Полная версия

Главная arrow Литература arrow Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Портретная галерея Л.А. Авиловой

Мемуарное начало находит выражение в портретистике. Л.А. Авиловой представлены эскизы, зарисовки типов, в которых часто присутствует анекдотичность (см. сознание своего ничтожества в самооценке Авиловой: "...где мне теперь, несчастной, браться за серьезное! Вот записывать анекдоты - это я могу..."[с. 248]) (идущая от Пушкина традиция). Сохраняется она и в описании петербургских литераторов. Персонажами становятся те, с кем Авилову объединяли общие литературные интересы: редакторы, писатели, журналисты. Л.А. Авилова довольно тесно общалась с представителями литературных кругов Петербурга 90-х - начала 900-х годов и имела возможность наблюдать их как на официальных встречах, так и в кругу семьи. Но Авилова выступает как разочарованный свидетель. Еще в Москве, на Плющихе, она мечтала попасть в этот круг, однако не нашла того, что искала. В описаниях Авиловой преобладает первое впечатление, которое потом разворачивается в описание портрета, характера, типа. Эти описания фрагментарны, не законченны, но они вписываются в сюжет становления писательницы - от первой публикации и получения первого гонорара до несостоявшейся постановки написанной ею пьесы.

Наряду с анекдотичностью (эпизод со Стасюлевичем [с. 247], эпизод передачи Чехову записки, вместо которой он взял гривенник, и т.п.) в портретах созданной Л.А. Авиловой галереи присутствует театральность (разыгрывание каждым какой-то роли).

Представление Авиловой о красоте может быть реконструировано из сопоставления двух мужских портретов. Н.А. Лейкин "был очень маленького роста, хромой, с очень толстым носом и толстыми искривленными губами. Только глаза были недурны: темные, живые, добрые. Волос надо лбом было очень мало" [с. 233]; "Ясинский был великолепен! С великолепной шевелюрой и густыми бровями, большой, грузный" [с. 236]. Важнейший критерий личности для Авиловой - талантливость: таланту, как она считает, можно простить "некрасивость", но не наоборот. Признавая несомненный талант Лейкина, она подчеркивает его способность поддерживать длительные отношения.

У Л.А. Авиловой портрет конкретен и в то же время субъективен, и причина этого, как нам представляется, во взгляде на портретируемого "через Чехова". Особенно остро это ощущается в комментариях к портретам. Авилова отмечает "комическое" несоответствие внешности Лейкина (маленький рост, хромота, искривленные губы) и его "внутреннего самоощущения": "Вся его беда была в том, что он, удивившись и поверив себе, уж не видел границы своему величию и уже считал естественным громко заявлять: "Чехов написал рассказ... Хорошо написал, но не посоветовался со мной, а я бы ему сказал, как надо. Было бы гораздо лучше!" [с. 234]. Этот портрет известного в свое время писателя, издателя юмористического еженедельного журнала "Осколки" насыщен бытовыми подробностями, создающими образ человека, поведенческий принцип которого - возведенная в абсолют Нелепость, Алогизм: перед гостями он рассуждает о том, что зубы болят "только если их чистить" и руки после работы на огороде мыть не нужно, т.к. навоз не грязь; а потом с "сосредоточенным видом рассказывал о том, какой он полезный общественный деятель и какое значение придается каждому его слову в думе" [с. 233]. Его жизнь - это "разыгрывание" собственных рассказов. Ироничный тон повествования создает подтекст, содержащий оценку (маленький нелепый человек, страдающий манией величия) и намекающий на мотивы "болезни" (комплекс неполноценности).

Бесталанность некоторых знакомых литераторов совершенно очевидна для Авиловой, поэтому, рассказывая о них, она даже не удостаивает их портрета, достаточно указания на чей-то жест или впечатление от творчества: "...его (Минаева -Е.Ш .) поэзия_не трогала меня <...> хотел пожать мне руку, но споткнулся, крепко наступил мне на ногу и икнул" [с. 232]. "Тихонов был болтлив прежде всего, и все его произведения были сплошной болтовней <...> Как-то впоследствии я увидела в Ниве главу романа Тихонова "Разлапушка и Ехидна". Просмотрев ее, я убедилась, что это была повесть его семейной жизни <...> Сделал гадость и описал ее" [с. 238].

