СОЗНАНИЕ МАСС

ФЕНОМЕН ТОЛПЫ

Феномен толпы давно известен, хотя впервые зафиксирован и исследован более столетия назад. В 1898 г. вышла книга французского социального мыслителя Гюстава Лебона (1841 — 1931) «Психология народов и масс». Она стала манифестом науки, которая под разными названиями (социальная психология, коллективная психология, политическая психология масс) продолжает существовать до настоящего времени.

Французский ученый, по сути дела, предвосхитил всю психологическую и политическую эволюцию нашего времени. Социалистические движения и рабочие партии первыми столкнулись с проблемой масс. Их политика основывалась на постулате рациональности точно так же, как и политика либеральных движений буржуазных партий, полагающих, что поведение людей зависит от осознания ими своих интересов и общих целей.

Г. Лебон отмечал, что «великие перевороты, предшествующие изменению цивилизации, например падение Римской империи и основание арабской, на первый взгляд определяются главным образом политическими переменами, нашествием иноплеменников, падением династий. Но более внимательное изучение этих событий указывает, что за этими кажущимися причинами чаще всего скрывается глубокое изменение идей народов. Именно исторические перевороты — не те, которые поражают нас своим величием и силой. Единственно важные перемены, из которых вытекает обновление цивилизаций, совершаются в идеях, понятиях и верованиях. Крупные исторические события являются лишь видимыми следствиями невидимых перемен в мысли людей»[1].

Французский исследователь пришел к убеждению, что вступление народных классов на арену политической жизни представляет собой одну из наиболее выдающихся характерных черт переходной эпохи. Он отметил, что притязания толпы становятся все более определенными. При этом Лебон отмечал: «История учит нас, что толпы чрезвычайно консервативны, несмотря на их внешне революционные побуждения, они всегда возвращаются к тому, что разрушили»[2]. По его мнению, основной характерной чертой толпы является слияние индивидов в единые разум и чувство, которые затушевывают личностные различия и снижают интеллектуальные способности. Каждый стремится походить на ближнего, с которым он общается. Это скопление своей массой увлекает его за собой, как морской прилив уносит гальку. Иначе говоря, исчезновение индивидуальных свойств, растворение личностей в группе происходят одинаково, независимо от уровня состоятельности или культуры ее членов. Было бы ошибкой считать, что образованные, или высшие, слои населения лучше противостоят коллективному влиянию, чем необразованные, или низшие, слои, и что сорок академиков ведут себя иначе, чем сорок домохозяек.

Г. Лебон показал, что массы, во-первых, представляют собой социальный феномен, во-вторых, индивиды растворяются в массе под влиянием внушения, в-третьих, гипноз понимается как модель поведения вождя масс. Толпа — это не скопление индивидов. Это специфический феномен, некое новое образование, когда сознательная личность исчезает, причем чувства и идеи всех отдельных единиц, образующих целое, именуемое толпой, принимают одно и то же направление.

Нетрудно заметить, насколько изолированный индивид отличается от индивида в толпе, но гораздо труднее определить причины этой разницы. Лебон объясняет этот феномен через понятие бессознательного. Он подчеркивает, что сознательная жизнь ума составляет лишь малую часть по сравнению с его бессознательной жизнью: «... индивид в толпе приобретает, благодаря только численности, и это сознание дозволяет ему поддаваться таким инстинктам, которым он никогда не дает волю, когда бывает один. В толпе же он менее склонен обуздывать эти инстинкты, потому что толпа анонимна и не несет на себе ответственности. Чувство ответственности, всегда сдерживающее отдельных индивидов, совершенно исчезает в толпе»[3].

Кроме того, «в толпе всякое чувство и действие заразительно, притом в такой степени, что индивид легко приносит в жертву свои личные интересы интересу коллективному»[2]. По мнению В. Лебона, такое поведение противоречит человеческой природе, и потому человек способен на него лишь тогда, когда он составляет частицу толпы. Люди в толпе восприимчивы к внушению. Итак, исчезновение сознательной личности, преобладание личности бессознательной, одинаковое направление чувств и идей, определяемое внушением, и стремление превратить немедленно внушенные идеи в действия — вот главные черты, характеризующие, по Лебону, индивида в толпе.

