Полная версия

Главная arrow Философия arrow Валюативные модели социального: герои и ценности

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Структурное описание валюативной матрицы

Персонификаторы валюатива: герои, мученики, враги

Среди разнообразных составляющих валюатива можно выделить в отдельную, довольно многочисленную, группу такие, которые сами по себе непосредственно не обнаруживаемы, не видимы, внечувственны и могут быть предъявлены только в виде своих персонифицированных воплощений, таких, как герои и мученики, противопоставляемые врагам валюатива. Ценности, нормы, язык и т.д. не имеют биографий, не совершают подвигов, не побеждают врагов в бою и не умирают в одиночестве мученической смертью - все это дело героев и мучеников. Именно эти персонажи в своих биографиях, эпосе, прижизненных и посмертных изображениях, воспоминаниях современников, записанных высказываниях, делах и т.п. обладают или обладали когда-то статусом реально и непосредственно сущих для всех носителей валюатива. При этом сами субъекты, предъявляющие валюатив, имеют свое собственное, не зависящее от других его компонентов содержание, что в свою очередь дает возможность строить валюативные модели сообществ с центрацией на его «главных действующих лицах» - героях, мучениках и врагах, которые образуют персонифицирующую дугу валюатива.

Каков же он - герой? По мифологии, это не бог, но генетически он связан с богами - он рожден от бога и человека. Это промежуточная персона между богами и людьми. Он связан с богами, но полем его деятельности являются людские дела. Это великий провокатор человечества на дальнейшее его развитие. Ему ничто или почти ничто не угрожает - он под патронатом божеств. Но его участие в общественных событиях обычно приводит к успеху - все почести достаются ему...

В патерналистских и историцистских концепциях истории человечества герой всегда в центре именно исторических - а не рядовых событий, от которых зависит выполнение программы развития рода, достижение общей цели, осуществление единой судьбы, замыслов мировой воли или ее величества Истории... Герой оказывается проводником мировой воли, общеродовых начал; он озвучивает перипетии судьбы человечества, успешно реализует программу рода в тонких и сложных ее моментах и т.п. Гегель, говоря о роли личности в истории, связывает с героем функцию осознания воли мирового духа действовать и показывать пример действия в соответствии с ней. Это как раз и наделяет героя знанием того, что будет - отсюда его сила и успех. Герой - доверенное лицо всемирной необходимости; его личные, частные цели содержат тот субстанциальный элемент, который составляет волю мирового духа.

Современные источники уже не связывают с героем божественного происхождения, промежуточного характера бытия, функцию глашатая мировой воли. Все скромнее, проще, понятнее, порой даже технологичнее. Даже возможные мистические коннотации сегодня серьезно могут быть восприняты только как осознаваемая метафора. Тем не менее, про- вокативность героя в валюативе остается: как правило, ему удается совершить свой героический путь от зарождения валютива, если этот герой - его создатель или один из них, на протяжении жизни валюатива - живым или прославленным после жизни, до периода распада валюатива, когда герой становится уязвимым для врагов и, как правило, действительно погибает физически или символически.

Всмотримся здесь в черты портрета героя - проступающие и исчезающие, оказавшиеся временными и такие, которые ему неотъемлемо принадлежат вне исторического или какого-либо еще контекста.

Итак, герой...

Слово это общеупотребительное, обладает оценочной коннотацией. Обратимся к словарным определениям. Словарь иностранных слов выделяет среди героев особо храброго воина, затем - полубога, посмертно обожествленного; царя с наследниками и свитой; выделяется также современная «форма» героя - «человек, отличающийся какими-либо необыкновенными подвигами, а также главное действующее лицо в романе, повести, драме, поэме, рассказе»1. В. Даль фиксирует схожую семантику: «ГЕРОИ м. героиня ж. ... витязь, храбрый воин, доблестный воитель, богатырь, чудо-воинъ; | доблестный сподвижникъ вообще, въ войне и въ мире, самоотверженецъ. Герой повеГсти, главное, первое лицо»[1] [2]. Ожегов добавляет аспекты «героических» званий: «Герой Советского Союза - почетное звание, присваивавшееся за доблесть и героизм. Герой Социалистического Труда - почетное звание, присваивавшееся за заслуги в области народного хозяйства, политической деятельности и культуры. Город-герой- почетное звание города, население к-рого проявило героизм во время Великой Отечественной воины. Крепость- герой - почетное звание, присвоенное Брестской крепости. || ж. героиня, -и. - Мать-героиня - почетное звание, присваивавшееся женщине-мате- ри, воспитавшей не менее 10 детей»[3]. В обыденном языке, следовательно, акцентируется такое свойство героя, как его способность превосходить большинство, а в некоторых случаях - всех остальных людей в чем-то, что ему либо дано свыше, либо достигнуто им самим, и тот, чье превосходство другие люди признают как заслуженное.