"Неинтересный поэт" (и писатель) описывается мемуаристкой кратко, схематично, оценочно. "Неинтересность" личности (особенно "на фоне Чехова") может привести к возникновению портрета-шаржа: "Гнедича звали Петр Петрович, и он был похож на петушка <...> Петр Петрович был напыщен, нелюбезен, неинтересен и больше всего на свете боялся, чтобы к нему не обратились за протекцией" [с. 236]. Гнедич "похож на петушка" не из-за внешнего сходства, а из-за своих личностных качеств, а это для Авиловой главное. Восприятие и изображение оказываются подчиненными этическому, выработанному, по собственному признанию Авиловой, под влиянием Чехова: "Для меня было несомненно, что он воспитал меня, что он помог мне разобраться и утвердиться во многом. Рассказать о том, как это произошло, я бы не могла" [с. 181].

Отрицательная оценка В.А. Тихонова связана и с убеждением Авиловой в том, что не весь биографический материал может служить "материалом" литературным - в этом и ее нравственные убеждения, и женская брезгливость. Этим же обусловлено ее представление о "чистоте" и "чистоплотности". Не зная имени соседки по чайному столу, Авилова упоминает о ее "невероятно грязных руках" [с. 234]. Чистота физическая связана с нравственной (см. описание жены В.А. Тихонова): "Худа и бледна была эта Анна Ивановна до безобразия. Во всех торжественных случаях на ней было светло-серое платье с белыми отворотами воротника, но она была так неряшлива, что сейчас же насадила пятен и на серое и на белое, и с каждым разом этих пятен прибавлялось все больше и больше. Несчастная она была женщина!" [с. 237].

Этот портрет следует отнести к традиционному, очевидно, для данного вида литературы типу - портрет- биография. В интонациях рассказа о незаконной, т.е. не венчанной жене, имеющей двух девочек, которую бьет муж (писатель), ощущается не столько сочувствие, сколько осуждение как физической, так и моральной "запятнанности". Критерием здесь является и этическое, и эстетическое. Это чеховское "в человеке все должно быть прекрасно" и его взгляд на брак, высказанный однажды в разговоре с Л.А. Авиловой: "Если бы я женился, - задумчиво заговорил Чехов, - я бы предложил... Вообразите, я бы предложил ей не жить вместе. Чтобы не было ни халатов, ни этой российской распущенности...и возмутительной бесцеремонности" [с. 129].

В мужских портретах основной критерий - талант, в женских - ум, и если женщина глупа, мемуаристка этим определением исчерпывает все описание: "жена у него (Гнедича - Е.Ш.) была необычайно глупа. Я редко видела таких глупых женщин" [с. 236]; "помню <...> писательницу-старуху с двумя красивыми глупыми дочерьми" [с. 237]. И, разумеется, в женских портретах Авилова наиболее субъективна. В эпизоде, посвященном актрисе Лидии Борисовне Яворской не только женская пристрастность, но и "чеховский код". "Яворская... Нет, не хочу о ней писать. Она была в Москве на гастролях. Кажется, и сейчас еще здесь. Неужели еще не старая? Ведь она приблизительно моего возраста. А хороша бы я была на сцене в роли Фру-Фру или что она там играет ? " [с. 251]. Л.Б. Яворская была моложе Л.А. Авиловой на семь лет, "в 1901 г. открыла в Петербурге Новый театр, где ставили пьесы Горького, Чехова, Толстого" [ПСС в 30-ти т. Письма. T.V, с. 662]. Столь язвительная характеристика (сравнение с героиней популярной в 70-х годах XIX в. французской мелодрамы, имя которой использовано Л.Н. Толстым как кличка лошади Вронского в романе "Анна Каренина" [с. 328]) объясняется, на наш взгляд, не угасшей с годами ревностью Авиловой: считалось, что Чехов увлечен Яворской[1]. Л. А. Авилова уходит от описания внешности Яворской. Из трех функций портрета - пластической, характеристической и функции моделирования читательского восприятия - она явно предпочитает две последние. При этом через отбор деталей портрета, интонацию и прямые оценки открыто навязывает читателю собственное отношение к портретируемым.

