Полная версия

Главная arrow Литература arrow Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

"Психологический роман" Л.А. Авиловой

Колебания в определении жанра мемуаров Л.А. Авиловой связаны с двуединой природой заглавия - "Чехов в моей жизни". Первая часть его - "Чехов" - (установка на мемуарное начало) уравновешивается второй - "моя жизнь" (автобиографическое). В структуре заглавия обозначен чеховский принцип структуры сюжета - все смешано, как в русском классическом психологическом романе.

В мемуарах Авиловой ощущаются переклички с автобиографической трилогией Л.Н. Толстого. Читая "Детство и отрочество", она "поражается" сходству ситуаций, описываемых Толстым и имевших место в доме Страховых [с. 203]. Кстати, в дневнике 1852 года Толстой называет трилогию "мой роман" [Дневники с. 105]. Сходство мемуаров Л.А. Авиловой с толстовской трилогией наблюдается, в первую очередь, в организации сюжета. Он фрагментарен, рассчитан на достраивание читателем, воображение которого опирается на отдельные эпизоды, события, временные планы в повестях перемежаются. В трилогии Л.Н. Толстого точка зрения повествователя объединяет две, разведенные во времени, - так же у Авиловой. Повествуя о своих детских переживаниях, она оценивает их как бы со стороны, с позиции взрослого человека. Так, в рассказе "Горе" и в "Детстве" Л. Толстого описывается сходная ситуация - похороны отца. Состояния девочки очень напоминают описанные Толстым переживания Николеньки у гроба матери. Л.А. Авилова прибегает к тому же приему (остранения), наблюдая за собой как бы со стороны (раздвоение), фиксируя при этом безразличие, связанное с недоосознанностью происходящего, глубины трагедии, с осмыслением которой не справляется детский ум

(воспроизведение сиюминутного настоящего в подлинности переживаний и оценка этого переживания с временной дистанции).

Как и Толстой, являясь вожатым в путешествии по дому[1], Авилова перемежает пластику описания (в сюжете мемуаров) с "лирическими отступлениями". Автор, воссоздавая детское сознание, одновременно пытается проследить, как формировался характер. Так выделяются два центра - московский дом и усадьба. "Московское детство" ограничено Домом, поделенным на "верх" и "низ". Оппозиция верх / низ содержательна в контексте дворянского быта, культуры: она определяет отношения в московской дворянской семье. В доме Страховых эта иерархия специфична: живущие наверху (дети, бабушка, няньки) боятся тех, кто живет внизу. В доме живут по от века заведенным порядкам: одним можно кричать, другим нельзя не только возражать (что расценивалось как дерзость и удваивало вину), но и "предлагать вопросов". Главные мотивы рассказа о детстве - страх и замкнутость, связанные с пребыванием в тесном, душном пространстве, изолированность от внешнего мира. Господствовавшая в доме скука развила погружение во внутренний мир, мечтательность, а позднее - беллетристическое творчество и т.д.

Ущербность домашнего воспитания Авилова видит в появлении такого качества, как застенчивость - своеобразный футляр, от которого она всю жизнь стремилась избавиться.

Москва Авиловой напоминает Москву Островского, как бы отсылая к литературному источнику, оставшемуся в подтексте. В "московский текст" Авилова вносит свое: реалии быта (водовоз, бредущие по улице мимо дома стада коров), религиозность (поездки в монастырь к обедне), литературные мотивы (например, бедной невесты с Плющихи, отказывающей жениху, чтобы "насильно не втереться в богатую семью" [с. 217]).

Усадебный цикл Авиловой тяготеет к тургеневскому "Дворянскому гнезду" [с. 226]. Воспоминания об усадебном бытии не имеют связности - это не путешествие по усадьбе, не события, там происшедшие, а отдельные впечатления. В этих импрессионистических (как у Чехова) описаниях очень тонко воссоздано настроение: часто Авилова выбирает дождливые дни (очевидно, как наиболее располагающие к мечтательности).

Мемуарное начало в повествовании Л.А. Авиловой находит выражение во вписывании собственной биографии в контекст истории и культуры. Начало этого в осознании противоположности Москвы и Петербурга, провинции и столицы. Считая себя москвичкой (а это, в соответствии с устоявшимися представлениями, является, как ей кажется, недостатком), Авилова страдает от этой "провинциальности". По ее словам, живущая в Петербурге сестра "всегда возбуждала во мне чувства нежности и зависти. Рядом с ней я казалась самой себе слишком высокой, румяной и полной. Кроме того, я была москвичкой и только второй год жила в Петербурге. У нее бывали многие знаменитости: артисты, художники, певцы, поэты, писатели... А что представляла из себя я! Девушку с Плющихи..." [с. 116]. Рядом с изящной петербурженкой

Авилова страдает и от своей "провинциальной" внешности ("кровь с молоком"), и от отсутствия такого окружения ("знаменитости").

Оппозиция Москва / Петербург в мемуарах Авиловой [Козубовская 2000, с. 60-80] "обрастает" целым рядом частных противопоставлений, охватывающих сферы общественной и частной жизни: невежество / образованность, пассивность / активность и т.п.; но с другой стороны: чувствительность / рационализм, сдержанность; стыдливость / свобода проявления чувств, а также чеховскими ассоциациями. Плющиха Л.А. Авиловой - провинция в провинциальной по сравнению с Петербургом Москве, и, возможно, это в известной мере самоуничижение необходимо мемуаристке, чтобы отчасти объяснить и оправдать свой повышенный интерес к известному писателю (Ср. Заречная - Тригорин). Мемуарная ситуация "девушка с Плющихи и знаменитый писатель" задает два мотива, семантика которых могла бы быть определена следующим образом: "несостоявшаяся" и "запоздалая" встреча.

Эпизод юбилея "Петербургской газеты" развивает первый мотив. Сидя рядом с Чеховым, Авилова "вдруг" вспоминает о том, что еще в Москве приятель брата обещал познакомить ее с Чеховым: "Как я вас ждала! Еще когда жила в Москве, на Плющихе. Когда еще не была замужем" [с. 124]. В этом эпизоде явно обозначается пушкинская тема (в частности, из "Евгения Онегина"): "А счастье было так возможно..." Второй мотив возникает в эпизоде встречи в московской клинике в 1897 г., где, по словам И.А. Гофф, они пережили "свой девятый вал": "Ограниченное время, боязнь за его жизнь и его слабость освободили от всего, позволили обо всем забыть..." [Гофф 1981,с. 169]. Однако телеграммы от мужа ("выезжай немедленно") не дают продлиться этому опьянению, заставляют вернуться к семье: "Я отказала Антону Павловичу в его горячей просьбе: "...для меня"" [с. 165].

Эти две встречи вписаны в роман как два полюса, между которыми он развивается. Петербург несет семантику "холодного" ("Не люблю Петербурга, - повторил Чехов. - Холодный, промозглый весь насквозь" [с. 124]), "дурного" ("Не верьте тому дурному, что говорят о людях у вас в Петербурге"[2]), "недоброго" ("И вы недобрая: отчего вы не прислали мне ничего? А я вас просил. Помните? Просил прислать ваши рассказы" [с. 124], а Москва - "домашнего" (дом, в котором выросла Авилова, в Москве; в Москве живет и Чехов), "добросердечного", "сближающего" (найдя друг друга среди множества гостей на юбилее, они "стали говорить о Москве, о Гольцеве, о "Русской мысли")[3]. Смыкание двух мотивов ведет к тому, что Москва становится символом прекрасной, счастливой жизни (в подтексте - в Москве Авилова была свободна, и все могло быть иначе; в Москву уезжает вслед за Тригориным Нина Заречная, туда стремятся сестры) и одновременно несбывшихся надежд[4].

Исследователи (Н.И. Гитович, С.М. Садыги) отмечают ряд неточностей, умолчаний в мемуарах Авиловой. Не соглашаясь с выдвигаемым Л.М. Садыги обвинением Л.А. Авиловой в преднамеренной лжи, мы принимаем утверждение о том, что неточности не случайны, они являются "компонентом "романа" [Садыги 1993, с. 198]. Так, отбирая материал для мемуаров, создавая свой "психологический роман", Авилова умалчивает о несостоявшейся в Москве встрече с Чеховым (после того как она отправила ему брелок с зашифрованной надписью "Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее"[5]}), так как этот эпизод не вписывается в роман.

Принцип документальности в мемуарах Авиловой оказывается подчиненным требованиям жанра психологического романа. Вместе с тем Л.А. Авилова, создавая свои мемуары, беспокоилась о том, что они могут вызвать недоверие, и, узнав о гибели оригинала письма Алехина, адресованного ей, уничтожила, по ее словам, сделанную с него ее собственной рукой копию, чтобы "не возбудить подозрений", что "все обман, все ложь, все подделка, как письмо" [с. 318].

В мемуарах прослеживается параллелизм реальных отношений и ненаписанных романов, "героями" которых являются персонажи мемуаров. Эпизод второй встречи А. П. Чехова и Л.А. Авиловой на юбилейном обеде допускает двойную интерпретацию - "романтическую" и "бульварную". Мистическое "чувство давней близости", возникшее, по словам Чехова, при первой встрече с Авиловой, перерастает в мистификацию - "припоминание" подробностей их "давнего" знакомства [с. 123]. Возникает сюжет романа о влюбленных, погибших при кораблекрушении. Своеобразным сюжетом становится сплетня об увозе чужой жены (см. письмо Чехова Авиловой от 19 марта 1892 г.).

Творческие замыслы Л.А. Авиловой входят в мемуары через "чеховский сюжет" и обретают "чеховский" подтекст: она рассказывает Чехову свой сюжет - "любовь неизвестного человека" [с. 134] (насколько нам известно, этот пересказ Чехову и был его единственным воплощением), он же пытается убедить Авилову писать роман о том, как она "была влюблена в офицера" (ее первый жених был военным) или описать свою жизнь "искренно и правдиво". Чеховский творческий подход ("Не нужно вымысла, фантазии. Жизнь, какая она есть" [с. 134]) и авиловский (писать "с вымыслом") не совпадают, и намеченные в мемуарном повествовании сюжеты, в которых Чехову отводятся роли "кавалера", "доктора", "офицера" оканчиваются ничем, это оказывается мистификацией[6]. Чехов- "кавалер" не состоятелен - он не помогает даме "нести шлейф" и садится не там, где положено [с. 132-133]; "военный сюжет" ограничивается мечтами о густых эполетах и шутками в духе писем к Лике Мизиновой; Чехов-"доктор" отказывается лечить Авилову ("Я потребовал бы очень дорого... Вам не по средствам" [с. 180]).

В приглашении Авиловой Чехова к себе домой вечером на масленице, когда ее муж был на Кавказе, просматривается ситуация в духе ранних чеховских водевилей, оканчивающаяся, однако, лишь сокрушенными восклицаниями мемуаристки: "Что он мог подумать? Соблазняла его тем, что мы будем одни. Что он мог заключить?" [с. 141].

Чехов и Авилова открыто мистифицируют друг друга в маскараде (как и полагается). Чехов поворачивается спиной, чтобы не раскрыть ее тайну, когда Авилова подходит к зеркалу ("Я отвернусь: сними маску" [с. 145], но оберегает ее от посторонних глаз, как бы зная, кто она. Однако в ответ на признание Авиловой в любви Чехов ставит все на свои места: "Я не знаю тебя, маска" [с. 146].

Все мистификации (дама и кавалер, Алехин и Луганович и др.) выливаются в рассказ Л.А. Авиловой "Забытые письма" и "эпистолярный роман", внезапно обрывающийся: "Я написала ему. Он не ответил. Я написала вторично <...> Но и на второе письмо не было ответа <...> я написала в Ялту" [с. 180]. Завершается же "роман в письмах" последней мистификацией: Авилова пишет Чехову (уже после его женитьбы) от имени Луганович и получает ответ от Алехина.

  • [1] Подобное пугшкствие то дому у мемуарах 'Чеков в моей жили” (заисАинтоеею для Че<ста)[с 1351 ще мифотогеш дома нсжяаег мифологему пира См. сб этом подробнее: Ка^бсвская ГЛ ГЪили Пушюиа и'Чюскова<ийта<гл1У/Ку1ьтураитшл^^Пушкинз<ий сборник. СШ.-Салсра-Баргауп,2000. С. 6ФШ.
  • [2] №пюли АЛ Чехова ЛА Авиловой от 19 марта 1892г.
  • [3] Об оппозиции Москва / Петербург см.: Петербург и 'Петербургский тает русской литературы" (Введение в тему)//Топсрсв ВН Миф. Ртуал Символ. Образ: Изавдватя в области ми^хтштичоского: Игранное М, 1995. С259-365.
  • [4] СХсДерман АМосквавживниитпвсртесгаеЧеховаМ, 19=48.
  • [5] Из примечания НИ Гитович сщ^ец что в конце февраля 1895 г. ЛА Авилова приезжала в Москву и хотелавс1ре1иткясЧековьлуоч^1тигтеала^1увМежхово, но не получила огаега[ЧвВС 1986,с.650
  • [6] О поютии "жгсра1>р№1я мисшфикшия" см: КрасиловаНВ, Хомич ЭЛ К вогросуожгсрет^рной мспффади// Дипсгкультур Сбсрниктеясов межвузовского cavмера мж».к ученых/Подред ГЛ Ксе^бжкой. - Бардам199&С 33-36
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>