Полная версия

Главная arrow Литература arrow Когнитивная поэтика: предмет, терминология, методы

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

КОНЦЕПТ «СЧАСТЬЕ»

Художественные концепты - идеальные единицы авторского сознания - не даны исследователю непосредственно. Языковые способы их репрезентации пронизывают всю словесную ткань художественного произведения, и для того чтобы восстановить по этим «нитям» причудливый ментальный узор писательской концептосферы, предлагаются различные когнитивные методики.

Наибольшую распространенность, пожалуй, приобрела методика концептуального анализа, базовым понятием которой является понятие когнитивно-пропозициональной структуры, принимаемой за основной способ репрезентации концепта В качестве составляющих этой структуры рассматриваются позиции субъект - предикат, субъект - атрибут, предикат - временной параметр и другие. Однако не следует забывать, что индивидуальный концепт - это перцептивно-когнитивно-аффективное образование (А.А. Залевская), и любой крен в сторону логического постижения мира искажает не только природу художественного творчества, но и природу человеческого познания вообще. Предложенная схема анализа продуктивна для описания концептов с логическим ядром, но навряд ли целесообразно распространять её на другие типы концептов, например, эмоциональные (любовь, счастье, тоска и др.).

Так, спорным представляется утверждение, что ядром художественного концепта «счастье» является когнитивно-пропозициональная структура, приядерную зону представляют лексические репрезентации этой структуры, ближайшую периферию - образные репрезентации, а дальнейшую - эмоционально-оценочные смыслы[1] [2]. Считаем, что счастье как эмоциональный концепт обладает чувственным ядром, а его оценочный слой никак не может быть отнесен к периферии, ибо само понятие счастье можно определить как «положительное эмоциональное состояние субъекта, вызванное положительной оценкой собственной судьбы»[3] [4]. Следовательно, данный концепт имеет интеллектуально-эмоциональную природу, поэтому при его описании важно остановиться на соотношении всех слоев концепта - и понятийного (логического), и предметно-чувственного, и образного, и ассоциативного.

Выбор концепта «счастье» предопределяется в значительной степени методологическими причинами. Во-первых, как уже было отмечено выше, счастье как эмоциональный концепт позволяет верифицировать предложенную нами методику концептуального анализа на еще одном типе ментальных образований (рассмотренные ранее концепты относились к предметным («снег») и концептам-гештальтам с чувственно воспринимаемым ядром («сияние»). Во-вторых, счастье, согласно утверждению С.Г. Воркачева, «по всем параметрам соответствует узкому пониманию концепта как культурно специфической вербализованной метафизической ценности» . Параметризация лингвокультурного концепта «счастье», проведенная С.Г. Воркачевым, составляет общекультурный фон описания художественного концепта «счастье».

Исследование С.Г. Воркачева имеет «выходы» и в поэтический дискурс. В частности, установлены наиболее частотные образные модели концептуализации счастья (жидкостная, газообразная, световая, биоморфная) и его интерпретация в рамках основных фелицитарных концепций (т.е. наполнение понятийного слоя концепта). По мнению

С.Г. Воркачева, в русском поэтическом сознании представлены, прежде всего, эпикурейская (счастье - покой), гедоническая (счастье - наслаждение), стоическая (счастье - в душе человека), телеологическая (счастье - жизненная цель), пассионарная (счастье - борьба) и нигилистская («на свете счастья нет») концепции счастья.

Однако конкретные примеры, подобранные из поэтических текстов, убеждают в том, что поэты - не всегда последовательные философы и в рамках одной концепции им тесно. Так, цитаты из стихотворения И. Анненского («Что счастье?») иллюстрируют

  • • эпикурейскую («Или оно <счастье. - И.Т.> в дожде осеннем? В возврате дня? В смыканьи вежд? В благах, которых мы не ценим За неприглядность их одежд?»);
  • • стоическую («А сердцу, может быть, милей Высокомерие сознанья, Милее мука, если в ней Есть тонкий яд воспоминанья»);
  • • нигилистскую («Ты говоришь... Вот счастья бьется К цветку прильнувшее крыло, Но миг - и ввысь оно взовьется Невозвратимо и светло») концепции счастья.