Портреты сопровождаются авторскими размышлениями о писательском труде, о роли писателя в обществе, о соотношении таланта и личности, в результате которых создается идеал писателя - А.П. Чехов.

Предупредив о том, что "московские отдельно", Л.А. Авилова, говоря о петербургских писателях, постоянно в какой- либо связи упоминает о Чехове. Вместе с тем, как бы завершая свой "беглый обзор", Авилова исключает Чехова из этого ряда литературных портретов: "О нем искренне я вспоминать не могу и не хочется" [с. 253]. Чехов оказывается не "московским" и не "петербургским", он стоит над всеми и является для Авиловой воплощением талантливости, интеллигентности, порядочности и эталоном писателя. Именно этими размышлениями вызван ее горячий монолог в мемуарах: "Как растяжимо слово "писатель"! И как много было, есть и будет таких "писателей", к которым это понятие подходит, как к корове седло. Люди, к которым не чувствуешь не только уважения, но и доверия, а присвоено им то же звание, что и учителю, пастырям наших душ, носителям священного огня. Чехов говорил, что у писателей сердце (физическое) всегда не совсем нормальное. Я была рада этому утверждению. Эта ненормальность доказывала бы, что это действительно избранники, взявшие на свои плечи ношу мира" [с. 236]. Прочих же Л.А. Авилова предлагает называть "писаками".

Чехов - центр мемуаров, структурный и эмоциональный. В подтексте рассказов Авиловой о литературных знакомых ощущается соизмеримость с чеховским этическим идеалом, которая реализуется в описании, в интонации и т. д., что и составляет чеховский код. Л.А. Авилова не раз повторяет чеховские слова о том, что у нее "врожденная, не прописная нравственность" [с. 142, 192]. В воспоминаниях происходит идентификация ее литературного окружения с позиций врожденной нравственности, которую отметил в ней Чехов, и вообще врожденного, природного. В каждом есть человеческое, естественное и артистическое, Авилова ясно видит его меру - через Чехова.

Вынося отдельно имена Чехова - Горького - Толстого, Л.А. Авилова пытается понять, в чем их величие - возможно, в отказе от игры.

Описывая своих петербургских знакомых "на фоне Чехова", Авилова в мемуарах "Чехов в моей жизни" набрасывает лишь несколько эскизов: "непривлекательная голова Суворина" [с. 122]; "Прасковья Никифоровна, нарядная, сияющая и, как всегда, чрезвычайно радушная" [с. 131]; "у нее была манера хохотать во все горло" [с. 135]. Принцип Л.А. Авиловой - дифференциация персонажей по отношению к Чехову. Мемуаристка не считает нужным называть имя и описывать внешность соседа за юбилейным столом, сказавшего Чехову, что его рассказ - "конфетка". И литераторы, многие из которых описаны в [Петербурге], в мемуарах, посвященных Чехову, становятся безликой массой: "Шли мужчины и женщины, много знакомых, много незнакомых, и я с тоской думала о том, какой скучный предстоял день" [с. 122]. До тех пор, пока эта толпа индифферентна по отношению к Чехову, мемуаристка ее не замечает; но когда толпа начинает осуждать его творчество (на премьере "Чайки"), "литературножурналистская братия" превращается в "звериные хари" [с. 150, 152].

Во время первой встречи с А.П. Чеховым Л.А. Авилова увидела то, что и должна была увидеть в представленном ей мужчине молодая женщина: "глаза с прищипочкой" и отсутствие заботливой женской руки ("воротник хомутом и галстук некрасивый"). Но и в дальнейшем, выстраивая сюжет как реконструкцию своих встреч с Чеховым, Авилова уходит от подробных описаний. Остаются характерный жест, глаза, голос - толстовский прием повторяющейся детали. Характерный чеховский жест - откидывание волос со лба - у Авиловой не пластический, а психологический, выражающий состояние внутреннего дискомфорта. Например, в эпизоде юбилея "Петербургской газеты": "Антон Павлович вставал, откидывая волосы, слушал, опустив глаза, похвалы и пожелания. И потом садился со вздохом облегчения"[с. 124][2]. Поэтому этот жест появляется в "романе" как реакция на ее признание в любви на маскараде: "Ты не веришь мне? Дорогой мой!

