Полная версия

Главная arrow Политология arrow Международные отношения: традиции русской политической мысли

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Исторические предпосылки

Русское державничество трудно понять, не осмыслив те внутренние и внешние вызовы, которые исторически сопровождали формирование государственности. Главными его этапами стало собирание русских земель и укрепление границ в московский период; создание северной столицы и признание за Россией статуса великой державы в результате победы в войне со Швецией; укрепление южной границы во время правления Екатерины II; поддержание европейского баланса власти в XIX в.; новое усиление влияния после окончания Второй мировой войны.

В домосковский период русская государственность держалась на православных в своей основе принципах уважения к земле, общине свободных крестьян («миру»), народному праву участвовать в решении важнейших вопросов, таких, как выборы князя («вече»)1, а также экономической справедливости, понимаемой как взаимная ответственность. Последний принцип предполагал помощь общины нуждающимся и неспособным вносить полноценный вклад в хозяйство. Глас народа воспринимался в это время как «глас божий»[1] [2], нелегко уживаясь с византийским влиянием культа государя (василевса)[3].

Эти принципы стали краеугольными в формировании русской государственности. Даже наиболее консервативные русские цари понимали их необходимость, не всегда зная, впрочем, как их реализовать. Особенно характерным было их отношение к крепостному праву, нарушающему принципы русской государственности. Выступая о крепостном праве на Государственном Совете в 1842 г., Николай I заявил, например: «Нет никакого сомнения в том, что крепостное право в его нынешнем виде является злом для всех, но трогать его сейчас было бы, конечно, еще более разрушительным злом»[4]. Еще Крижанич в период царствования Алексея Михайловича резко высказывался против крепостного права, а Петр предписывал поместному дворянству «беречь и не отягощать через меру» крестьян. Однако в условиях длительной и обескровливающей финансы Северной войны сам Петр заменил мягкое подворное обложение на подушную подать, распространив ее на все население1. В результате крестьянство оказалось еще более закрепощенным. Советское государство также пошло по пути закрепощения крестьянства. Созданные Сталиным колхозы по существу стали вариантом крепостничества: крестьяне не только отдавали большую часть произведенного продукта государству, но и были лишены паспортов и соответственно возможности передвигаться по стране.

Время московской централизации сопровождалось утверждением самодержавия за счет духовенства и боярства в сложнейших внутренних и внешних условиях. Внутри страны государство укреплялось в результате противостояния с духовенством и боярством, достигшего своей кульминации при Иване Грозном. Вне страны территориально растущему государству приходилось отстаивать свою независимость в борьбе с ордынцами, тевтонами и поляками. Заключив союз с ордынскими ханами, русские князья получили возможность продолжить процесс централизации, таким образом употребив, по выражению Карамзина, «самих ханов в орудие нашей свободы»[5] [6].

Вскоре после Куликовской битвы 1380 г. и освобождения Руси от монголо-татарского владычества церковно-монастырские круги были вынуждены решать вопрос, как строить отношения с растущим московским государством. Сторонники Нила Сорского выступили против союза с властью, отказавшись от всякого имущественного «стяжания». Последователи старца Иосифа Волоц- кого выразили готовность поддержать государственные устремления к централизации и «собиранию Руси» при условии сохранения за церковью всей недвижимости. Отказавшись от своей прежней теории «превосходства» духовной власти над светской, Иосиф в своих посланиях Василию III настаивал на византийском идеале божественного происхождения власти, призывая к жесткой борьбе с еретиками[7].

В результате постепенного укрепления боярства во время малолетства Ивана IV в боярских кругах возникла идея институционализации большего вовлечения бояр в процесс государственного управления. Анонимный автор «Бесед валаамских чудотворцев» высказывался в пользу ограничения самодержавной царской власти путем постоянной опоры на «вселенский совет» «разумных мужей»1. Еще более откровенен в полемике с Иваном Грозным был князь Андрей Курбский, который открыто обвинил царя в присвоении «воли естественного самовластья» и действии «без суда и права» и закона Божьего. Необходимость совета царя с боярством Курбский уподобил тому, как советовался с авторитетами церкви премудрый дед Иван III. При этом Курбский настаивал, что мнение боярской думы должно носить не совещательный, а обязятельный характер, предлагая тем самым двигаться к разделению властей и демонтажу самодержавного правления[8] [9].

