Полная версия

Главная arrow Философия arrow Валюативные модели социального: герои и ценности

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ИНТЕРПРЕТАЦИОННАЯ ПРИРОДА ВАЛЮАТИВНОГО МОДЕЛИРОВАНИЯ

Интерпретационные процессы в предметном поле социальных исследований

Очевидно, что социальная реальность отличается от природной еще и тем, что последняя не может существовать и без того, чтобы быть осознанной, осмысленной, оцененной - проинтерпретированной в конечном счете, а первая - нет. Социальность пронизана интерпретационными процессами, она реконструируется, прогнозируется посредством этих процессов, ее прошлое сохраняется в своих важнейших аспектах за счет интерпретирующих социальных механизмов, ее настоящее видится и создается во многом благодаря им, ее будущее включается в интерпретационные практики настоящего как цели, предзаданные в своих ключевых моментах социальными интерпретациями. Сегодня интерпретация становится все более важным конститутивным фактором социальности, что особенно заметно на фоне ее значимости в кризисные моменты: конфликт интерпретаций в отношении одного и того же фрагмента социальной жизни может привести к войне, а выработка совпадений в интерпретациях - к ее предотвращению или установлению мира и согласия.

Важность этого аспекта социальной жизни отражается в акцентуации современных социальных исследований на объектах интерпретационной природы. Эти объекты находятся в зоне, непосредственно не обнаруживаемой, - в зоне культуры, смыслов, языка, текста. Первоначально на них обратили внимание не философы, а именно культурологи и социологи. В поле их изучения попадают процессы, принадлежащие культуре, связанные с осмыслением социальными субъектами самих себя и общества, в котором они существуют и которое они могут трансформировать посредством осмысления в том числе. И тогда, утверждают такие культурологи и социологи, знания об обществе не могут быть полными без учета этих воспроизводящих социальное как таковое процедур - процедур понимания, оценки, придания смысла.

Во-первых, стоит выделить Бирмингемскую школу культурных исследований, которая была изначально ориентирована на массовую культуру и появление которой связывают с работами «Назначение грамотности...» Р. Хоггарта1 и «Культура и общество» Р. Уильямса[1] [2]. Так, в «Назначении грамотности...» Хоггарт говорит об условиях жизни британских рабочих,

вычитывая из них «смыслы и ценности, как если бы они были текстом»1. «Культура и общество» связывает культуру с социальными потрясениями, крупными историческими событиями, внекультурный анализ которых не может быть полным. К этим двум работам принято относить и текст Томпсона «The Making of the English Working Class». В нем автор настаивает на включении понятий культуры, смысла, традиций и т.п. в язык, описывающий процесс «делания» класса в истории на примере, что очевидно следует из названия, английского рабочего класса. Так, в предисловии к изданию 2009 года называются два необходимых фактора формирования класса - традиционные для марксизма производственные отношения и классовое сознание, без которого класса также не может быть. Причем классовое сознание описывает производственные отношения по-своему, но посредством сознания: «Классовый опыт в большей степени определяется производственными отношениями, в которые люди вовлечены с рождения или в которые они включаются против их воли. Классовое сознание - это то, с помощью чего этот опыт обрабатывается в терминах культуры: как воплощенный в традиции, системы ценностей, идеи и институты»[3] [4]. Отличие, однако, практик сознания от производственных, по мнению Томпсона, состоит в том, что вторые описываются законами и жесткими детерминантами, а первые - нет.

В целом Хоггарт, У ильме и Томпсон, несомненно, открыли новую территорию для исследований культуры и общества - территорию, где в культурном обнаруживает себя социальное и где изучение культуры становится обязательным при анализе социального. Будучи своеобразной рецепцией марксизма, бирмингемская парадигма культурных исследований несет в себе, однако, социально-политическую ангажированность, работы ее основателей, по замечанию Ст. Холла, сами были «культурными» в том смысле, который вкладывался в него Уильямсом: это были работы «на злобу дня», как это видели британские левые, взявшие тексты бирмингемцев на вооружение. Еще одной особенностью этой школы стало критическое отношение к академическим традициям и институтам, принципиальная ориентация на массовую культуру, намеренная демократичность - в целом антиэлитаристская позиция.

