Полная версия

Главная arrow Финансы arrow Бухгалтерский учет как сумма фактов хозяйственной жизни

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Границы демистификации и скептицизм в учете

Демистификация показывает, что бухгалтерские процедуры и их теоретическое обоснование скрывают все информационное многообразие бухгалтерского учета.

Весь представленный текст подводит нас к этому выводу.

Скептицизм — вот удел успешного бухгалтера. Никаких иллюзий — символ его веры. И в решении проблем, с которыми он сталкивается, ему следует исходить из того, что любая анализируемая проблема предполагает как минимум два логически обоснованных утверждения. Тут достаточно вспомнить парадоксы бухгалтерского учета и понять возможности их влияния на учетную политику, в основе которой должен лежать принцип деконструкции, введенный нашим современником Дерридой. Это прежде всего аналитический принцип, предполагающий, что любая проблема должна быть представлена в виде текста. «Нет ничего кроме текста» — его любимый афоризм. Примат текста хорошо понятен бухгалтерам, всегда помнящим великие правила В. Швайкера: «Нет документа — нет факта хозяйственной жизни» или «Документ — это факт». Отсюда документы — это то, что формирует наш профессиональный язык. Не случайно сам Деррида писал, что текст всегда изложен на определенном языке, а любой язык «...не является ни абсолютным, ни точным, ни логичным. В каждом слове, каждой фразе и даже способе построения предложений заложены возможности появления двусмысленностей, искажающих значение» [Цит. по: Стретерн, с. 42 J. Поскольку каждая научная теория всегда представлена определенным текстом, который изложен на определенном языке, постольку объяснение и/или описание любой проблемы соответствует, в духе изостении, минимум двум теориям и, как правило, альтернативным. Не случайно П. Фейерабенд (1924—1994) обратил внимание на то, что эти «...теории взаимоне- переводимы, потому что таковы те научные языки, на которых они сформулированы» [Нарский, с. 18]. Это значит, что слои бухгалтерского учета в соответствии с законом границы объясняются различными теоретическими положениями и, что самое главное, согласно тому же закону «взаимонепереводимы», так как, скажем, в бухгалтерском учете это с неизбежностью приводит к возникновению различных семантических полей. Отсюда следует, что в одном случае бухгалтеры отождествляют баланс с инвентарем, в другом выводят его из сальдо счетов Главной книги. Но чтобы понять баланс и проникнуть через это понимание в лабиринты и смысл написанного текста, текст должен быть расчленен на составляющие его элементы. По этому поводу прекрасно сказал П. Рикер (р. 1913): «...размышлять о значении — значит определенным образом разрушать понятие (курс, авт.), вскрывать его мотивацию» [Рикер, с. 337J. Эта мотивация позволяет выделить опорные, наиболее значимые понятия. При этом анализируемый текст, как мы видели, относительно фактов хозяйственной жизни представляет собой многослойную конструкцию, и выделение спорных понятий идет последовательно, слой за слоем, имея в пределе практически истоки проблемы. При этом деконструкция предполагает и элеме- нирование знаковой формы проблемы от ее содержательной части. Совершенно очевидно, что, рассматривая какую-либо проблему, скажем, ту же проблему бухгалтерского баланса, или оценки, или проблемы самого факта хозяйственной жизни, мы сразу же увидим, что в основе баланса лежит двойственное представление имущества. Прежде всего, он как следствие инвентаризации демонстрирует актив предприятия. Но этого оказывается недостаточно, и представление этого же имущества «опровергается» заменой вещей и вещных прав набором обязательств. В определении оценки лежит или цена покупки, или цена продажи, в основе факта лежит его юридическая и экономическая природа. Совершенно очевидно, что в каждом слое факта вырабатываются свои основания для своих управленческих решений.