Индивид в толпе — это песчинка среди массы других песчинок, вздымаемых и уносимых ветром. Г. Лебон указывает на опасность толпы, поскольку она обладает импульсивностью, изменчивостью и раздражительностью. Толпа поразительно легковерна, легко поддается слухам. Сознание толпы полно иллюзий, вот почему ей знакомы только простые и крайние чувства. Всякое мнение, идею или верование, внушенные ей, толпа принимает или отвергает целиком, относится к ним как к абсолютным истинам или же как к столь же абсолютным заблуждениям.

Трудно понять историю, особенно историю народных революций, если не уяснить себе глубоко консервативных инстинктов толпы. Разумеется, многие идеи, которые выражает Г. Лебон, с течением времени утратили свою основательность. Например, французский исследователь полагает, что толпа питает самое священное уважением к традициям и бессознательный ужас ко всякого рода новшествам, способным изменить реальные условия их существования. Политическая практика, напротив, показала, что толпа готова сокрушать традиции, изменять условия собственного существования, если это диктуется ее представлениями о реальности.

Г. Лебон в полной мере осознает опасность толпы, но все же пытается остаться на прогрессистских позициях. Исследователь отмечает: большое счастье для прогресса цивилизации, что власть толпы начала нарождаться уже тогда, когда были выполнены великие открытия в промышленности и науке. Лебону казалось, что это может в какой-то степени нейтрализовать пагубное воздействие толпы на социальные процессы. Однако мы видим сегодня, что новые информационные технологии нисколько не уменьшили угрозы диктата толпы.

Немалую ценность представляют идеи Г. Лебона о том, что толпа способна реализовать шизофренические возможности своего воображения. Вот почему толпа поражается больше всего чудесной и легендарной стороной событий. Толпу увлекают, действуя главным образом на ее воображение. Тот, кто владеет искусством производить впечатление на воображение толпы, тот обладает и искусством ею управлять.

Затем появились работы Габриеля Тарда (1843—1904), Зигмунда Фрейда, Хосе Ортеги-и-Гассета (1883— 1955). Г. Тард полагал, что важнейшей функцией социальной жизни является инициатива (нововведение) и подражание (мода и традиция). Психологизируя общественные отношения, он считал основными социальными процессами конфликты, приспособление и подражание, с помощью которых индивид осваивает нормы, ценности и нововведения.

Собственно, мысль о том, что толпа переменчива и агрессивна, никем не отвергалась. Даже в марксистской традиции с ее культом сознательности признавалось безумие мелкобуржуазной стихии. Однако долгие десятилетия исследования психологии толпы воспринимались как маргинальные. Академически мыслящие социологи и психологи предпочитали изучать «нормальные» общественные связи, стойкие социальные образования, неэксклюзивные обнаружения разума и чувств. Сознание толпы не оценивалось как исторически конкретный тип мирочувствования. Предполагалось, что психология людских скоплений — скорее фантом, некое временное наваждение, нежели закономерный социальный продукт.

Исследователи-марксисты выразили такой подход к проблеме с предельной ясностью. Они полагали, что толпа — следствие радиации классов, распада четких и стабильных социальных образований, преображение маргинальных групп, не оформившихся в качестве агентов социально-экономических отношений. Впрочем, и оппоненты марксистов искали социальные, экономические, политические факторы, рождающие толпы. Они пытались объяснить психологию через нечто более основательное, социально значимое... Г. Тард следует тем же маршрутом, что и Г. Лебон. Он начинает с толп, скоплений спонтанных, анархических и естественных, типичных явлений общественной жизни. Однако Тард считает, что в конечном итоге они менее важны, чем искусственные толпы, организованные и дисциплинированные. В данном случае имеются в виду политические партии и государственные структуры. Армия или церковь были бы их прототипами. Можно утверждать, что здесь речь идет о качественном скачке: о переходе от аморфной массы к массам структурированным.

Комментируя это преображение темы, французский ученый С. Московичи пишет: «Какое очевидное изменение! До сих пор массы обнаруживали себя как продукт распада и ослабления нормальных рамок общественной жизни. Будучи результатом развала социальных институтов, они являли собой нарушение упорядоченного хода вещей. Отныне они образуют элементарную энергию, примитивное месиво, из которого посредством превращений возникают все общественные и политические институты. Из этого следует заключить, что семья, церкви, общественные классы, государство и т.д., которые считаются основополагающими и естественными общностями, на самом деле искусственны и производны».