В 1987 году выходит работа Р. Джонсона «Так что же такое культурные исследования?», в которой говорится о необходимости критического восприятия самой критической позиции в культурных исследованиях, особенно, если под «Cultural Studies» подразумевается академическая дисциплина. Джонсон отмечает, что на самом деле основным вопросом таких исследований должен быть «вопрос не соединения существующих подходов (немного социологии здесь, что-то от лингвистики там), а преобразования элементов различных подходов в их отношениях друг с другом»1. Таким путем важный для бирмингемской школы ориентир - погруженность культурных исследований в реальность преподавания (преподают- ся-то как раз дисциплины по отдельности!), - нуждается в пересмотре: «Культурные процессы не соответствуют существующим контурам академического знания»[5] [6]. Между тем культурные исследования должны быть междисциплинарными (и иногда антидисциплинарными) по своему подходу»[6]. Джонсон предлагает взять за основу междисциплинарного видения культуры понимание ее как сознания и субъективности, подчеркивая при этом, что субъективности производятся, они не даны, и потому они представляют собой предмет изучения»[8]. Сырьем для такого производства служит именно текст, а среди форм, имеющих особую социальную значимость, - именно публичные. Публичность текста, даже если и не искажает коды и жанры, все же, полагает Джонсон, явно работает на удержание их в рамках «публичных определений значимости»[9]. Именно это обстоятельство, по нашему мнению, делает понятия «публичный текст» и «публикация» важными для новейших социальных исследований.

Во-вторых, мы имеем в виду «сильную программу в культурсоцио- логии» Дж. Александера. Это значимая традиция, ее можно считать альтернативой Бирмингемской школе в понимании культуры, но не в вопросе о необходимости выделения культурных исследований в отдельную территорию современной гуманитаристики[10]. Александер выводит вопросы культуры за пределы проблематики детерминированности культуры чем угодно - экономикой, политикой etc. - и настаивает на том, что: во-первых, культура автономна, несводима ни к чему другому в обществе; во-вторых, культурсоциология - альтернатива социологии культуры, рассматривающей культуру отдельно от общества, и наоборот, - должна прийти к текстуальной трактовке социальной жизни. Например, литературные жанры имеют социальные импликации: трагедия порождает фатализм, ирония - критику авторитетов, комедия и любовный роман - оптимизм и социальную включенность[11]. Коды, нарративы и символы создают упорядоченные сплетения социального смысла, формируя культурные структуры, трактуемые как социальный текст; таким образом, в науке об обществе должны использоваться «средства литературоведческих исследований»[12]; наконец, в- третьих, «...культура представляет собой насыщенный и сложный текст, оказывающий тонкое упорядоченное воздействие на социальную жизнь»1. То, каким образом оказывается такое воздействие на общество, Александер показал на примере знаменитого уотергейтского скандала. Разумеется, и до Александера все знали о взломе республиканцами во время предвыборной кампании номера в гостинице «Уо- тергейт», бывшего штаб-квартирой демократов. Однако позиция куль- турсоциологии позволила американскому социологу показать, как изменения в интерпретационной оценке этого события американской общественностью привели к отставке республиканского президента Никсона. Приведем здесь ход рассуждений Дж. Александера, столь показательный в отношении изучения интерпретации как социокультурного объекта.

Александер выделяет три уровня социальных ресурсов, через которые проходят первоначально безликие и неинтересные социальные факты. Заметим, что речь идет о приложении сильной программы к анализу политического факта, поэтому социальные ресурсы, в особенности, первый, соответствующие. Итак: первый уровень составляют цели, второй - нормы, третий - ценности; продвижение социального факта от первого к третьему уровню представляет собой процесс обобщения сознания, предполагающий некие процедуры, аналогичные ритуальным, а на самом деле - любым осмысляющим социальные и культурные явления практикам: «Политическая жизнь большую часть времени проходит на относительно приземленном уровне целей, власти и интереса. Выше него, так сказать, на более высоком уровне обобщения, находятся нормы - условности, обычаи и законы, которые регулируют этот политический процесс и борьбу. На еще более высоком уровне расположены ценности: те весьма обобщенные и первичные аспекты культуры, которые влияют на коды, регулирующие политическую власть, и нормы, внутри которых разрешаются проблемы конкретных интересов»[13] [14]. Рассуждения американского обществоведа о кодах и символах теперь приобретают некое содержательное наполнение: эти коды именуют социальные факты в терминах интересов, норм и ценностей, согласно Александеру. По сути, матрица интерпретации социальным сознанием общественных реалий в сильной программе культурсоциологии состоит из этих трех основных элементов. Но, первоначально заявив о кодах, символах и дискурсах в обобщенном виде, нащупав их важность для понимания сути общественных процессов, Дж. Александер не строит развернутую теоретическую модель, оставаясь в границах прикладной аналитики. Поэтому он и не говорит о такой активности коллективного сознания в целом, а рассматривает отдельный пример, ищет частный аналог для этой активности и находит его в ритуале и т.д.