И тут необходимо подчеркнуть еще одно обстоятельство — метафоры (символы) не должны заменять реальную жизнь: например, дебет и кредит — это только инструменты описания хозяйственных процессов, но при всем желании сами по себе они не могут полностью и адекватно их описать. И очевидно ясно, что между бухгалтером и хозяйственной жизнью стоит информационный многослойный текст. Только проникновение в его тайны, прежде всего, в осознанные или неосознанные интересы авторов, составляет содержание экономической работы.

И теперь мы можем прийти к самым крайним выводам, в сущности, смыкаясь с Перроном (376—270 до н.э.): «Попытка придать тексту смысл просто-напросто уничтожит все другие смыслы, которые тоже имеют право на существование, а также воспрепятствует созданию будущих интерпретаций. Любое существующее значение, которое мы стараемся навязать тексту, будет всего лишь иллюзией» Щит. по: Стретерн, с. 67]. Смысл сказанного, конечно, не в том, что все непознаваемо и что выдается за познанное, смысл в том, что даваемые интерпретации, как правило, равноценны, но одни раздвигают границы познания, другие сужают их. Не случайно Н. Бор (1885—1962) считал, что «Истина заключается в объединении антагонистических, но вместе с тем и дополняющих друг друга понятий» Щит. по: Морен, с. 14J. Вспомним парадокс, согласно которому основные средства, взятые в аренду, предполагается учитывать за балансом, ибо с юридической точки зрения они не являются собственностью фирмы-арендатора. Напротив, с экономической точки зрения они должны быть показаны на балансе арендатора, ибо нет разницы между двумя работающими и создающими фирме доход машинами, если одна из них — неотъемлемая ее собственность, а вторая только арендована. В первом случае проблема учета сужается, во втором — расширяется. Но сама по себе она продолжает присутствовать, и решение ее остается не за тем, кто прав, а за тем, у кого больше прав, так как она входит составной частью в компетенцию законодателя, особенно если он не чужд науке.

Но законодатель, даже не чуждый науке, предписывает бухгалтерам определенные правила. Это мистика учета, его обряд. Практик должен его свято выполнять, но, по крайней мере иногда, де- местифицировать. Дело в том, что накопленный опыт, имеющиеся знания, врожденные качества искажают в мозгу человека истинное положение дел и мешают адекватному пониманию окружающих явлений. Поэтому остановить цепь почти всегда противоречивых и уточняющих определений практически, да и теоретически невозможно. «Когда кажется, что вот-вот все кончается, тут-то все сызнова и начинается» (Б. Грасиан). И тут вспоминается старый классический пример: «...как будто бы стоишь перед развернутым веером. У ручки радиусы веера так тесно жмутся друг к другу, что как будто бы составляют одно целое. Но по мере того, как глаз продвигается вверх к окружности, он видит, как радиусы постепенно удаляются один от другого и как будто бы принимают совершенно различные направления. Но все-таки они окончательно не разлучаются друг с другом. Ибо по мере того, как они отделяются один от другого, между ними развертывается некоторая общая им всем ткань, которая устанавливает между ними связь, новое единение, такое же прочное (если не более прочное), как искусственное единение их у ручки веера» [Жид, с. 485—486]. И тут возникает еще одна проблема: считать ли исследовательской программой ручку веера или каждый его радиус? И ответ, думается, должен быть таким: если речь идет об одном и том же временном отрезке, то программой должна выступать «ручка», а если пользователи бухгалтерских данных рассуждают о целях, относящихся к разным временным отрезкам, то тогда каждый «радиус» должен пониматься как следствие программы.

Все сказанное имеет огромное практическое значение, ибо именно с помощью такой программы выделяются базовые элементы кажущейся бесконечности. Прервать ее следует в момент, когда апперцепция воспринимающего человека оказывается достаточной. В сущности, в этом весь смысл «Фауста»: «Остановись мгновение, — ты прекрасно». Но приказ на остановку всегда отдает бухгалтер, и именно тут возникает понимание относительности познания по отношению к познающему субъекту. Новым тут является то, что «...непознаваемость вещи доказывается на основании соотношения ее не только с бесконечным множеством других вещей, но и с человеческим субъектом» [Лосев, с. 37], т.е. знание каждого отдельного человека ограничено его личным опытом, образованием, характером, интересами и даже наследственностью. Очевидно, что «набор этих факторов и их соотношение будут у каждого человека различными» [Фоллесдаль, с. 149]. При этом «Человек всегда выбирает то, что является для него наилучшим, или, точнее, то, что, как он полагает, является для него наилучшим» [Там же, с. 149].