Он откинул прядку волос со лба и поднял глаза к потолку.

  • - Ты не веришь? Ответь мне.
  • - Я не знаю тебя, маска" [с. 146].

В следующем эпизоде в контексте чеховского рассказа "О любви" (Анна Алексеевна, когда Алехин ронял что-нибудь, "говорила холодно: поздравляю вас" [с. 171]) происходит переадресация этого жеста Алехину: "Я помню, как я "поздравила" его, когда он один раз уронил свою шапку в грязь. Ему, вероятно, вздумалось откинуть по привычке прядь волос, и он махнул рукой по шапке" [с. 171].

Выражение лица и глаз Чехова также прочитывается Авиловой в контексте ее "романа": во время встреч в Москве, в клинике, "милое лицо на подушке и темные, ласковые, зовущие глаза" [с. 166-167], а при последнем прощании в вагоне он взглянул на нее "строго, холодно, почти сердито" [с. 180]. У Авиловой это выражение страдания: "его строгое, холодное, почти злое лицо, когда он повернулся ко мне, чтобы проститься, было совершенно такое же, как несколько лет назад, когда он сидел у меня и говорил: "Я вас любил. Знали ли вы это?" Я тогда испугалась его "ненавидящих" глаз. А он страдал. И в вагоне страдал" [с. 185].

В мемуарах появляются еще два описания Чехова, хотя в реальной жизни Авилова с Чеховым больше не встречалась: "прочитанное между строк" в его последнем письме Л.А. Авиловой (1904 г.), где Чехов задается вопросом "заслуживает ли она, жизнь, которой мы не знаем, всех мучительных размышлений, которыми изнашиваются наши российские умы", и Авилова представляет, "что он горько, презрительно улыбается" [с. 187]; и услышанное от случайного попутчика, видевшего его вместе с женой.

Портрета О.Л. Книппер как такового в мемуарах Л.А. Авиловой нет. Упоминание о ней сопровождается мотивом "странно", а впечатление, ею производимое, передается безымянным членом Союза писателей (безымянность - знак многоликой толпы, носительницы слухов)[3]:

"-...был у Чехова <...> Видел и его жену. Артистку Книппер.

- Понравилась?

Он сделал какой-то сложный жест рукой.

- Артистка. Одета этак... - опять жест. - Движения, позы... Во всем, знаете, особая печать. Странно, рядом с Антоном Павловичем. Он почти старик, осунувшийся, вид болезненный... На молодожена не похож" [с. 183].

Внутренняя логика авиловского текста требует именно такого портрета: рядом с другой женщиной Авилова не могла представить его иначе. "Странный брак" (по словам Н.А. Худековой, "ужасно странная свадьба", "не брак", а "какая-то непонятная выходка" [с. 182, 183]) прочитывается Авиловой, с одной стороны, как "неравный", с другой, - как "замещенный". Ретро-экскурс, воссоздающий эпизод из прошлого (они с Книппер вместе играли в спектакле "Странное стечение обстоятельств"; Авиловой режиссер Рощин-Инсаров прочил блестящую артистическую карьеру, а Книппер была "незаметной, застенчивой и молчаливой молодой девушкой" [с. 184]), отдает болью. Та и другая играли в одной пьесе героинь с одним и тем же именем - Софья Андреевна (имя жены Толстого как знак будущей судьбы, для одной обернувшийся замужеством, для другой - амплуа писательницы-мемуаристки). Боль о несостоявшемся и вызывает столь резкую оценку личности Книппер: "Как Книппер она дала и получила достаточно. Как Чехова ... не знаю" [с. 190].

Мотив актрисы у Л.А. Авиловой, объединяющий несколько персонажей (Яворская - Книппер - Авилова), имеет общий архетип "молодая девушка" и "известный писатель", определяющий сюжетную линию "Чайки"[4].