Из известных, запомнившихся человечеству и даже сохранившихся в виде архетипов, пожалуй, первыми были герои мифов и народного эпоса. Иначе их называют культурными героями. Так, в энциклопедической статье Е.М. Мелетинского отмечается, что «КУЛЬТУРНЫЙ

ГЕРОЙ (англ. Cuiture hero, франц. H?ros civilisateurs, нем. Heilbringer), мифический персонаж, который добывает или впервые создает для людей различные предметы культуры (огонь, культурные растения, орудия труда), учит их охотничьим приемам, ремеслам, искусствам, вводит определенную социальную организацию, брачные правила, магические предписания, ритуалы и праздники»1. А.Ф. Лосев выделяет мифологию героизма, связывая такой ее акцент с установлением патриархата. Закрепление имущественных, наследственных, политических и прочих прав за мужчиной сделало из него существо с особыми полномочиями, обязанностями и возможностями - «если не главой (общины. - Ю.К.), то во всяком случае тем, кто с тех пор навсегда получил название героя. Наступил век патриархата и тем самым век героизма»[4] [5]. Примечательно, что в такой мифологии герою полагается противостоять некоему врагу или сонму врагов; мифологический герой обязательно имеет особое - полубожественное, царственное, полу- царственное и т.п. происхождение и как-то героически же и умирает. Между рождением и смертью герой обязательно совершает подвиги (лучше, чтобы их было много), одерживая яркие победы над врагами. После смерти героя начинают чтить, сооружают места для поклонения, сочиняют тексты, воспевающие его подвижническую жизнь и трагическую гибель, желательно в битве с врагами. Показательна в этом отношении биография любого из античных героев, например, Ахиллеса. Приведем здесь ее значимые с точки зрения валюативного анализа фрагменты.

Родителями Ахилла были «среброногая» богиня Фетида - дочь морского старца Нерея, и Пелей - царь мирмидонян; местом рождения - Фтия, Грейия. В его происхождении, помимо сочетания божественного и царственного родов, присутствовал еще один необычный элемент - родители Ахиллеса состояли в законном браке. Для этого была причина: еще до его рождения боги знали о возможности для него превзойти своего отца, поэтому в отцы ему был избран смертный, а не, например, Зевс, симпатизировавший Фетиде. Эта возможность, однако, могла реализоваться, если бы Ахиллес участвовал в сражениях и однажды погиб в бою молодым и прославленным, а не жил бы в родном городе до глубокой старости в мире и благополучии. И еще одно пророчество оказалось важным для возможности Ахиллу стать героем: в начале войны с троянцами оракул предсказал, что греки не возьмут Трою без участия в войне Ахиллеса. Фетида, в своем желании уберечь сына от ранней смерти, спрятала его на острове Скирос в женском одеянии среди царевен. Одиссей же, одержимый известной целью победы в Троянской войне, решил во что бы то ни стало найти Ахилла. Он прибыл на Скирос в одежде купца, разложил перед царевнами украшения и среди них - копье и щит. Одиссей поручил своим соратникам разыграть боевую сцену, имитирующую нападение; царевны убежали, Ахилл же ввязался в битву, вооружившись копьем и щитом, был раскрыт и отправился на войну против Трои без особого внутреннего сопротивления. Легенда это несколько не увязывается с хронологией похищения Елены и примерной датой рождения самого Ахилла (на это указывает, в частности, переводчик «Илиады» В. Вересаев[6]), но события эти с точки зрения героического эпоса и не должны увязываться с исторической точностью. Достаточно соблюсти последовательность в виде «до» и «после».

Война ахейцев с троянцами продолжалась девять с лишним лет. На десятом году разыгрался эпизод, послуживший сюжетом для «Илиады». Агамемнон отобрал у Ахиллеса пленницу Брисеиду, полученную Ахиллесом при разделе награбленной добычи. Разъяренный самоуправством Агамемнона, Ахиллес отказался сражаться с троянцами и через мать свою, богиню Фетиду, умолил Зевса давать в бою победу троянцам до тех пор, пока Агамемнон не сознается в своей вине и не возвратит Брисеиды. Зевс внял мольбам Фетиды. Гектор во главе троянцев разбил ахейцев, прорвался к ахейским кораблям и начал их жечь. Любимый друг Ахиллеса Патрокл уговорил Ахиллеса позволить ему облачиться в доспехи Ахиллеса и во главе войск Ахиллеса отразить Гектора. Он отогнал троянцев от кораблей, но, увлеченный боем, пренебрег строгим предупреждением Ахиллеса не преследовать врагов до Трои. Гектор под стенами Трои убил Патрокла. Отомстить врагам Ахиллесу помогла его мать - среброногая Фетида. Она обратилась к богу кузнечного искусства Гефесту, который выковал доспехи ее сыну, защитившие его в поединке с Гектором, убившего ахиллесова друга Патрокла и павшего от руки Ахилла. Доспехи изображали космогоническую схематику, картины нормативно регламентируемой, обрядовой, повседневной и праздничной, мирной и военной жизни, а их описание стало одним из известных украшений гомеровской поэмы:

Создал в средине щита он и землю, и небо, и море,

Неутомимое солнце и полный серебряный месяц,

485 Изобразил и созвездья, какими венчается небо;

Видимы были Плеяды, Гиады и мощь Ориона,

Также Медведица, - та, что еще называют Повозкой;

Ходит по небу она и украдкой следит Ориона,

И лишь одна непричастна к купанью в волнах Океана.

490 Сделал два города смертных людей потом на щите он,

Оба прекрасные. В первом и пиршества были, и свадьбы.

Из теремов там невест провожали чрез город при свете Факелов ярких, и звучный гименей кругом распевали.

Юноши в плясках кружились, и громко средь них раздавались

495 Звуки веселые флейт и форминг. И дивились на пляски Женщины, каждая стоя в жилище своем на пороге.

Множество граждан толпилось на площади города. Тяжба Там меж двоих из-за пени была за убитого мужа.

Клялся один пред народом, что все уже отдал другому,

500 Тот отрицал, чтоб хоть что получил от убийцы в уплату.

Оба они обратились к судье за решением дела.

Криками каждый кругом своему приходил на поддержку. Вестники их успокоить старались. На тесаных камнях В круге священном сидели старейшины рядом друг с другом.

505 В руку жезлы принимали от вестников звонкоголосых,

Быстро вставали и суд свой один за другим изрекали.

Два золотые пред ними таланта лежали в средине,

Чтобы тому передать их, кого они правым признают.

Город второй с обеих сторон осаждали два войска,

510 Ярко блистая оружьем . ит.д.

Из Африки на помощь троянцам привел свою армию Мемнон, сын богини Зари. Его Ахиллес убил, но вскоре и сам был убит Парисом стрелой, направлявшейся Аполлоном. Греки воздвигли Ахиллесу мавзолей на берегу Геллеспонта. За доспехи Ахиллеса, по Гомеру, спорили Аякс, Теламонид и Одиссей Лаэртид. Агамемнон присудил их последнему. В «Одиссее» Ахилл пребывает в подземном царстве, где его встречает Одиссей. Отмечаются также сохранившиеся после смерти Ахиллеса доказательства его земной героической жизни: например, копье, хранившееся в храме Афины в Фалисиде. Имя Ахилла стало нарицательным, вошло в обыденный язык: статуи обнаженных эфебов с копьями стали называть ахиллами, общеизвестно также выражение о слабом месте Ахиллеса.

По замечанию Лосева, Ахилла обычно рассматривают как обычный мифологический персонаж, некий эпический идеал воина-героя. Усмотреть же в этом идеальном образе всеобщие черты не просто героического, но героического такого, которое объединяет людей, организует их в сообщества, заставляет идти на смерть; что несет в себе, в своем жизненном пути и «жизни после смерти», все существенные черты этого сообщества, оказывается возможным с позиций методологии валюативно- го анализа. Лосев почувствовал лидерство Ахилла среди других героев «Илиады» - его жизнь с какого-то момента совпадает с сюжетом поэмы в его важнейших аспектах, образ Ахилла сложен, ярок, персонаж этот превосходит других по своему величию, масштабу и выраженности превосходящих других людей характеристик. Лосев отмечает: «...гомеровский Ахилл - одна из самых сложных фигур всей античной литературы [7]

и, пожалуй, не только античной»[8]. Прежде всего, это грозный, жестокий, кровожадный военный. Но при этом его зверство своеобразно осмысленно, оно проникнуто нежной дружбой с Патроклом, из-за которого он и ввязывается в кровавую бойню. Таким образом, «воин, боец, богатырь, бесстрашный рыцарь и часто зверь»; «нежное сердце, любовь, частая внутренняя наивная беспомощность», в духовном которого «совпадает то, что редко вообще кто-нибудь умеет совмещать, это - веление рока и собственное бушевание и клокотание жизни»; обладающий своеобразной любовью к року, которая «(как потом скажут стоики) превращена у Ахилла в целую философию жизни» [9]. Наконец, Лосев выделил еще две, безусловно, завершающие портрет прославленного античного героя, черты. Это аристократическая печаль, идущая, конечно, от чувства неотвратимости высокого трагизма судьбы главных персонажей: «нужно прямо сказать, что от этого глубокого и сложного образа Ахилла веет ... некоей печалью, некоей грустью, той особенной античной благородной печалью, которая почила и на всем многовековом мироощущении античности»[10]; и то обстоятельство, что основа образа - все- таки мифологическая, дана в текстах, опоэтизированная, воспетая и т.д., в целом гипертрофирующая его качества, обеспечивающие героический статус.

