Полная версия

Главная arrow Литература arrow Двенадцать веков яванской литературы. Обзорный курс

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

«МОЯ ОБИТЕЛЬ»

(1995 г.)

Новое вдохновение

С тех пор как Интойо развеял обаяние мачапатного стиха своими сонетами, у поэтов, пришедших после него, не было причин ограничиваться лишь одной формой, заимствованной у Запада. Они воспроизводили и другие формы и активно экспериментировали. Такое положение сохраняется и теперь. Идет ли речь о таком нововведении, как рифма, или о многовековых традициях, касающихся размера, длины стихов или строф, — кажется, что все охвачено бурными изменениями. Далеко не все, что пишется, следует признать стихами. В частности, появляются тексты, содержание которых в равной мере передается и расположением строк, и языковым материалом (голландский читатель может вспомнить в связи с этим произведения Паула ван Остай- ена), или же текст представляет собой нечто среднее между стихами и прозой; есть даже стихотворения, которые можно читать в любом порядке, причем читателю, очевидно, надо выбрать самому, откуда начать. Наконец, немаловажная черта современной поэзии — трудность ее понимания. Мне, по крайней мере, смысл многих стихотворений непонятен — либо из-за обилия незнакомых слов, либо потому, что их содержание остается абракадаброй даже после того, как решены все проблемы с лексикой.

Автор сравнительно умеренный в этом разгуле обновленчества — Листи А. С. (Liesty или Liesti AS), псевдоним поэтессы Сулистьорини А. С. Она родилась в 1968 году в уезде

Гунунгкидул возле Джокьякарты. После окончания педагогического института по отделению яванского языка и литературы она работает учительницей средней школы и входит в писательское объединение «Джокьякартская мастерская яванской словесности» (Sanggar Sastra Jawa Yogyakarta) как непрофессиональный литератор. Ряд ее стихотворений вышел в 1994-1995 годах в виде трех сборников. Мне неизвестны какие-либо принадлежащие ей романы или рассказы.

Постоянная тема стихов Листи — любовь мужчины и женщины в природном окружении. Природа изображается безо всякой привлекательности, в ней настойчиво подчеркивается боль, зловоние, болезнь и смерть. Можно сказать, что за любовной темой все время проступает другая — тема бренности.

Многие стихотворения Листи трудны для восприятия. Среди тех, что доступны моему пониманию, выберем для разбора одно, озаглавленное «Моя обитель» (Panggonku).

Panggonku

Panggonku Papan kang sumpeg uwuh worsuh banyu butheg cinarub hawa lumebu saselane gubug inganam deling ngganda badheg Panggonku ing pinggiring

kali kekancan wredhu lan cacing-cacing anglur selur semut angrubung pating sruwing jingklong gojegan peteng dolanan raga, dolanan nyawa gawe mrinding

Моя обитель

Тесное местечко,

мусора куча, мутная вода,

купно с воздухом из щелей хибарки,

сплетенной из грязного вонючего бамбука.

Обитель моя на берегу

речки с возней компании пиявок и червяков, лезут длинные процессии муравьев, тучи москитов разгуделись во мгле, в дрожь бросают игры тел и игры душ.

Очевидно, что лирическое «я» обитает не в Аркадии. Хотя отдельные детали в стихотворении могли бы подтолкнуть голландского читателя к такому восприятию (жизнь у реки, в бамбуковой хижине), контекст это исключает. Яванскому читателю контекст не требуется, он сразу свяжет ключевые слова kali ‘река’ и gubug ‘хижина, хибарка’ с бедностью, потому что так живут те, у кого ничего нет. Примитивное антисанитарное жилье, зловонное и полное москитов — на Яве это удел тех, кто живет с видом на реку.

Как воспринимает эту ситуацию лирическое «я», выясняется благодаря некоторым словам и словоформам, стиль которых не очень к ней подходит. В результате эти слова получают ироническое звучание или кислый привкус. Мой первый пример, может быть, несколько натянут, но я все- таки его приведу. Первая строка начинается словом рарап ‘место (пребывания)’. Вообще это слово стилистически нейтрально, лишено позитивной или негативной оценки. Но оно вызывает ассоциацию с высоким положением и богатством через производное от него слово таран ‘устроиться (на месте)’. Последнее составляет часть выражения wis таран ‘занять местечко, устроиться на (хорошем) месте’, то есть на должности, которая обеспечивает недурной доход. Естественно, контексту это не соответствует, так что слово рарап получает иронический оттенок.