В бессознательном мы обнаруживаем не только неудовлетворенное половое влечение, но также стремление к преобладанию и власти, смятенное сознание, уязвленное самолюбие, неугасимую обиду и зависть, вечную приговоренность к одной и той же судьбе. Нам, людям начала нового тысячелетия, прошедшим через необратимые искушения власти, социальности, цезаризма, до сих пор неизвестны другие неиссякаемые источники энергии в человеке, кроме Эроса. Вот она, плодоносная активность, в своем преображении рождает

1

культуру, все многообразие воображения и творчества. Эта энергия определяет все виды тривиальных и экстраординарных отношений между людьми. Разве есть другие импульсы? Может быть, только изнанка либидо — огромная разрушительная мощь...

В своей работе «Массовая психология и анализ человеческого «Я»

3. Фрейд пытается понять, что такое «масса», чем приобретает она способность так решающе влиять на душевную силу отдельного человека и в чем состоит душевное изменение, к которому она человека вынуждает...

Масса импульсивна, изменчива и возбудима. Она легковерна и чрезвычайно поддается влиянию. Масса некритична, неправдоподобного для нее не существует, она никогда не знала жажды истины. В коллективном порыве толпа готова поверить, что можно мигом воссоздать рухнувший Советский Союз, продавать колбасу по прежним ценам, вернуть былое.

Чего недостает этой картине? Конечно же, простой констатации: масса заражена эротической психоэнергетикой. Ее переполняют синдромы любви и ненависти. Психологи обнаруживают прямую связь между сексуальной взволнованностью избирателей и имиджем политического лидера. Политик с ямочкой на подбородке активизирует комплекс Эдипа, он заслуживает популярность среди тех, кому ведом этот импульс. Похожесть на медведя олицетворяет сексуальную мощь — это подсознательный мотив. Взвинченность натуры хариз- матика намекает на роковые страсти.

3. Фрейд считает, что задача психологии масс состоит в том, чтобы объяснить все политические, исторические и культурные феномены прошлого и настоящего. Но до сих пор психология масс защищала в основном интересы политические. Либеральная и консервативная, она стремилась сохранить общественный порядок. Что же касается толпы, то здесь Фрейд разделяет в основном идеи Г. Лебона и Г. Тарда. Масса импульсивна, изменчива и возбудима. Ею почти исключительно руководит бессознательное. Импульсы, которым повинуется масса, могут быть, смотря по обстоятельствам, благородными или жестокими, героическими или трусливыми, но во всех случаях они столь повелительны, что не дают проявляться не только личному интересу, но даже интересу самосохранения. Ничто у нее не бывает преднамеренным. Если она страстно и желает чего-нибудь, то всегда ненадолго, она неспособна к постоянству воли. Она не выносит отсрочки между желанием и осуществлением желаемого. Она чувствует себя всемогущей, у индивида в массе исчезает понятие невозможного1.

Плодотворной является мысль 3. Фрейда о том, что подлинными соблазнителями людей оказываются не маркиз де Сад и не Казанова, а политические вожди. Масса — послушное стадо, которое не в силах жить без господина. У нее такая жажда подчинения, что она, по словам Фрейда, инстинктивно подчиняется каждому, кто назовет себя ее властелином. «Хотя потребность массы идет вождю навстречу, он все же должен соответствовать этой потребности своими личными качествами. Он должен быть сам захвачен глубокой верой (в идею), чтобы пробудить эту веру в массе; он должен обладать сильной импонирующей волей, которую переймет от него безвольная масса».

3. Фрейд дает понять, что мы имели бы больше шансов правильно предвидеть будущее, если бы руководствовались гипотезой, что все общественные движения подчиняются психологии масс. Например, какая связь прослеживается между паникой и террором? В панике индивид обращает свой страх против толпы и слепо ее разрушает. Это можно видеть в отдельных частях коллектива, малочисленных группах, вырванных из их изначальной среды. Они воображают, что им угрожает опасность, и делают вид, что убегают. В действительности они спешат убежать со смешанным чувством страха и ярости. При терроре же именно толпа направляет свой страх против человека.