Ответ Ивана Грозного и его сторонников духовенству и боярству не оставил сомнений в том, что власть не потерпит ограничения своих полномочий. Считая себя православным царем, Иван IV тем не менее выступил решительным противником сведения своих полномочий к церковным, отдавая тем самым Русь «попам во владение» и возвышая самодержца до статуса обоготворения[10]. Выдвинув идею ответственности государя за «жительство» и «устроение» народа, царь требовал от своих подданных не веры, а полного послушания[11]. Еще более твердым был ответ царя боярству, повлекший — путем опричнины — демонтаж института «боярской олигархии» (термин С.Ф. Платонова[12]) и создание нового сословия служилого боярства, всецело подчиняющегося воле самодержца. Основные принципы русского самодержавия были сформированы именно в тот период.

Идеологическим обоснованием самодержавной политики царя стали сочинения и челобитные его сторонника Ивана Пересветова. В отличие от Ивана IV, подчеркивавшего значение силы и страха в отправлении верховной власти, Пересветов поставил в центр своего обоснования понятие правды, возвысив его над силой и даже верой. «Вера христианская добра, всем сполна, и красота церковная велика, а правды нет... Коли правды нет, то и всего нет»1. При этом правда понималась им как искоренение засилья захвативших и грабящих страну вельмож и как превращение царем в свою главную опору военного сословия, в состав которого входят представители общественных низов[13] [14].

Во внешней политике московское государство стремилось утвердить свое влияние и самостоятельность. Едва получив независимость от ордынского владычества и оказавшись в идейном одиночестве в результате падения Византии, Московская Русь должна была самоопределиться относительно растущей Османской империи, с одной стороны, и католического Рима — с другой. Великий князь Иван III стремился укрепиться в качестве законного преемника Византии, женившись на племяннице последнего ви- зинтийского императора Константина. Не изолируя себя от Европы, Иван тем не менее хотел равноправных отношений с Римом, отказываясь принять его покровительство и рассчитывая на сотрудничество в соперничестве с османскими турками[15].

Дальнейшее утверждение власти государства за счет духовенства проявилось в ограничении, а впоследствии и в отмене института патриаршества в стране. Повлекший к расколу конфликт царя Алексея Михайловича с патриархом Никоном в середине XVII в. лишь на поверхности был связан с вопросом перевода священных книг и унификации практики русского и греческого вероисповедания. Политической подоплекой конфликта были властные амбиции церкви и лично Никона. Алексей Михайлович лишил патриарха сана, но частично принял предлагавшиеся им реформы, что еще более централизовало систему церковных приходов[16]. Последовавший за этим раскол церкви, став тяжелейшим испытанием для общества, сделал невозможными новые попытки церковных иерархов подменить самодержавную власть. Петр I пошел дальше Алексея Михайловича: отменил сам институт патриаршества и заменил его Священным Синодом. Одновременно Петр шел по стопам Ивана Грозного в смысле формирования своего собственного слоя служилого дворянства. Петровская Табель о рангах ввела в действие особые привилегии для дворянства, потребовав взамен от них полной верности самодержцу. В это же время была введена практика пожизненного служения государству, полностью отмененная лишь Екатериной И. В своей дворянской хартии Екатерина закрепила право дворян на частную собственность.