В современной философии такой подход получил развитие в эписмемологическом скептицизме Ч. Д. Броуда (1887—1971). Он предполагал выделять объект суждения — А и апперцепцию — совокупность возможностей понимания объекта человеком — X. Как следствие возникает Х(А) — результат, который кажется отражением А. И если бы у всех людей была одинаковая апперцепция, то не было бы оснований для скептицизма. Однако у других людей представления не X, a Y или Z. Следовательно, их теоретические построения составят не Х(А), a Y(A) или Z(A). Все результаты не будут адекватны [Никитенко, с. 154—155]. Так, скажем, одни (X) понимают прибыль как прирост чистых активов, другие (Y) — как разность доходов и расходов, третьи — как прирост капитализации фирмы (Z). Так вырастают разные теоретические построения, каждое из которых несет свои достоинства и недостатки. В целом решить проблему можно, только сводя X к Y и/или Z. Это прежде всего психологическая задача для будущих времен, ибо то, что для одного Альдонса, для другого — вечная Дульсинея. А в реальном времени люди разные и сообщества людей тоже разные. Отсюда в учете существенное значение приобретают экономическая антропология и профессиональная этика. Очень мудро начинает свою статью В. Т. Рязанов (р. 1949): «Экономические школы в своих методологических основаниях — явно или неявно — используют определенные представления о человеке, его природе и особенностях поведения» [Рязанов, с. 3]. Многие не догадываются, но в основе практической бухгалтерии тоже лежит высокая мораль и ясный ум. Как учил И. П. Павлов (1849—1936), «...настоящий ум — это есть ясное, правильное вйдение действительности» [Павлов, с. 129J. И вот тут-то и возникают две опасности: первая состоит в том, что степень адекватности понимания действительности у людей не одинакова, а вторая — слишком часто является соблазн истолковать ее в свою пользу, что обусловлено множеством причин, главная из которых — интерес. Прекрасно сказал по этому поводу Э. М. Сиоран (1911 — 1995): «Сама по себе всякая идея нейтральна или должна быть таковой, но человек ее одушевляет, переносит на нее свои страсти и свое безумие... совершается переход от логики к эпилепсии... Так рождаются идеологии, доктрины и кровавые фарсы» [Сиоран, с. 14]. И добавим от себя: теории бухгалтерского учета.

Чтобы «кровавых фарсов» было меньше, а бухгалтерские теории дополняли друг друга, необходим скептицизм. Изначально скептицизм — это врожденное качество недоверчивых людей. Но когда человек понимает опасность того, что его скептицизм может на деле обернуться тем же догматизмом, он начинает четко различать, что в его интеллектуальном мире основано на знании и что — на вере. Экономическая наука предполагает только знания, и вне скептицизма она невозможна, напротив, прикладная экономика и вся хозяйственная практика построены на жестком догматизме, когда, как писал С. Н. Трубецкой (1862—1905), «всякое убеждение сводится, в сущности, к иррациональной, субъективной привычке» [Трубецкой, с. 513]. Вот хороший пример, бухгалтерия делится на теорию — счетоведение и практику — счетоводство. Последнее все основано на животной вере счетоводов в животворящую силу определенных догматов, воплощенных в рабочих инструкциях. Именно инструкции создают впечатление правильности данных бухгалтерской отчетности, и поэтому миру так нужен бухгалтерский скептицизм, помогающий «очистить сознание от иллюзий» [Сантаяна, с. 9].