Когда мы говорим о современных проявлениях психологии толпы, массовой атомизированной аудитории, то бросается в глаза их амбивалентность. Масса все время демонстрирует сложный замес чувств. 3. Фрейд подчеркивает, что с точки зрения психоанализа это объяснимо. Всякая любовь потенциально содержит в себе зерно ненависти. У толпы нет одного настроения, она обоготворяет и сокрушает, возвышает и сбрасывает с пьедестала, любит и испепеляет. Разумеется, все это можно, как замечает Фрейд, объяснить рационалистически, указать на конфликтность интересов людей. Однако либидоз- ный вклад здесь весьма уместен.

Как справедливо отметил С. Московичи, психология масс открыла энергию коллективных феноменов в то же самое время, когда физика — явление ядерной энергии. Она поставила множество философских и психологических проблем. Люди прошлого века и века начавшегося имели возможность видеть эту необузданную власть толпы в действии. Оценивая опыт прошлого, мы наблюдаем людей, которые превратились в покорных животных, убивающих по приказу, из страха или из-за преданности. Мы видели тысячи и тысячи людей, принесенных в жертву.

Власть вождей, как показала психология толпы, выглядит политически обыденной, социально обоснованной и практически всегда

1

неизбежной. Мы наблюдаем весьма значительный подъем власти. Психология масс предвидела рождение этого феномена. Работы многих философов и психологов продемонстрировали значительную научную прозорливость. Мы получили очевидные аргументы, свидетельствующие о том, что вождей рождает психологическая нищета масс. Масса может превратиться в движение. Изучение политической практики без психологии толпы в наши дни уже невозможно.

Наше время вписало новые страницы в психологию масс. После классических трудов Г. Лебона, Г. Тарда, 3. Фрейда, X. Ортеги-и-Гас- сета нам уже казалось, что мы проникли в феноменологию массового поведения, что нам понятны наваждения масс. Масса импульсивна, изменчива и возбудима. Она легковерна и чрезвычайно поддается влиянию. Масса некритична, неправдоподобного для нее не существует. И все же мистерии масс, революции, которым нет конца, расправа над недавними кумирами, торжество слепых инстинктов поражают воображение.

Прежде социологи и политики писали о массах, которые сокрушают власть. Теперь мы имеем дело с массами, которые сами заражены похотью властолюбия. Почему и как человек становится частью толпы? Каковы психологические механизмы, с помощью которых торжествует массовая жажда воздаяния? Что объединяет религию, тиранию и войну? Почему минувшее столетие принесло человечеству столько катастроф, связанных именно с активностью толпы? Отчего новое столетие принесло впечатляющие иллюстрации наваждения масс?

В трактате «Масса и власть» Элиас Канетти (1905—1994), лауреат Нобелевской премии по литературе за 1981 г., обобщает опыт минувшего столетия и задает вопросы, адресованные не только прошлому, но также настоящему и будущему. «Масса распадается также внезапно, как возникает. В этой спонтанной форме она крайне восприимчива. Открытость, обеспечивающая рост, — одновременно ее слабое место. В ней постоянно живет предчувствие распада. Она старается его избегнуть благодаря быстрому росту. Пока это удается, она втягивает в себя всех и вся; когда все втянуты, она должна распасться»1.

Политики и эксперты поражаются сегодня кардиограмме революционных настроений масс. Немыслимый энтузиазм, сулящий скорую победу, неожиданно оседает, никнет, растворяется, порождая апатию, озлобленность и ощущение отчаяния. Но ведь стремительное преображение непреклонной толпы — закон, подмеченный Э. Канетти. Почувствовав себя равными внутри массы, люди не становятся равными. Напротив, в магме толпы выстраиваются новые вертикали, новые иерархии. И вот вместо прежнего тирана заявляет о своих амбициях новоявленный вождь.

Испанский философ X. Ортега-и-Гассет писал о том, что в наши дни герои исчезли, остался хор. Однако социальная практика показывает, что внутри певчего коллектива заявляют о себе новые солисты. Безвластие порождает власть. Вместо прежних кумиров возникают новые заявители угнетения и бесправия. Почему толпой овладевает мания разрушения? Э. Канетти полагает, что так объявляет о себе отрицание иерархий. Это покушение на установленные общезначимые дистанции. Но иерархии, как и мафии, бессмертны.