Петр исходил из почитаемых им принципов самодержавного патернализма. Главный петровский идеолог Феофан Прокопович обосновывал деятельность государя в категориях ответственности перед народом, которого он отделял от «черни» с ее проявлениями «простолюдного свирепства». Чтобы предотвратить подобные проявления, писал Феофан, государь обязан «умалять народные тяжести» обеспечением безопасности, просвещения и «искусства экономического»1. Наряду с этим Петр укреплял светскую власть, приняв титул императора и сосредоточившись на утверждении Российской империи как великой европейской державы. Реагируя на процессы секуляризации в Европе, Петр сформулировал новую идеологию патриотизма, или служения государству, отличную от сохранявшегося и при Иване IV принципа религиозно-самодержавной власти[17] [18]. Несмотря на сопротивление церкви, Петр решительно повернул государство в направлении светского развития. Хотя религия продолжала играть немаловажную роль, государство все более подчиняло ее деятельность своим интересам. Европейская, а вместе с ней и российская политика преследовала цель укрепления материальной мощи государства, а не религиозных ценностей. Деятельность Петра и его последовательницы Екатерины II оказалась особенно важной для обретения Россией внешнего атрибута свободы — независимости в проведении внешней политики.

Петр не только стремился к союзу с Европой, присоединившись к Семилетней войне с Пруссией, но и нанес решающее поражение важнейшей континентальной державе — Швеции, утвердив тем самым Россию в качестве великой европейской державы. Впоследствии, основываясь на петровских победах и не менее успешной внешней политике на южных рубежах, Екатерина провозгласила проведение европейской политики. Как справедливо писал Карамзин в своей «Записке о древней и новой России», если «Петр удивил Европу своими победами», то Екатерина приучила ее к нашим победам1. В XIX и XX вв. российское государство стремилось сохранить и укрепить державность как в союзе с западными государствами, так и в противостоянии.

На практике государство нередко совершало сознательный выбор между заботой о народе и укреплением державности. Исторически подвергаясь многочисленным опасностям извне, русские консолидировались вокруг государства, чтобы защититься от внешних посягательств. Ценой была деградация внутренних компонентов русской свободы. По выражению Георгия Вернадского, «самодержавие и крепостное право стали ценой, которую русские заплатили за национальное выживание»[19] [20]. Власть более не являлась выборной, а консультативная роль церкви была сведена к минимуму посредством утверждения секулярного государства. Всеобщая бедность и крепостное право стали средством ускоренной мобилизации армии. Военная сила, имперское могущество и способность противостоять внешним вторжениям постепенно превращались из средств народной свободы в самоцель государственной политики. Власть игнорировала назревшие потребности в реформах, нередко видя в них лишь опасность для сложившейся в России системы самодержавия. При этом российские либералы — сторонники реформ далеко не всегда выступали защитниками принципов державности во внутренней и внешней политике. Люди типа Петра Струве, отстаивавшие идею «великой России», статус русских как «державной народности» и великодержавную внешнюю политику наряду с движением страны к принципам конституционного правления1, были скорее исключением, чем правилом.

В развитии русского государства прослеживаются некие циклы[21] [22]. Реагируя на угрозы изнутри или извне и пользуясь узостью социальной опоры оппозиции, государство изыскивало ресурсы укрепления, формируя для этого новую идеологию и новое социальное сословие самодержавия. Потребность в укреплении «служилого государства» возникала всякий раз, когда авторитет самодержца подрывался ростом независимых классов в стране или угрозами извне. При Иване IV опричнина была создана для финансирования кавалерии в условиях продолжающейся внутренней централизации (подчинения Новгорода) и борьбы с внешними угрозами (ордынцы, Польша, Ливония, османские турки). Петровская «служилая революция» сопровождалась схожими условиями — нарастанием смуты внутри правящего слоя (стрельцы и Софья) и угрозой извне (Швеция). Сталин испытал новые потребности во внутренней консолидации государства, действуя в условиях внешней угрозы «империалистических стран» Запада. Ответом стала новая «служилая революция», выразившаяся в формировании класса «назначенцев» с особой системой привилегий в обмен на безоговорочное подчинение государству. Прежнее «дворянство» было уничтожено, а пятый отдел службы безопасности контролировал церковь, требуя от нее действовать в интересах государства[23]. При этом сталинское государство утвердило новую систему морально-этических и эгалитарных политико-экономических принципов для основной части общества (городской пролетариат).