Ахиллес воплощает, конечно, валюатив ахейской армии, ахейского военного. Но это не упрощает трактовки этого персонажа, а, напротив, объясняет его сложность. В герои валюатива может пробиться сильнейший, его уничтожить может только другой герой. Враг не уничтожает героя, но, даже убивая, только способствует его дальнейшему прославлению. Биография его валюативно маркирована: необычность происхождения, отличающая его от других людей, уготованность героической судьбы, знание о ней и следование судьбе, период подвигов, гибель в бою, последующее увековечивание памяти - наличие места поклонения праху - мавзолей, места почитания реликвий, закрепление в языке имени в качестве нарицательного. Его внешность, способность вести за собой массы людей, сложность и благородство натуры, способность видеть события отвлеченно и обобщенно - все это изобличает в нем персонажа валюатива, превосходящего всех остальных его носителей, и дает возможность утверждать, что в мифе об Ахиллесе, рассказанном нам, прежде всего, Го- мером, уже вычитываются аспекты, доказывающие наличие собственного содержания героя как элемента, центрирующего коллективную интерпретацию на себя.

Толковые и литературоведческие словари фиксируют и литературное значение термина «герой», усиливающее некоторые аспекты мифологической трактовки и позволяющее выявить новые оттенки интерпретации данного концепта. Это «действующее лицо в литературном произведении, художественный образ, отражающий человеческую индиви-

дуальность в жизненной судьбе, поступках, размышлениях о самом себе, других персонажах, об окружающей действительности»1. Нас будет интересовать «главный герой». Он также превосходит других - но персонажей произведения, а не реальной жизни. В чем его особенности? Во-первых, он создан автором, даже если речь идет об историческом персонаже, он будет увиден и понят автором. Он, конечно, обретет собственное существование в сюжете и последующих интерпретациях, но если бы не автор - героя, как и самого произведения с сюжетом, - не было бы... Во-вторых, в произведении герой может быть «плохим», в валюативе же он - только «хороший», отрицательный герой для ва- люатива - потенциальный враг. Превосходит он остальных в том, что центрирует повествование на себя: все, что происходит, происходит в сто судьбе, даже если это происходит с другими людьми, - их жизни вовлечены в судьбу героя, а не наоборот.

Блестящим и непревзойденным пока по глубине, непредвзятости и силе обобщений исследованием соотношения автора, героя и других лиц литературного произведения является, на наш взгляд, труд М.М. Бахтина «Автор и герой в эстетической деятельности»[11] [12].

Бахтин отмечает, что «эстетическое созерцание - как таковое - тяготеет к тому, чтобы выделить определенного героя... в каждом эстетически воспринятом предмете как бы дремлет определенный человеческий образ, как в глыбе мрамора для скульптора»[13], при этом следует отличать потенциального героя, скрытого в эстетическом опыте автора, и действительного героя, который, что называется, «приходит на готовое» - «действительный герой помещен отчасти в уже эстетизированный потенциальным героем мир...»[14]; в конце концов, он становится «ценностным центром» произведения: «все конкретно-единственные элементы произведения и их архитектоническое упорядочение в едином художественном событии осуществляются вокруг ценностного центра человека-героя... все, что здесь есть и значимо, есть лишь момент судьбы человека, судьбы его»[15]. Бахтин, следовательно, в явной форме сказал то, что имплицитно содержалось в текстах мифов, героическом эпосе и художественных произведениях: о ценностях можно узнать через жизнеописание героя, а не наоборот, художественный текст - текст о герое, в его жизни и смерти мы вычитываем ценностный контекст.

Ясно, что без произведения нет и его героя, но - верно и обратное. Героя ждут, в нем нуждаются, без него нет текста: «...без героя эстетического видения и художественного произведения не бывает...»1. Это наблюдение М.М. Бахтина для нас очень важно, аналогично тому, как это бывает с героем в отношении произведения о нем, без героя нет жизнеспособного валюатива, но и героем некто становится лишь в валюативе. Обычные носители валюатива могут себе позволить иногда где-то жить невалюативно детерминированной жизнью, но герой - никогда или, по крайней мере, об этом никто не должен знать. Его частная, прозаическая, наполненная бытом жизнь не видна сквозь ячейки валюатива, иначе это не герой.