Э. Канетти прав: массы страдают манией преследования. «Свойственное массе чувство преследуемости есть не что иное, как ощущение двоякой угрозы. Стены снаружи становятся все выше и выше, все больше и больше врагов скапливается в подвалах. Намерения врага ясны и очевидны, когда он трудится на стенах, но что замышляют те, кто сидит глубоко под землей?»[5]

Автор книги убежден в том, что ощущение коварства масс заложено в крови мировых религий. Их собственная традиция, имеющая принудительный и обязательный характер, учит, как внезапно и быстро распространялись они среди масс. Безудержное растекание по разным ареалам земли и затем неожиданные расколы. В наши дни именно мировые религии стоят на пути единения человечества. Они не позволяют проложить путь единому руслу человечества. «Все внезапно запрещаемые религии мстят своего рода обмирщением. В неожиданной и мощной вспышке варварства полностью меняется характер их верований, причем самим верующим природа изменений непонятна. Они остаются при полном убеждении, что держатся старой веры, и думают только о том, чтобы не изменить ее глубочайшие принципы. На самом деле они стали в корне другими, их охватило острое и неповторимое ощущение открытой массы, в которую они вдруг превратились и отпасть от которой не согласятся ни за какую награду».

Масса на самом деле всегда стремится расти. Ее росту по природе не положено границ. Инструментов, которые навсегда и гарантированно предотвратили бы рост масс, не существует. Внутри массы до поры господствует равенство, оно абсолютно и неоспоримо и самой массой никогда не ставится под вопрос. Оно фундаментально важно, настолько, что массовое состояние можно было бы определить как состояние абсолютного равенства. Масса любит плотность. Как раз в момент разрядки можно точнее определить и измерить эту плотность.

2

Масса любит, когда ей указывают направление. Она боится, что останется без ясных и точных ориентиров. Куда бежать, кого уничтожать, на что направить ярость масс?

Нельзя не увлечься мыслью Э. Канетти о том, что существуют невидимые массы. Нет, пожалуй, такого племени, клана или народа, которые не предавались бы долгим размышлениям о своих мертвых. Тех, кто ушел из жизни, нет. Но они все равно консолидируются в некие незримые сообщества. И эти бесплотные толпы также действуют на мысли и поведение людей. Массы переживают самые разнообразные аффекты. Поэтому кошмары прошлого преследуют их, заряжают баснословной энергией, зовут к действиям. Власть способна эксплуатировать неодолимое влечение людей к убийству, воздаянию. Так, в современном Китае коррупционеров не просто казнят, но устраивают даже назидательное и поучительное кровавое зрелище.

Современным политикам полезно знать, что не всякая масса способна увлечь за собой. Есть, по выражению Э. Канетти, массовые кристаллы. Они обладают высокой устойчивостью и служат для возбуждения масс. Единство в них важнее, чем величина. Составляющие группу индивиды привыкли действовать согласованно. Психологический вывод очевиден: чтобы развалить протестующую величину, надо повлиять на так называемые массовые кристаллы. Историческое постоянство этих образований поразительно: хотя все время вырабатываются новые формы, продолжают существовать и старые со всей их спецификой. Иначе говоря, стремясь ослабить протестное движение, нелишне подумать, что является кристаллическим ядром этой напасти.

Эксперты нередко оценивают толпу по ее лозунгам, отражающим идеологию протеста. Однако они не учитывают эффект стаи, который присущ толпе. «В стае, которая время от времен возникает из группы и острее всего выражает ощущение ее единства, отдельный человек никогда не исчезает полностью, как это бывает с современными людьми в любой массе. Он всегда — как бы ни складывалась конфигурация стаи, в танцах или шествиях, — с краю. Он внутри и одновременно на краю, на краю и в то же время внутри»1.

Несомненно, это так. Превращение стай — поразительный процесс, происходит повсюду и обнаруживается в различных сферах человеческой деятельности. Без точного знания о нем невозможно понять какие бы то ни было социальные явления. Внутренняя, или идейная, динамика войны изначально выглядит так: из оплакивающей стаи, собравшейся вокруг мертвого, образуется военная стая, которая мстит за него. Из победоносной военной стаи образуется приумножающая стая триумфа.