Наличие автопортрета не характерно для мемуаров. Скорее это качество, присущее психологическому роману (повести и т. д.). Л.А. Авилова строит повествование так, что читатель видит ее чужими глазами, портрет возникает как бы на пересечении различных "взглядов": С.Н. Худекова ("Позвольте, Антон Павлович, представить вам девицу Флору" [с. 117]); мужа ("Взгляни на себя в зеркало, - сердито сказал он. - Раскраснелась, растрепалась. И что за манера носить косы! Хотела поразить своего Чехова"[5] [с. 119]); безымянного сплетника ("Я никогда не видел вас такой оживленной." [с. 125]); и наконец М. Горького, Л.Н. Толстого и А.П. Чехова.

"Взгляды" на свою внешность Горького и Толстого Авилова "конструирует", исходя из собственных представлений о них: "Я отдаю себе очень ясный отчет: почему Горький ко мне приехал? Почему он горячо и много говорил? Да просто потому, что я тогда была молода и я ему понравилась. Будь я умней в десять раз, талантливей в сто крат, но будь у меня очки на носу и закрученная косичка на затылке, никаких Горьких у меня бы не бывало" [с. 252]. Возможно, это и влияние мужа, говорящего ей: "Не принимай всерьез своих успехов. Ерунда! Будет только смешно, если ты о себе вообразишь. У тебя счастливая наружность, вот и все!" [с. 243] (мотив "Попрыгуньи"). Толстой же отнесся бы "еще лучше, еще внимательнее и теплее", "будь у меня очки и косичка" [с. 252].

"Чеховское" видение себя Авилова реконструирует из чеховских произведений, в которых содержится его предполагаемый ответ ("привыкла угадывать многое между строк" [с. 170]). Так, воспринимая рассказ "О любви" как "художественную оценку своей личности" [с. 170], Авилова описание внешности Анны Алексеевны Луганович ("мои инициалы") относит на свой счет: "У нее недавно родился ребенок, она молода, красива и производит на Алехина сильное впечатление <...> У меня тоже был маленький ребенок, когда мы познакомились с Антоном Павловичем" [с. 170] (значит, произведенное ею впечатление тоже было сильным). Таким образом, портрет и детали биографии героини чеховского рассказа включаются в текст мемуаров и становятся автопортретом.

"Психологический" роман идет под знаком "Чайки"[6]. Объяснение в любви - разыгрывание "сюжета для небольшого рассказа" - построено как монолог во время встречи, случившейся спустя несколько лет: "Вы сегодня не такая, как раньше. Вид у вас равнодушный и ленивый, и вы рады будете, когда я уйду. Да, раньше...помните ли вы наши первые встречи? <...> Я любил вас.

<...> Вы были красивы и трогательны, и в вашей молодости было столько свежести и яркой прелести. Я вас любил и думал только о вас. И когда я увидел вас после долгой разлуки, мне казалось, что вы еще похорошели и что вы другая, новая" [с. 139].

Выстраивается следующий ряд: "текст" жизни - чеховский текст - текст мемуаров, как, например, в подтексте диалога в московской клинике: "Вдруг Антон Павлович окликнул меня:

  • - Лидия Алексеевна! Вы похожи на гастролершу! - громко сказал он.
  • - Это платье - Чайка, - смеясь, сказала я" [с. 160].

Эпизод интерпретируется двояко: а) прочитывается как

сюжет чеховской драмы (Авилова - Нина (Ниной она назвала свою дочь)); мотив актрисы (Авилова играла в любительском спектакле (писательница-дилетантка)); б) готовит мотив несостоявшегося счастья (Чайка обернулась наседкой). Одна из версий Авиловой, почему оборвалась переписка с Чеховым, - "то, что, возможно, после бессонной ночи в вагоне я была неавантажна, неинтересна, некрасива? Возможно еще, что, окруженная детьми, багажом, у меня был вид самодовольной наседки?" [с. 181].

Объяснения эти чисто женские, но в воспоминаниях о юности, уточняя и детализируя свой автопортрет, Л.А. Авилова определила себя следующим образом: "прямо неистово - женщина", и в ее понятие "женскости" входят "романы, всякие чувства, поэзия, красота, мечта и еще... нужно писать изнутри, писать до самозабвения, до слез, не умом, а всеми этими чувствами, мечтами, такой уже знакомой мне печалью и вечно сияющей надеждой" [с. 219].