Как же трансформируется осмысление факта, как осуществляется это прохождение по трем уровням социальных ресурсов? Во-первых, надо произвести оценку события, надо было сделать так, чтобы тот пресловутый взлом номера в гостинице «Уотергейт» был признан оскверняющим событием, событием, признаваемым ненормальным «чуть большим, чем крошечная часть населения»1 количеством людей. Во-вторых, необходимо было, чтобы у этого количества людей создалось впечатление не простого осквернения норм обыденного поведения, но осквернения самого центра общества. В-третьих, отмечает Александер, «необходимо задействовать методы институционального социального контроля ... такого рода контроль ... приводит в движение инструментальную силу и угрозу силы, чтобы усмирить оскверняющие силы»[15] [6]. Четвертым важным условием смысловой сакрализации обыденного, денотативного становится активизация отношений между элитами и другими социальными группами, сравнительно самостоятельными по отношению к «попираемому» центру, следствием чего должно стать формирование контрцентров. Пятым же фактором, итоговым и наиболее важным с точки зрения настоящего исследования, становится процесс интерпретации или приклеивания ярлыков в ходе дальнейшей ритуализации и очищения оскверненного сообщества, в результате чего утверждается «власть символического сакрального центра в ущерб центру, который все больше людей считают лишь структурным, профанным и нечистым»[17]. Важным и новым в аналитике, представленной Александером, является не только сам факт структурирования процесса интерпретации, пусть лишь политической, но обоснование возможности управления социальной интерпретацией. Хоть сколько- нибудь критическое, отстраненное отношение к новейшей политической и в целом - социальной риторике позволяет говорить о том, что результаты, полученные Дж. Александером, не утратили свою актуальность и научно-практическую ценность. Именно в современном, все более усложняющемся мире, процессы символизации, в отличие от первичных форм социальности, не происходят автоматически. Современный человек сложнее организован, его социальная жизнь протекает одновременно во многих измерениях, она не пронизана лишь одной смысловой осью, им - современным человеком, живущим в постоянно меняющемся в сторону усложнения мире, - управлять посредством однажды навязанным смыслов невозможно.

