище в доме на Палатине. Долги Цезаря составили фантастическую сумму в 100 млн сестерциев, и кредиторы не хотели его отпускать в провинцию, наместником которой он был назначен. Только когда Красе заплатил некоторые его долги и поручился за остальные, Цезарь смог отправиться выполнять свои обязанности.

Одновременно с ростом богатства в высших слоях общества растет безудержная тяга к роскоши. Дома, особенно загородные, украшаются мрамором, картинами, коврами, на столе в изобилии появляется серебряная посуда. Богатые люди много тратят на изысканные пиры. У полководца и известного богача Лукулла было несколько столовых, в которых давались роскошные пиры, и некоторые из них стоили до 200 тыс. сестерциев. На строительство одной из своих многочисленных вилл Лукулл потратил не менее 10 млн сестерциев, а для снабжения морской водой бассейна в другой вилле прорыл специальный канал. В одежде используется шерсть, крашенная драгоценным финикийским пурпуром, и даже приходящий с Востока шелк. Мужчины, но особенно, конечно, женщины украшают себя драгоценностями, очень модным становится жемчуг. Цезарь подарил своей любовнице Сервилии жемчужину ценой в 6 млн сестерциев. Все это выглядит вызовом и «старым добрым нравам», и большинству сограждан, которые едва сводят концы с концами.

Во времена таких безумных трат 320 тыс. бедных граждан получали бесплатный хлеб, ибо иначе многие из них были обречены на полную нищету или даже голодую смерть. Позже Цезарь, укрепив свою власть, сократил число получателей хлеба, но и тогда это число достигало 150 тыс. Видимо, дальше сокращать было невозможно. Точно неизвестно количество жителей Рима, но, по некоторым расчетам, оно достигало в то время приблизительно 800 тыс. человек. Так что даже после цезаревского секвестра почти 20% горожан были вынуждены жить за общественный счет, а если учесть, что в Риме проживали не только граждане (а бесплатный хлеб выдавался только гражданам), этот процент был еще выше. Еще в конце II в. до н.э. в Риме 2 тыс. граждан вообще не имели никакого имущества, и едва ли это числе уменьшилось в пору гражданских войн и диктатур. Многие бедняки, отчаявшись и ненавидя богачей с их вызывающей роскошью, брались за оружие и организовывали банды, порой терроризировавшие город и его окрестности или служившие вооруженной опорой тем или иным честолюбцам. Другие использовали свой гражданский статус для извлечения выгоды, продавая свои голоса за деньги политическим деятелям. Впрочем, знатные сенаторы и судьи тоже порой не брезговали получать от заинтересованных лиц различные и, как правило, приличные суммы. В результате коррупция в Риме достигла невиданных размеров. Без активного использования подкупа сделать политическую карьеру было невозможно, да и добиться желаемого исхода судебного процесса без денег было весьма проблематично.

Новые веяния проявились и в такой традиционно консервативной сфере жизни, как семья. Правда, эти веяния очень мало коснулись широких слоев населения, но в «верхах» ощущались довольно остро. Старые семейные ценности и связи рушатся. Брак часто становится чисто имущественной или политической сделкой, которая быстро расторгается при утрате необходимости в ней. Многочисленные разводы, новые браки, внесемейные связи становятся повседневным явлением. Растет число бездетных семей. Римская женщина, не имевшая даже личного имени, а только родовое, и полностью подчинявшаяся власти «отца фамилии», будь это отец или муж, практически становится самостоятельной. Консерваторы рассматривают это как «разврат». В Риме блистают такие дамы, как Сервилия, сестра Катона и мать Брута, известная своими многочисленными романами, и развратная красавица Клодия.

Очень важным явлением этого времени было появление в римском обществе интеллигенции. Частично это были государственные деятели, которые рассматривали интеллектуальные занятия как еще одну форму служения государству, особенно в те периоды, когда они не имели возможности иначе воздействовать на события. Для других это была форма ухода от страданий окружающего мира. Третьи, наконец, интеллектуальную деятельность рассматривали как главный, а может быть, и единственный, источник существования. Характерно, что большинство римских интеллигентов этой эпохи происходили не из самого Рима, а из муниципиев, т.е. городов Италии и расположенной к северу от нее провинции Цизальпинской Галлии. Они были римскими гражданами, но староримская знать смотрела на них свысока, поэтому они с трудом пробивали себе дорогу, но в конце концов сумели занять достойное место в римской общественной, культурной и порой даже политической жизни. Значительное место в это время занимает и «рабская интеллигенция», т.е. образованные рабы или вольноотпущенники, преимущественно выходцы из Греции или стран эллинистического Востока, бывшие в семьях своих господ и патронов учителями, секретарями, библиотекарями. Из этой среды выходили многие грамматики и учителя красноречия, а порой писатели и историки.

Интеллектуальные занятия становятся важной частью досуга. Еще в предыдущую эпоху после более близкого знакомства с греко-эллинистическим миром в римское общество проникает понятие «деятельный досуг» — otium. Если раньше в идеале вся жизнь римлянина была посвящена труду на благо семьи или государства, то теперь этот труд становится лишь частью жизни — negotium, а другую часть составляет otium. Такому досугу легче всего предаваться в городе, особенно в самом Риме, и формируется понятие urbanitas (от urbs — город). Раньше это слово означало просто городскую, преимущественно римскую, жизнь, теперьже оно, частично сохраняя прежнее значение, приобретает еще и новое: утонченность, учтивость, вежливость, изящество, тонкость вкуса и речи и противопоставляется rusticitas, что означает теперь не только сельскую жизнь, но и неловкость, неуклюжесть, застенчивость и даже грубость. Появляется тип «светского человека», который более всего ценит именно urbanitas. Такой человек — умный, остроумный, вежливый и, разумеется, образованный. (Правда, с нашей современной точки зрения, остроумие и вежливость такого римского «денди» кажутся весьма своеобразными и довольно грубыми, но римлянам той поры все это казалось необыкновенно изящным.)

В это же время в значительной степени в противовес жестокостям жизни формируется понятие humanitas — человечность. Уже комедиографы, особенно Теренций, связанный с кружком Сципиона Эмили- ана, пытаются определить нечто, присущее человеку. «Я — человек, и ничто человеческое мне не чуждо», — заявляет один из героев Теренция. Но понятие humanitas появляется только в I в. до н.э. И это не случайно. В это время, когда насилие достигает наивысшей степени, когда человеческая жизнь кажется ничего не стоящей, возникает мысль о сущности человека как такового. А этой сущности присущи мягкость (даже в обращении с рабами), взаимопомощь, обращение к духовным ценностям. Humanitas связывалась с такими базовыми понятиями римской системы ценностей, как благочестие (pietas) и милосердие Оdementia), и в какой-то мере противостояла virtus. Последнее требовало посвятить всего себя республике, a humanitas делало акцент на человеческой личности. Virtus среди прочего подразумевало решительность и жесткость по отношению к врагам, а «человечность» включала в себя милосердие и милость к пленникам и подчиненным. Хотя «человечность» в принципе свойственна каждому человеку, проявить ее в жизни мог только тот, кто получил соответствующее образование, так что на деле она оказывается чисто личным и притом не врожденным, а приобретенным в процессе образования и воспитания свойством человека. Humanitas, таким образом, оказывалось чертой не всего народа, а только интеллигенции.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>