В подробном, даже несколько натуралистическом описании "своей наружности", которой она была "недовольна", критерием является романтический идеал, что, очевидно, обусловлено "литературным" восприятием жизни: "Надо бы иметь прекрасные глаза. У меня были - какие-то ореховые, желтоватые и небольшие. Цвет лица ужасный: я хотела бы быть бледной, а у меня были ярко-розовые щеки (мотив "Душечки") и посреди каждой щеки белое пятно ближе к уху. Нос неправильный, зубы неровные. Очень хороши были только волосы" [с. 219]. Но этот портрет за рамками "романа" Л.А. Авиловой, в который он не вписывается[7].

  • [1] ЩмскаршкАвилсш "два оси" Чехева Явсрсисй и какое-товремя .тли;и, чгоаimtiрп шъое а Явсрскую [с.147-148].
  • [2] Ср. с возникшим у Авигквой "ввднием" во время премьеры "Чайки": "Ему былэ хоращ кода сн гиал. Он самраоскавал мне об зкм<. .на един мсяувцг^ифтгащиАтдааПжювищгвдрушписью со свесившейся грщ<ЩвтоснаЛбу' [с 150].
  • [3] См эгеоод с ваяикновеиисм сплетни об "^всое" Авиловой:' Кжей-то услужливый приешь раосгазал Мише, что ввечф ю&гея Анкн Павлович кушл со своей компанией в ресторане; был пьян и говорил, что решил во что бы то жС1аюз№ШЕн^дс&ш?яражц0,жшшься''[с 125].0ствемсш>1т:СаЕШвИЛГлашиАруа(Мо1тмсшь1врухкш>кша<шгра?пджй[Х1таи1*1Х1Хвека)//сЙте1ГЮГ№ш<РЕшуки-2000-№3-С51.
  • [4] Вотикасг прсагюгшснис; иго к традицию шывааым прогогашм Нины Зфснной (Лика Мизтнова, ДБЯвсраш)иш<жяоснованияо1Н0стииЛА Авилову.
  • [5] Чех® впервые вдагАшгау с кшми: 'kxbf'-ymi-noB^mre-cipoviJKmc плоить и«хгшого пи-сакщ"косы” - нити - вышивание (пигние роииов) В письме от 15 фе^таля 1895 г. Чехов твсгсйчиво авмуэг ей тишьрол^шписшшйищшЧехсву,дсш<га'^вписа1ь,авь1швапьтбуиаге".ф.уП}ш<инавнэскстеннсм''Всманевп№ьл№"обуг$щзирс&0нисге: ' Пуль® гостарда канте вьшиваег ноа>1е узоры"
  • [6] Ср. с основанным на материале мемуаров ЛА Авнлсвсй и переписки с Чековым наблюдением Н.С. Авиловой,догорая в сгатьес характерным назанисм "Ажлона и Чеков на фоне 'Чайки" i вина: "Она пыталась много легспуля"распугать юубок своих оп юта пай с Чековым", то до ка пе дней считала, что i отчего i те мотет с спим поделан* Воебыло на полутонах, га подтексте Как в пьосах Чехова, как сто ответ Лилит Алексеевне в пьосс 'Чайка" на полученныйбрелокшвсгречувмаскарале Даикаксй же доимой ответ, какая докхтащошитттяхмогдобьггомеж^лгимилрумялгсдаин связанными обстоятельствами и i от дои каких условиях не могущими соединиться?1 / Авилова Н.С. Антова иЧехсвтфаю'Чайки": [Кбиографии АП. Чехова]// 1^сскаяречь.-20О1.-№1.-СЗЗ.
  • [7] Ср. с описаниями ос оонрсмснникоа Так, ИА Бунин писал об Авиловой ".. .был высокий рост, прекраснаяжа юта п кхлъ, сложа ие; гфекраа ия р>сая коса. .В i кй вое <ьто овровапелы ю: голос, i ккогсрая ласта нивооь, вашичудесных офогол^бых пш..." [cl2J А по воспоминаниям племянницы НФ. Слраховой "она была ни на кого нспскажаОнхолиго,гшсритибьагоо!Ешоовоа111етак,как.фтуте,агсрал,т>гераз.лолуч11к!Ои&3те1фЕсави11аивсеунеебьшокрасивое" [с326].
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>