При всей важности дискурсивных «проговариваний», типично поэтическим приёмом «обработки» абстрактного понятия является его метафорическая концептуализация. В поэзии И. Анненского представлена универсальная ориентационная метафора, соотносящая положительные эмоции с верхом: «Но миг - и ввысь оно взовьется Невозвратимо и светло» (185). Одновременно метафора «крыло счастья» отсылает к био- морфной модели концептуализации. Типичный образ «птицы счастья» обновлен здесь за счет использования метонимической детали.

В кантате «Рождение и смерть поэта» счастье также соотносится с верхом, но это, так сказать, абсолютный верх - за гранью земного бытия («над ним горит бессмертный день»). Душа поэта стремится

С немого поля,

Где без ненастья,

Дрожа, повисли Тоски туманы,- Туда, где воля,

Туда, где счастье,

Туда, где мысли Простор желанный! (79)

«Счастье» как желаемый объект подается Анненским средствами синтаксического параллелизма (усиленного анафорой) в обрамлении двух других абсолютных ценностей национального (в том числе пушкинского) поэтического дискурса - воли и свободы мысли.

Из других моделей образной концептуализации востребованной оказывается световая модель (счастье искршось) и газообразная модель (я счастьем обвеял чужим).

Наряду с метафорическим подходом к описанию эмоциональных состояний в лингвистической семантике применяется так называемый прототипический подход, описывающий эмоцию через типичную ситуацию ее возникновения (Ю. Апресян, И. Мельчук, А. Вежбицкая). При этом важна не только ассоциация логического плана (счастье - это любовь, свобода, недостижимая мечта), но и ее образно-конкретные проявления - то, с чем у поэта связано ощущение счастья, т.е. то, что образует предметно-чувственный слой концепта:

...Ужас краденого счастья,- Губ холодных мёд и яд,

Жадно пью я, весь объят Лихорадкой сладострастья.

Этот сон, седая мгла,

Ты одна создать могла,

Снега скрип, мельканье тени,

На стекле узор курений

И созвучье из тепла

Губ, и меха, и сиреней (154).

Ассоциация, счастье - любовь, наверное, одна из самых стабильных в русской поэзии. Жидкостная метафора счастья - одна из самых распространенных в поэтическом дискурсе (сравните: жажда счастья, упоение счастьем, душа полна счастьем и др. поэтические формулы). Но поэтический образ, который рождается на пересечении этих почти банальных (с точки зрения логики) схем - неповторим, свеж и уникален. Два оксюморона подряд {ужас счастья, мёд и яд), смелый дисфемизм любви {лихорадка сладострастья), чувственно-конкретизирующая, си- нестетическая метафора-перифраза счастья {губ холодных мёд и яд), делающая его непосредственно ощутимым, переживаемым - вот оно «созвучье из тепла Г уб, и меха, и сиреней».

Ещё один предметный образ счастья у Анненского - «золотой обман мая», репрезентирующий ассоциацию счастье - мечта.

В поэтическом мире И. Анненского «обман мая» - устойчивый паро- нимический образ. Семантема «май» внутренне-антиномична: она связана одновременно и с мечтой, и с невозможностью её осуществления (это «время надежд и мечтаний» и - на уровне метаописания, в полном соответствии с семантикой Петербургского текста - «месяц призрачных, обманчивых надежд»). Отрефлексирована эта семантика в «Петербурге»: «Даже в мае, когда разлиты Белой ночи над волнами тени, Там не чары весенней мечты, Там отрава бесплодных хотений». В «Мае» эта отрава названа иначе - счастьем:

И разлучить не можешь глаз Тыс пыльно-зыбкой позолотой,

Но в гамму вечера влилась Она тоскующею нотой

Над миром, что, златим огнем.

Сейчас умрет, не понимая,

Что счастье искрилось не в нем,

А в золотом обмане мая,

Что безвозвратно синева,

Его златившая, поблекла...

Что только зарево едва Коробит розовые стекла (59).

Ещё одна поэтическая ассоциация связывает счастье и творчество: «И в мокром асфальте поэт Захочет, так счастье находит» («Дождик»).

Но если предметные образы счастья неповторимы, а парадигмы поэтических образов универсальны, если поэты не придерживаются определенной концепции счастья, то на каком уровне концептуализации искать специфику литературной школы? Попробуем ответить на этот вопрос, рассмотрев концепт счастья Г. Иванова в проекции на единый текст поэзии «парижской ноты».