В результате в русской истории державность на практике оборачивалась выходом на первый план интересов безопасности государства и в стороне оставалось историческое обещание власти заботиться о всех подданных. При этом сопротивление прежних классов беспощадно подавлялось. Меньшинство должно было принять требования большинства или быть уничтожено. В условиях чрезвычайного развития сложные механизмы согласования общественных интересов уступали место воле самодержца и принципу василевса.

  • [1] Пушкарев С. Обзор русской истории. СПб., 1991. С. 49—60, 71; Petro N.N. TheRebirth of Russian Democracy. Cambridge, 1995. P. 31.
  • [2] Petro N.N. Op. cit. P. 33.
  • [3] Замалеев Л.Ф. Учебник русской политологии. СПб., 2002. С. 15. Принцип василевса связывал божественное, богоустановленное исключительно с деятельностью императора. Император обязан был не только внушать праведность и бого-боязие в обществе, но и крепко держать в руках «кормило справедливого правления», защищая «всех вдов и сирот» (там же).
  • [4] Hosking G. Russia: People and Empire, 1552—1917. Cambridge. 1999. P. 148.
  • [5] Замалеев А. Ф. Указ. соч. С. 54, 61.
  • [6] Там же. С. 21.
  • [7] Там же. С. 23-25.
  • [8] Новикова Л.И., Сиземская И.Н. Указ. соч. С. 41.
  • [9] Там же. С. 43.
  • [10] Замалеев А.Ф. Учебник русской политологии. С. 25, 41. Грозный, не стесняясь, характеризовал такого рода византистские взгляды как «еллинское блядосло-вие», потому что только древние греки «равно Богу уподобляли Аполлона, Дия иЗефея и иных множайших и прескверных человек» (там же. С. 41).
  • [11] Там же. С. 40.
  • [12] Платонов С. Полный курс лекций по русской истории. Петрозаводск, 1991.С.204.
  • [13] Новикова Л.И., Сиземская И. Н. Указ. соч. С. 44.
  • [14] Там же. С. 45. «Воинники оскужали и нищали, а мытари богатели» (Пересветов И.С. Большая челобитная. Государство российское: власть и общество : сборник документов ; под ред. Ю.С. Кукушкина. М., 1996. С. 27).
  • [15] Уткин А.И. Вызов Запада и ответ России. М., 2002. С. 56.
  • [16] Зеньковский С.А. Раскол // Патриарх Никон: трагедия русского раскола. М.,2006. С. 524-526.
  • [17] Зеньковский С.А. Указ. соч. С. 63—64.
  • [18] Черная Л. От идеи «служения государю» к идее «служения отечеству» в русской общественной мысли // Общественная мысль: исследования и публикации ;под ред. А.Л. Андреева, К.Х. Делокарова. М., 1989. Вып. 1.
  • [19] Карамзин Н.М. О древней и новой России // История государства российского. М., 2007. С. 1002.
  • [20] Цит. по: Lynch A. How Russia Is Not Ruled. Cambridge, 2002. P. 18.
  • [21] Урибес-Санчес Э. Российское общество и внешняя политика // Историявнешней политики России. Конец XIX—начало XX века; под ред. А.В. Игнатьева.М, 1999. С. 375-379.
  • [22] Анализ циклического развития русского государства не раз предпринималсяисследователями. См., в частности: Yanov A. The Russian Challenge and the Year2000. Oxford, 1987; Эйдельман H. «Революции сверху» в России. M, 1989; АхиезерА. С.Россия: критика исторического опыта. В Зт. М., 1991; McDaniel D. The Agony of theRussian Idea. Princeton, 1996; Уткин А.И. Вызов Запада и ответ России.
  • [23] Эта логика укрепления государства и «служилых революций» подробно реконструирована в работе американского историка Ричарда Хелли (Hellie R. TheStructure of Russian Imperial History// History and Theory. 2005. Vol. 44, № 4).
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>