Глагол cinarub в третьем стихе — пассивная форма от carub ‘смешивать, примешивать’ — содержит архаичный инфикс -in- древнеяванского языка (кави в яванской поэтике); обычной формой была бы dicarub с префиксом di-. Применение этого книжного аффикса в контексте, где упоминается зловоние, — еще один пример иронического употребления.

Иронию можно усмотреть и в словах kekancan в седьмом и gojegan в девятом стихе. Перевод «в компании» — слабо передает значение слова kekancan, образованного от капса ‘друг, товарищ’, a gojegan значит ‘возиться, дурачиться’. То и другое можно приписать москитам, но не имея в виду дружбу и добрые чувства.

Чьи тела и души упоминаются в последнем стихе — пиявок и червей или людей? Если это о насекомых, то «дрожь» в том же стихе вызвана подвижностью этих извивающихся существ. Перевод слова nyawa как «душа» здесь не точен, скорее надо перевести его как «жизнь» или «живость, оживленность». А если речь идет о телах и душах людей, то возникает вопрос, почему вдруг появилось это значение и каков смысл последнего стиха.

Но выше в тексте неявно уже подразумевалась человеческая жизнь — благодаря использованию местоимения -ки ‘мой’ в слове panggonku ‘обитель моя’ и слова gubug ‘хижина, хибарка’, предполагающего присутствие человека. О чем же говорит «игра тел и душ»? Мне думается — о жизни или, может быть, о любви, которая расцветает на фоне болезни и смерти. Это прочитывается в предшествующем упоминании насекомых. Они названы не зря. Пиявки и москиты, черви и муравьи имеют прямое отношение к смерти и всему, что ей сопутствует. Они угрожают человеческому телу, переносят болезни, уничтожают трупы. Люди могут беззаботно предаваться жизни и любви, но среди нас живут болезни и смерть, делающие наше существование ужасающе бессмысленным.

Какое из двух толкований верно, определить из текста не удается; может быть, применимы оба.

Хотя рифмовка и деление на строфы в современной поэзии не играют такой роли, как прежде, это не значит, что они вообще вышли из обихода. И автор «Моей обители» не оставила свое стихотворение безо всякой формальной структуры.

В первую очередь это деление на две части с интервалом между стихами 4 и 5. Это формальное деление соответствует содержательному: первые четыре строки изображают жилище и его состояние, а последующие — природное окружение. Последняя строка по содержанию отличается от остальных, но внешне это не показано — она присоединена к предшествующим.

В других отношениях связь формы и содержания установить трудно: в обеих частях стихотворения число строк разное, одни строки образуют целое предложение, в других умещается два предложения или конец предложения переносится в следующую строку. Предложение в начале второй части занимает три строки. У меня нет объяснения такому построению.

Ограниченно присутствует и рифма (см. окончания строк 1, 2,4, а также 7 и 10). В двух начальных строках рифмовка вполне отчетлива. Она усилена совпадением звуков и и b во второй строке и еще больше в конце слов uwuh worsuh. Третья строка, хотя и не рифмуется с первыми двумя, содержит сходные звуки в словах cinarub, lumebu, gubug (три b, четыре и). В четвертой строке звуковых совпадений нет вплоть до конечной рифмы, возвращающей к первым двум строкам, — остроумный прием, который поражает читателя и завершает строфу как единое целое.

Вывод

«Моя обитель» может прочитываться двояко. Во-первых, налицо критическое освещение условий жизни в обществе и намек на несправедливое распределение материальных благ. Это толкование поддерживается иронией, с которой говорится об обездоленных, и мрачным видом окружения, которое досталось им от природы: вместо щебечущих птиц в воздухе снуют москиты, а вместо привлекательных четвероногих пейзаж заполнен кишением насекомых.

Можно рассматривать стихотворение и как выражение личного авторского взгляда на жизнь. При таком толковании оно утверждает последней строкой, что всякая жизненная активность людей оканчивается могилой.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>