Итак, к августу 1972 года происшедшее в июне и первоначально рядовое, а после отставки Никсона определенное его преемником Фордом как «долгий национальный кошмар»[18] политическое событие приобрело официальную оценочную структуру, разделяющую компоненты этого события на Добро и Зло. Первое было представлено президентом-республи- канцем Никсоном, его администрацией, Белым домом; ФБР; судами; федеральными надзорными ведомствами. Зло репрезентировали соответственно: отель «Уотергейт»; взломщики; грязные плуты; специалисты по финансированию избирательной кампании. Аналогично к этому времени американская гражданская культура существовала в таком оценочном поле, в котором Добро представлялось демократией; Белым домом как оплотом американизма; законом; честностью; ответственностью; великими президентами (Линкольном, Вашингтоном, например); героическими реформаторами. «Злую» сторону этой оценочной модели воплощали соответственно: коммунизм/фашизм; теневые враги; преступность; продажность; персонализм; плохие президенты (например, Гардинг); великие скандалы (например, дело о нефтяном месторождении «Типот-Дом», которое использовалось в качестве топливной базы военно-морского флота и которое во время президентства Гардинга министр внутренних дел за взятки передал в аренду частным компаниям). Из этой матрицы видно, что угроза официальному центру еще не была создана, поэтому и не было мобилизованных сил для борьбы с центром: контролирующие силы (суды ит.п.), элитарные группы не могли противостоять сильному центру, и символизирующие механизмы в связи с этим запускать было бы преждевременно и бесполезно. Однако начал трансформироваться социальноисторический контекст события: после выборов прошло полгода, доминирующими стали центристские настроения, и это подготовило почву для образования консенсуса между достаточным для ритуализации социального факта количеством людей. Сформировавшийся консенсус, ощутимая угроза центру, деятельность новых структур социального контроля и стремление выключенных из числа ведущих управленческих структур элит привели к реваншу. Среди этих элит оказались журналисты и СМИ, университеты, ученые, адвокаты, верующие, фонды и задействованная в политических институтах оппозиция власти, и «эти элиты пришли в движение, чтобы сделаться контрцентрами»[19]. Только после этого были запущены механизмы ритуализации: сакрализация, осквернение и очищение. Процесс сакрализации начался с того, что слушания по Уотергейтскому делу, длившиеся в 1973 году с мая до конца августа, транслировались по телевидению. В результате были забыты изначальные мотивы судебного разбирательства - разоблачение нечистых способов ведения избирательной кампании и реформирование законодательства: столь значительной была потребность в ритуальном процессе. Была создана сакральная этика - этика якобы неполитических интересов, но этика, осуждающая преступления не против политиков, а против Чести, Совести, Долга. Теперь сообщество из достаточного количества людей оказалось организованным вокруг такого вновь созданного сакрального центра. Политические взгляды, ранее разъединявшие этих людей, были отставлены в сторону, вынесены за скобки, как если бы их не было; значение имело только происходящее в настоящем, которое также не полностью, а только в необходимом для сакрализации виде доходило до сообщества. Эмоциональные эффекты, достигаемые трансляциями по телевидению, выполняли функцию катализатора коллективной реакции. Дж. Александер, со ссылкой на исследование Д. Дайана и Е. Каца «Артикулирование консенсуса: ритуал и риторика медиа-событий», отмечает: «Изменения, вносившиеся при закрытых дверях, повторы, противопоставление, упрощение и прочие приемы, которые дали возможность истории мифологизироваться, остались невидимыми для зрителя. Добавим этому «заключенному в скобки» опыту приглушенные голоса дикторов, помпезность и церемониальный характер «события», и мы получим рецепт конструирования посредством телевидения сакрального времени и сакрального пространства»1. Итак, на фактическом уровне шла борьба между политическими силами, но на интерпретационном - в терминологии Александера культурном - это была борьба кодов. Сторонники Никсона сопротивлялись сакрализации и поэтому оценивали происшедшее как только политику. Но его соперники связывали событие с попиранием нравственных норм, и это давало доступ к коллективному сознанию. Трансляции слушаний стали массовым делом, моральной обязанностью для огромного количества людей. При этом все напоминало не очень изощренную театральную постановку, но эта отчасти даже примитивная драма, в которой, по выражению Александера, герои и злодеи появлялись в свой срок, стала событием с большими последствиями. На уровне ценностей речь шла уже о «священной душе американской республики». И уже не слышны были выглядевшие жалкими призывы сторонников Никсона к возврату в предвыборную атмосферу с поляризующими членов новых сообществ взглядами, к стабильности, к антикосмополитизму и антилевым убеждениям: прежние оппоненты объединились, и уже не имела значения принадлежность к космополитическим или левым силам, они пренебрегли своими стратегическими целями до новых выборов и решали задачи настоящего. Александер говорит о том, что противники Никсона ни разу не сказали ничего о поляризующем политическом предвыборном противостоянии. Свидетели со стороны Никсона были представлены как обыкновенные глупцы: «сенаторы высмеивали свидетелей как людей, совершенно лишенных здравого смысла, и намекали, что ни одному нормальному человеку и в голову не пришло бы делать нечто подобное»[20] [21], что бы эти свидетели ни предпринимали. В результате Никсон стал «фигурой осквернения»: люди не захотели жить с ним в одном доме, его дразнили на улице и не подавали руки публично ведущие политики. Форд, примирившись с ним, вызвал массовое негодование среди общественности и проиграл президентсткие выборы. «Скандалы не рождаются, их создают», - этот афоризм завершает исследование Дж. Александером возможностей интерпретационных процессов, осуществляемых прежде всего в социальном сознании, по отношению к другим социальным процессам, которые только кажутся доминирующими. У выделенных нами направлений есть существенное родство: они оказались ориентированными на политическое противостояние власти через критику культуры и критику политики, т.е. через герменевтику культуры. Неангажированный взгляд на процессы осмысления, оценки обществом самого себя, реконструирования социумом себя в интерпретационных практиках социальных субъектов дает социальная философия при условии генерализации результатов частных социальных дисциплин.

  • [1] Hoggart R. The uses of literacy: aspects of working-class life, with special reference to publications and entertainments. L.: Chatto and Windus, 1957. 319 p.
  • [2] Williams R. Culture and society. L.: Chatto and Windus, 1958. 412 p.
  • [3] Холл Ст. Культурные исследования: две парадигмы// Логос. 2012. № 1.С. 157-183.
  • [4] Thompson Е.Р. The Making of the English Working Class. URL:http://libcom.org/ library/making-english-working-class-ep-thompson. (Переводс англ. мой. - К).К.).
  • [5] Джонсон Р. Так что же такое культурные исследования? // Логос. 2012.№1.С. 85.
  • [6] Там же.
  • [7] Там же.
  • [8] Там же. С. 90.
  • [9] Там же. С. 101.
  • [10] Александер Дж. Смыслы социальной жизни: культурсоциология. М.: Прак-сис, 2013. 640 с.
  • [11] Там же. С. 92.
  • [12] Там же. С. 63.
  • [13] Александер Дж. Смыслы социальной жизни... С. 83.
  • [14] Александер Дж. «Уотергейт» как демократический ритуал // Социологическое обозрение. 2012. Т. 11; № 3. С. 78.
  • [15] Александер Дж. «Уотергейт» как демократический ритуал... С. 80
  • [16] Там же.
  • [17] Там же
  • [18] Там же. С. 96.
  • [19] Александер Дж. «Уотергейт» как демократический ритуал... С. 84.
  • [20] Александер Дж. «Уотергейт» как демократический ритуал... С. 85.
  • [21] Там же. С. 89.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>