Чувственный, непосредственно переживаемый, слой концепта связывает ощущение счастья лирического героя поэзии Г. Иванова с состоянием головокружения: «И легкое ветвей движенье Напоминает вновь, что есть желанья дрожь И счастья головокруженье» (233); «Голо- вокруженье с утра началось, Всю ночь продолжалось головокруженье, И вот - долгожданное счастье сбылось: На миг ослабело Твое притяже- нье» (392).

В основе понятийного слоя концепта лежат элементарные когнитивные признаки «желание» и «благо».

В то же время синтагматические партнеры лексемы вербализуют компоненты «алогичность» (бессмысленное, безрассудное, беспамятное), «невозможность», «нереальность» (хваленое), «временность» (неверное, погибшее).

Утверждения об отсутствии счастья облекаются Г. Ивановым в форму прямых логических суждений: «Счастья нет, мой бедный друг... Счастья нет, и мы не дети. Вот и надо выбирать - Или жить, как все на свете, Или умирать» (282).

Когнитивные признаки «иллюзорность», «редкость», «недостижимость», «недолговечность» кладутся в основу метаморфических и метафорических обозначений счастья, образующих образный слой в содержании концепта: счастье - рыбка, счастье - лед, счастье - камень, счастье - птица.

Г. Ивановым используются все основные модели метафоризации счастья, встречающиеся в русской поэзии - жидкостная, зооморфная, реиморфная, флористическая, пространственная и световая: «Счастье - это глухая, ночная река, По которой плывем мы, пока не утонем, На обманчивый свет огонька, светляка...» (528); «На синем белая полоска - Граница счастья и беды» (355); «Над закатами и розами - Остальное все равно - Над торжественными звездами Наше счастье зажжено» (255) и др.

Ассоциативный слой в содержании концепта позволяет выявить те объекты поэтического мира, на которые направлена интенция лирического героя.[5] Динамика ассоциатов ключевой лексемы сигнализирует об изменениях, происходящих в этом концепте от раннего к позднему периоду творчества.

В поэзии Г. Иванова петербургского периода ассоциатами счастья выступают природные объекты: «Мое единственное счастье - Деревья, камни и вода!». Эмоциональное состояние счастья вызывает общение с миром искусства, любовное чувство: «водомет лепечет, ниспадая, Лепечет и звенит о счастии тоски, Которая, как ночь, блаженна и просторна...» (467).

В эмигрантских сборниках с осознанием счастья связываются образы детства и покинутой родины.

Анализ образных выражений, включающих лексему «счастье», позволяет корректировать первоначальное представление о «фелицитар- ном нигилизме» Г. Иванова. Провозглашенный логически, прямым номинативным употреблением, он «снимается» метафорическими конструкциями, утверждающими существование счастья как процесса и результата поэтического творчества, коррелята жизни как противоположности небытию.

Внутренний антиномизм позиции художника проявляется и в специфике символического слоя концепта.

С одной стороны, Г. Ивановым отвергаются общепринятые символы счастья, например, счастливая судьба - звезда (ср. фразеологизм «родиться под счастливой звездой»): «Блестит звезда. Идут года, Идут века, а счастья нет...» (515).

В то же время поэт создает собственную символику счастья. Индивидуально-авторскими символами счастья являются в поэзии Г. Иванова розы и закат.

Итак, счастье воспринимается Г. Ивановым как антиномичная эмоция, сопрягающая рациональную оценку и интуитивное чувствование, страдание и наслаждение, желание и невозможность, личность и судьбу.

  • [1] Бабенко Л.Г., Казарин Ю.В. Лингвистический анализ художественного текста. Теория и практика. М.: Флинта: Наука, 2009.
  • [2] Бабенко Л.Г., Казарин Ю. В. Указ. соч. С. 67.
  • [3] Воркачев С.Г. Концепт счастья в русском языковом сознании: опыт лингвокультурологического анализа: монография. Краснодар: Технический университет КубГУ, 2002. Указ. соч. С. 40.
  • [4] Воркачев С.Г. Указ. соч. С. 56.
  • [5] Базылев В.Н. Эйдетическая дескрипция эмоций: радость // Филологияи культура: материалы II Международной конференции. В 3 ч. Тамбов: Изд-воТГУ, 1999. Ч. III. С. 54-61.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>