Герой, как и произведение, утверждает автор хронотопной концепции текста, представляет пространственное и временное целое. Поскольку Бахтин говорит о словесном творчестве, его занимает проблем- ность того, как пространственная форма героя выражается посредством непластического искусства (что выходит за рамки нашего исследовательского интереса), сама же эта форма абсолютно признается: «пространственная форма внутри эстетического объекта, выраженного словом в произведении, не подлежит сомнению»[16] [17]. Особое значение придается даже не «обстоятельствам места», но внешнему портрету героя, его непосредственной телесности. Для нас оказывается здесь важным то, что внешность героя задается оценочно - автором, и затем - в интерпретациях читателя. Так, отмечая различия в способах описания телесности в разных жанрах словесного творчества - в эпосе, лирике и романе, - Бахтин подчеркивает, что «...всюду имеет место эмоционально-волевой эквивалент внешности предмета, эмоционально-волевая направленность на эту ...внешность, направленность, создающая ее - как художественную ценность... Внешнее тело человека дано, внешние границы его и его мира даны (во внеэстетической данности жизни), это необходимый и неустранимый момент данности бытия (бытие, как таковое, дано как ограниченное), следовательно, они нуждаются в эстетическом приятии, воссоздании, обработке и оправдании, это и производится всеми средствами, какими владеет искусство: красками, линиями, массами, словом, звуком»[18]. Внешний мир также становится внешним миром для героя, его предметы становятся соотносимыми с внешними и внутренними границами героя - границами тела и души, и таким образом реальный мир приобретает художественную символичность. Например, есть Петербург героев Достоевского, Москва - героев Толстого, Киев - героев Булгакова и т.п.

Время предметного мира также приобретает художественную ценность: это время жизни и смерти героя, причем, если жизнь неминуемо ведет к смерти, то последняя создает возможность «увековечивания памяти» героя: «Чем глубже и совершеннее воплощение, тем острее слышатся в нем завершение смерти и в то же время эстетическая победа над смертью, борьба памяти со смертью...»1. Ритм - внутренний метроном текста, пульсирует в этом движении событий от рождения к смерти и затем - к ее преодолению в «памяти будущих поколений»: «Ритм охватывает пережитую жизнь, уже в колыбельной начали звучать тона реквиема конца. Но эта пережитая жизнь в искусстве убережена, оправдана и завершена в памяти вечной»[19] [20] и далее: «Рождение и смерть и все лежащие между ними звенья жизни - вот масштаб ценностного высказывания и наличности бытия»[21]. Здесь не может быть «лишних подробностей». Упущение какого-либо из этих важнейших звеньев приводит в конечном счете к дегероизации, выхолащиванию «героических» смыслов. Показателен в этом отношении образ Ленина в фильме Сокурова «Телец», где показан только предсмертный период жизни главного персонажа. В этом образе герой большевистского валюатива не узнаваем. Пространственная и временная формы целостности героя не мыслятся отдельно от его смыслового целого. В художественном произведении смысловое целое предстает, прежде всего, как характер, когда все рассматривается в качестве описания личности героя, его оценки. При этом важными оказываются два аспекта: «кругозор героя и познавательно-этическое значение каждого момента (поступка, предмета) в нем для самого героя»[22], а также позиция субъекта, оценивающего героя, - у Бахтина первым таким субъектом является автор. В валюативе позицию выбирающего и оценивающего героя субъекта изначально занимают всевозможные идеологические «надзорные» инстанции. В этом смысле герой всегда не абсолютен, он специфицирован относительно валюатива, в противном случае он лишается своей валюа- тивной силы, способности мобилизовывать, вести за собой и т.п., причем не только при жизни, но и после нее. Взгляд на героя со стороны, внешней валюативу, поэтому может придать ироничный смысл концепту «герой». Так, например, звучит название известной повести Лермонтова.

Для прояснения обобщающего значения валюативной концепции представляет интерес различение Бахтиным двух видов построения героических характеров: классического, при котором герой находится во власти Судьбы, осуществляя ее необходимость, и романтического, задающего «самочинного» и «ценностно-инициативного» героя. Классическими видятся герои изнутри валюатива, «сделавшего» их: они так поступают, потому что невозможно иначе, потому что они таковы и потому что так предзадал их Судьбу создавший их валюатив, в свою очередь также немыслимый именно без таких, а не других героев (как возможно христианство без биографии Христа, как она нам известна?). В этом смысле классический герой всегда предсказуем: «все, что совершается и происходит, развертывается в заранее данных и преопределенных границах, не выходя за их пределы: совершается то, что должно совершиться и не может не совершаться...»1. Классический герой не может быть в чем-то виноват или за что-то ответствен, поэтому не знает ни покаяния, ни суда, в его разоблачение почти никогда не верят, по крайне мере, сразу и все члены сообщества одновременно, а если это все-таки происходит - валюатив становится обреченным на гибель.

Безусловно, должна быть почва, в которой укореняется судьба классического героя. Таковой, говорит Бахтин, является ценность рода, происхождения: «В вопросе: кто я, звучит вопрос: кто мои родители, какого я рода. Я могу быть только тем, что я уже существенно есмь; свое существенное уже-бытие я отвергнуть не могу, ибо оно не м о е, а матери, отца, рода, народа, человечества...»[23] [24]. Таковы, например, герои национальных валюативов («сыновья своего народа»), таков главный герой христианской разновидности религиозного валюатива (пришедший «по воле отца»). В нашей терминологии это герой, которого порождает уже ставший валюатив.

Герой второй характерной разновидности - романтический, также находится во власти, но не Судьбы, а Идеи. Ряд его жизни, приведшей его, в конце концов, к героизму, начинает он сам, а не род и не валюатив, он сам - родоначальник и основатель валюатива. «Здесь, - пишет Бахтин, - индивидуальность героя раскрывается не как судьба, а как идея, или, точнее, как воплощение идеи. Герой, изнутри себя поступающий по целям, осуществляя предметные и смысловые значимости, на самом деле осуществляет некую идею, некую необходимую правду жизни, некий прообраз свой...»[25]. Таковы, например, герои валюатива политического революционера. Завершая анализ концепта героя, как он описан у М.М. Бахтина, отметим, что важнейшие черты героического, в чувственно-образной, поэтической форме репрезентированные мифами и эпосом, Бахтиным были эксплицированы в качестве особенностей героя литературного произведения. Но даже с учетом такого конкретизирующего сужения эта экспликация оказалась чрезвычайно эффективной: была отрефлексирована центрирующая все осмысленное содержание мира на себя роль героя. Однако литературоведческие и даже более широкие эстетические границы изначально сделали исследовательские задачи, решаемые в работе «Автор и герой в эстетической деятельности», более частными, чем это предполагает потенциал самого концепта «герой». Например, предложенная Бахтиным градация героев с позиций более общего, чем литературоведческий или эстетический, валюативного подхода выглядит, в конечном счете, несколько искусственной. Она, конечно, оправдана, скажем, с точки зрения исторических отличий традиционных героев от героев рефлексирующих, способных к ломке традиции и созданию сообществ вокруг себя и избранной ими идеи. Других различий нет, валюативная канва у них одна и та же, и именно это совпадение проливает свет на смыслы героического, скрытые в тени частных отличий. Г ерой, вне зависимости от конкретных контекстов, - это всегда тот, кто показывает, как жить, говорить, действовать, побеждать, любить, ненавидеть, чувствовать и оценивать, осмысливать мир в соответствии с валюативом, который он воплощает, предъявляет, делает зримым, наблюдаемым и центром которого он становится.

Изнутри валюатива герою как предводителю сообщества в целом, гибнущему в бою, но до этого принесшему много побед, противостоит мученик. Можно было бы пойти по пути отождествления мученика и героя. Но в этом случае, по нашему убеждению, важные особенности героического и мученического были бы утрачены. Мученик не показывает, как побеждать врагов всем валюативом со значительными людскими потерями, оставаясь при этом выжившим. Мученик совершает только один подвиг, и этот подвиг - его личная добровольная, страдальческая смерть. До свершения этого своего последнего и единственного подвига мученик живет просто правильной валюативной жизнью - таких, как он, может быть бесчисленно много. Именно поэтому мученик вызывает такое сочувствие: он - жертва врагов. Как правило, в историях о мучениках им предлагается отречение от валюатива в той или иной форме, но мученик обязательно предпочтет смерть, выглядящую как казнь. Мученики, в отличие от героев, не бывают «бывшими», их невозможно развенчать и, в отличие же от героев, они показывают лишь, как добровольно и от этого- жертвенно, умирать за валюатив. Герой может обратиться в мученика, если он погибает не в открытом и свободном бою с врагами, но оказывается в их полной власти. Тогда над ним неизбежно возникает ореол мученичества: он по своей воле предпочитает смерть предательству валюатива. Из ярчайших недавних прецедентов подвигов мученичества, конечно, выделяется поступок лейтенанта полиции из Дагестана Магомеда Нурбаганова, потрясший российскую общественность. Бандиты принуждали его призвать коллег уйти с работы, но последними словами Магомеда, адресованными соратникам, стали «Работайте, братья». Поступок воспринимается как героический в смысле подвижнического характера. Он мобилизует так же, как и призыв героя-полководца в бою. Но есть здесь и особенность мученичества - выбор того, как поступить, совершается исключительно в сторону самоубийственную, без надежды на выживание, при этом никто другой не погибает.

Тема мученичества, разумеется, наиболее широко представлена в соотнесении с валюативом христианства, что естественно для религии, главную ценность которой несет в себе фигура мученика. Мученики, а не герои, невинно гибли по приказу Нерона в цирке, житие мучеников, а не героев, так ярко описано в религиозных текстах. Однако мы полагаем, что в других валюативах можно обнаружить наряду с героическим мученическое. В любом случае и герои, и мученики персонифицированно характеризуют валюатив и его приверженцев.

Если мученики отличны от героев изнутри валюатива, то враги - извне. Враги убивают мученика-жертву, враги угрожают валюативу в целом, врагов необходимо побеждать без пощады. Функциональность героя и врага проявляется в особенности, если враг некоторого валюатива явля-

ется героем для другого. Будучи антонимической, эта пара диагностирует непримиримость двух валюативов. Особое значение приобретает оппозиция «герои/враги» в ситуации столкновения частных валюативов внутри некоего более общего валюатива, так или иначе связывающего их. Для сохранения этого более общего целого необходимо либо вырабатывать общие интерпретации по поводу героического и вражеского, либо максимально снижать значимость частных валюативных интерпретаций, принимая принципы толерантного отношения к обоим валюативам, если ни в одном из них не нарушаются базовые права человека.

Особую важность персона врага приобретает в тоталитарном валюа- тиве, нуждающемся в ней не меньше, чем в герое. Опасность перед лицом всегда угрожающего врага оправдывает тотальность валюатива, мобилизует его агентов на совместную борьбу, заставляет искать (и находить) врагов внутри валюатива и изолировать их. Чего стоят показательные суды, казни и просто расправы над врагами валюатива. Это удерживает людей вокруг валюативного центра, даже если этот валюатив навязан. Образ врага своеобразно культивируется не меньше, чем героя, время от времени обновляясь новыми «враждебными» подробностями с использованием всех возможных ресурсов - от информации о действительно враждебных поступках до прямой лжи. Наиболее яркие тоталитарные валюативы начинали свою жизнь с борьбы с врагами. Среди них, например, валюативы диктатуры пролетариата и немецкого нацизма. Враг всегда виновен, но изначально он виновен во всем, что случается с сообществом плохого. Это плохое должно быть устранено, следовательно, в сопротивлении врагу. Враги, таким образом, стоят у истоков формирования валюатива, его «замеса», в особенности жестко центрированных, непримиримых к Другому, отождествляемому с фигурой врага. Отечественная история располагает прецедентами валюативного конструирования с центрацией на враге. В значительной степени это относится к валюативным смыслам, доминирующим в сталинский период советской истории. Слово «враг» и особенно выражение «враг народа», их различные синонимы - «классовый враг», «враг рабочего класса и трудового крестьянства», «внешний враг», «внутренний враг», а также публичная идентификация с образом врага социальных групп и отдельных лиц были одинаково свойственны прокурорской и бытовой, журналистской и научной риторике. Ощущение присутствия врага должно было стать неотъемлемым свойством социальной жизни на любом уровне. Эти маркеры языка эпохи выглядят естественно в обвинительных речах Вышинского, относящихся к знаковому делу по разгрому троцкистов (имя Троцкого в подавляющем большинстве случаев не употребляется без ярлыка «враг народа»[26]), в политической публицистике признанных писателей (публикация статьи Горького «Если враг не сдается, его

уничтожают»1 относится не к военному времени). Однако имеются и научные публикации, относящиеся к естествознанию или точным наукам, в которых авторы ищут и находят врагов, указывая при этом на их политическую неблагонадежность и социальную опасность. Статья, например, математика с международной известностью, относящаяся к 1930 году, в первом же абзаце содержит упоминание конкретных математической школы, института и издания в контексте недостаточной партийности и классовости осуществляемых и публикуемых ими математических исследований; краткое введение заканчивалось оборотом «зато среди членов этого общества (Московское математическое общество. - Ю.К.) был довольно значительный процент белых эмигрантов»[27] [28] [29]. Гуманистическая, просветительская, прогрессивная идея популяризации математических знаний, издания учебников по элементарной математике сопровождается в завершении статьи одобрением «чистки» (также популярное и слово, и мероприятие ^ранней советской эпохи) Ленинградского математического общества . В данном случае речь идет о намеренном построении и постоянной реконструкции многоликого образа врага в целях социальной консолидации в сложнейшей экономической ситуации и возможности политического противостояния Сталину со стороны не менее амбициозных революционеров. Но валюатив, мотивирующий общество, прежде всего на борьбу с врагом, может быть конструктивным, если он опирается на реальные угрозы существованию общности. Так, совершенно иначе, чем в мирное время, зазвучали слова из заголовка вышеупомянутой статьи Горького в 1942 году[30] о необходимости физического уничтожения военнослужащих германской армии, не желающих сдаваться в плен и разоружаться. Социальный смысл фигуры врага, таким образом, существенно определяется обстоятельствами ее порождения: это всегда некие угрозы, но их нацеленность, сила и риски для общности зависят от актуальных общественно-исторических условий.

Современная общественная жизнь, отмеченная все возрастающей ролью информационных ресурсов, расширением возможностей влияния на интерпретационные процессы - прежде всего, смыслопорождение - характеризуется тем, что можно назвать искусственностью смыслов в том отношении, что последние могут целенаправленно создаваться, распространяться и навязываться посредством информационных технологий. Образ врага не стал исключением. Новейшая история Украины свидетельствует о создании такого образа на государственном уровне, оправдании наличием такого врага, которым была объявлена Россия, экономиче-

ских проблем, войны на юго-востоке, а также переинтерпретации истории и действий реваншистских политических сил[31]. В целом же враг - фигура валюативообразующая в гой же степени, что и герой.

Персонификаторы валюатива репрезентируются в специфических знаковых формах. Это могут быть вербальные, невербальные, комплексные знаковые средства реперезентации, но для героя и мученика они всегда возвеличивающие, а для врага - уничижительные. Так, героический эпос и житие святых великомучеников можно противопоставить приговорам, фельтонам, басням, шаржам, карикатурам, но на самом деле каждый из этих жанров несет в себе смыслы, связанные со всеми персонификатора- ми валюатива - явно или подразумевая их, непосредственно называя их или создавая нужный фон для интерпретации тех или иных ключевых ва- люативных фигур.

Герои, мученики и враги образуют то, что нам хотелось бы назвать персонифицирующей дугой валюатива, отделяющей его от внешнего ему мира и замыкающей его изнутри по идентификаторам, которые, в отличие от неперсонифицированных компонент валюативной матрицы, можно определить непосредственно остенсивно или которые имеют визуальные образные аналоги.

  • [1] Чудинов А.Н. Герой // Чудинов А.Н. Словарь иностранных слов, вошедшихв состав русского языка. URL: http://enc-dic.com/fwords/ Geroj-9339.html
  • [2] Даль В. Словарь живаго великорусскаго языка. Т. 1-4. Т. 1. М., СПб.: Изда-Hie книгопродавца-типографа М.О. Вольфа, 1880. С. 359.
  • [3] Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Герой // Толковый словарь русского языка.URL: http://ozhegov.info/slovar/7qB9*
  • [4] Мелетинский Е.М. Культурный герой // Мифы народов мира. М.: Сов. эн-цикл., 1982. С. 25
  • [5] Лосев А.Ф. Мифология греков и римлян. М.: Мысль, 1996. С. 84.
  • [6] Вересаев В. К пониманию событий, о которых рассказывают «Илиада» и«Одиссея»//Гомер. Илиада. 1ЖЬ: az.lib.rU/g/gomer/text_0040.в^т!.
  • [7] Гомер. Илиада. URL: az.lib.ru/g/gomer/text_ 0040.shtml.
  • [8] 2 Лосев А.Ф. Гомер. 2-е изд., испр. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 279.
  • [9] Там же. С. 281.
  • [10] Там же. С. 283.
  • [11] Книгин Е.А. Словарь литературоведческих терминов. 1ЖЬ:http://www.licey.net/lit/slovar/geroi.
  • [12] Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин М.М.Собр. соч.: в 7 т. Т. 1: Философская эстетика 1920-х годов. М.: Русские словари;Языки славянской культуры, 2003. С. 69-23.
  • [13] Там же. С. 85-86.
  • [14] Там же. С. 86.
  • [15] Там же. С. 85.
  • [16] Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности... С. 86.
  • [17] Там же. С. 169.
  • [18] Там же. С. 170-171.
  • [19] Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности... С. 200.
  • [20] Там же. С. 201.
  • [21] Там же. С. 203.
  • [22] Там же. С. 234.
  • [23] Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности... С. 237.
  • [24] Там же. С. 238
  • [25] Там же. С. 239.
  • [26] Вышинский А.Я. Троцкий, Зиновьев и Каменев - заклятые враги Советского Союза// Вышинский А.Я. Судебные речи. М.: Госюриздат, 1955. С. 392-397.
  • [27] Горький М. Если враг не сдается, его уничтожают. 1ЖЬ: http://gorkiy.lit-info.ru/ gorkiy/articles/article-344.htm.
  • [28] Яновская С.А. Очередные задачи математиков-марксистов // Под знаменеммарксизма. 1930. № 5. С. 87.
  • [29] Яновская С.А. Указ. соч. С. 94.
  • [30] Сталин И.В. Приказ народного комиссара оброны, 23 февраля 1942 г.,№ 55, г. Москва // Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского народа. М.: ОГИЗ, 1947. С. 49.
  • [31] См., например: Порошенко П.А. Новогоднее поздравление украинскому народу 31 декабря 2014 г. 1ЖЬ: https://tsn.ua/politika/novorichne- zvemennyaprezidenta-ukrayini-petra-poroshenka-video-tekst-400602.html; Стратегия национальной безопасности Украины: утв. указом президента Украины от26 мая 2015 г. № 287/2015.1ЖЬ: http://zakon3.rada.gov.ua/laws/show/287/2015
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>