Этому способствуют три важных вывода, которые исходят из того, что скептицизм — это лучший метод демистификации учета:

  • 1) теоретические построения многообразны, и нельзя, не впадая в догматизм, утверждать, что только одна какая-то теория, в нашем случае слой, правильны. Так же бессмысленно задавать вопрос: какая теория правильная, а какая нет? Все зависит от великих критериев верификации и фальсификации;
  • 2) многообразие построений должно быть связано с постоянной деконструкцией изучаемых категорий. Именно этот прием позволяет существенно по-новому взглянуть на привычные нам проблемы;
  • 3) в науке и в жизни следует четко различать истинность теории и условия ее применения. Капитализм в его классических формах оказался очень продуктивен для многих стран Западной Европы, Северной Америки, Японии. Но он же оказался, скорее всего, деструктивным для стран Латинской Америки, Африки и многих азиатских народов.

Однако капитализм капитализмом, но и бухгалтерский учет, сложившийся в одной стране среди одних людей, не может быть адекватен бухгалтерскому учету страны другой и других людей. И анализируя чужой опыт, мы должны больше думать не о правде ответов (следствиях), а о правде вопросов (причин).

Отсюда общий вывод: правильность любых утверждений, представленных в тексте, оправдывается средой их реализации. Чем меньше их адекватность, тем бессмысленнее практическое значение теории и ее утверждений и, наоборот, чем выше степень их адекватности, тем эффективнее теория и ее утверждения. Чем больше адекватности, тем меньше скептицизма. С социологической точки зрения основу общества составляет человек. Люди разные. И у разных людей преобладает разная апперцепция. Именно поэтому и то, что для одного социума прекрасно, для другого более чем сомнительно, «то, что для русского хорошо, то для немца смерть». И наоборот. Следовательно, человек, склонный к скептицизму, который следует известному лозунгу К. Маркса: «Подвергай все сомнению»[1] [Воспоминания, с. 275J, понимает, что нет ни в науке, ни в жизни раз навсегда данных трафаретов истинности, критерии размывают ее границы. «Обманывать себя, жить иллюзиями и умереть, заблуждаясь, — вот чем занимаются люди» [Сыо- ран, с. 20]. Но, к счастью, не только этим.

Это и есть спокойный скептический взгляд на экономическую науку и хозяйственную жизнь.

С признанием скептицизма в реальную жизнь проникают подлинная мудрость, толерантность и бесконечная доброта. Следовательно, скептицизм, сочетая разум с надеждой, делает людей вообще, а бухгалтеров в особенности — счастливыми.

Беда скептицизма и его носителей — скептиков в том, что они видят проблемы, но зачастую не знают, как их решить. Однако если вдуматься, то теория, давая анализ проблем, и не должна что- либо решать. Решения принимают люди при свете разума, теории и скептицизма.

Итоги

Бухгалтерский учет как практическая деятельность (счетоводство) мистифицирует содержание информационных процессов. Теории двойной записи активно используются в этих целях. Особенности профессиональных языков и апперцепция пользователей бухгалтерской отчетности только усиливают процесс мистификации. Более того, «всем известно, что ни о чем нельзя сказать настолько точно, чтобы смысл сказанного нельзя было бы извратить» (П. Абеляр). И возникает главный вопрос: «Как быть?» Ответ на него очевиден: решение проблемы надо искать в скептицизме как методе демистификации данных бухгалтерского учета. В этом случае вместо веры в Истину мы получаем много истин и они помогают понять всю относительность решений, которые мы вынуждены принимать, ибо «легко думать, но трудно быть» (Ф. Ницше).

Светлые мысли есть, ей Богу!

М. Е. Салтыков-Щедрин

  • [1] Беда последователей К. Маркса, да и его самого в том, что они нс подвергли сомнению сам марксизм. За него и за них это успешно выполнили другие, в результатемарксистская политическая экономия, несомненно, приобрела статус науки.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>