У автора неплохо выражены сомнения относительно попыток дать исчерпывающее и рационально обоснованное определение конкретной нации. В качестве основы нации берут язык, территорию, литературу или историю. Иногда ссылаются на некое национальное чувство. Однако национальные идеологии отнюдь не одинаковы. Но есть нечто, порождающее их родство. Они хотят величия и обосновывают его своим множеством. При этом конкретные содержания, действительные идеологии, обосновывающие эти национальные претензии, весьма отличаются друг от друга. Для эксперта важно отбросить общую им похоть и определить, в чем состоит своеобразие каждой нации. Но ведь Э. Канетти только что сомневался в такой авантюре. Он доказывал, что можно основательно изучить нравы и обычаи, способ правления, искусство, но упустить главное, что сплачивает нацию. Речь идет о вере, а Канетти предлагает рассматривать нации как религии. Единство нации — это сплачивающий символ.

Э. Канетти рассматривает поведение масс чуть ли не в охотничьих терминах. Особенно захватывающий процесс — выслеживание. А позже оказывается, что главнейшим инструментом власти являются зубы. Понятное дело, речь идет о метафоре. Зубы — это вооруженные охранники рта. В пространстве рта тесно — это прообраз всех тюрем. Момент выживания — это момент власти. Простейшая форма выживания — убийство. Выживание дарит своеобразное наслаждение, охота за которым может стать опасной, ненасытной страстью. Чем выше груды мертвых тел, над которыми стоит выживающий, чем чаще он переживает эти мгновения, тем сильнее и неодолимее потребность в них. Карьеры героев и наемников свидетельствуют о том, что возникает своего рода наркотическая тяга, с которой невозможно справиться.

«Властителя, который отодвигает от себя опасность, можно отнести к параноидальному типу. Вместо того, чтобы бросить вызов и выйти на бой, вместо того, чтобы решить свою судьбу в открытой схватке, он пытается всякими приемами и ухищрениями перекрыть судьбе дорогу. Он создает вокруг себя пустые, хорошо обозримые пространства, чтобы заметить и предотвратить любую опасность. Сторожить приходится со всех сторон, ибо в нем постоянно жив страх перед возможным окружением: врагов много и они могут наброситься отовсюду одновременно»[6].

Первый и решающий признак властителя — это право распоряжаться жизнью и смертью. Настоящие его подданные — только те, кто позволяет ему себя убивать. Решающая проверка послушания, от которой все зависит, всегда одна и та же. Выживший переживает всех смертных, будь они друзья или враги. Герой призван освободить народ от окружающих его чудовищ, будь то Госдеп или некий незримый, притаившийся враг. Власть на более глубоком, животном уровне лучше всего назвать насилием. Скорость, поскольку она относится к сфере власти, — скорость погони или нападения. Здесь речь идет и о стремительности разоблачения. Исторических примеров тьма. Но вот и в нашей политической повседневности с преданного соратника, поставленного на высокий пост, срывают маску, а за ней, оказывается, враг.

К сфере власти, по мнению Э. Канетти, относится также неравное распределение просматриваемости. Властвующий должен видеть все насквозь, но не позволяет смотреть в себя. Сам он остается закрытым. Его настроения и намерения никому не дано знать. Политик поражает своей непредсказуемостью, неразгаданностью.

Что же нового внес Э. Канетти в психологию масс? Отметим, что его книга не является строгим социологическим исследованием. Однако талант писателя позволяет ему видеть в сплоченности толпы или массовости поведения такие антропологические особенности, которые упускали другие ученые. Да, масса в состоянии страха стремится быть тесно сплоченной, и если есть угроза, ей безопаснее оставаться в стае. Животное, которое выпрыгнет из стаи и помчится в собственном направлении, может оказаться обреченным. Это как раз и объясняет процесс постоянной перегруппировки элит, которые вынуждены искать более надежную стаю.

  • [1] Лебон Г. Психология народов и масс. 3-е изд. М.: Академический Проект,2012. С. 114.
  • [2] Там же.
  • [3] Лебон Г. Психология народов и масс. 3-е изд. М.: Академический Проект,2012.С. 124.
  • [4] Там же.
  • [5] Канетти Э. Масса и власть / Пер. с нем. Л.Г. Ионина. М.: Астрель, 2012.С. 35.
  • [6] Канетти Э. Масса и власть / Пер. с нем. Л.Г. Ионина. М.: Астрель, 2012.С. 285.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >